IV
От нечего делать я пришел в зоопарк. Зверей я тоже не видел, только пятна, и смотреть на них было совсем не интересно. Зато я смог пробраться в вольеры, мне никто не мешал. Пятна-звери меня не замечали, и я свободно гулял по их территориям, рассматривал, как они живут. Жили скучно — еда, вода, пространства мало, туалета нормального нет, убранства никакого... Но и им я завидовал, что довольно забавно. Они ведь видели друг друга, переговаривались хотя бы на примитивном уровне, а я даже кивнуть кому-нибудь был не способен.
В одном большом вольере я увидел огромное пятно. Видимо, это был слон.
Выйдя из зоопарка, я вдруг подумал: «Интересно, а как слон повел бы себя, если бы мог меня видеть? Замахал бы своим хоботом? Раздавил бы?»
Я сразу вспомнил, что у него — у этого пятна-слона — была там здоровенная кормушка с сеном в углу вольера. Если бы у меня возникла мысль как-нибудь изменить ситуацию — ну, как-нибудь, — я бы мог лечь перед ней, подождать, пока пятно-слон захочет есть.
Да, вот как я подумал. И именно в этот момент я вдруг услышал нечто невообразимо прекрасное. Оно выделялось на фоне любых других звуков, которыми был наполнен город, пронзало эту бархатную громаду, называемую тишиной, пролетало над крышами самых высоких домов, над ведущими неизвестно куда лестницами, над многочисленными детскими площадками, и устремлялось прямо в мою тоскливую голову. Это был голос.
«Неужели?.. — изумился я. — Не может быть... Не может быть...»
Я почувствовал, будто у меня поднялся жар. Ноги сами собой сорвались с места, понесли меня голосу навстречу. Вскоре я понял, что это не просто голос, а пение. Мчась по следу звука, я пришел в небольшой зеленеющий сквер, окруженный низкими квадратными домами, которые из-за луж на плитке казались какими-то растянутыми и даже ненастоящими. Пройдя дальше, я наконец увидел ее. Это было пятно, но не обычное — не серое, а разноцветное. Оно то розовело, то краснело, то остывало и белело. Именно от него доносился ласковый женский голос. Такой совершенной красоты я не слышал никогда прежде. Я остановился напротив пятна и стал слушать. Звуки ее голоса лились мне в уши, и я раскачивался из стороны в сторону, будто змея под действием флейты заклинателя. Другие пятна проплывали мимо, не замечали ни меня, ни ее, но и я не обращал на них внимания — передо мной была лишь она.
Кажется, я слушал целую вечность, и иногда мне хотелось смеяться, потому что я наконец услышал другого человека, а иногда хотелось рыдать, потому что я никак не мог поверить, что все это реально.
Понятия не имею, сколько прошло времени, прежде чем она остановилась. Ее голос манил меня, и постепенно я подобрался ближе, и сделал это осторожно, боясь спугнуть ее, но все же оказался слишком близко, перешел личную границу, из-за чего она и прекратила петь. Я плохо соображал в тот момент и не понимал, насколько же странно все это выглядит — просто представьте себе, что вы уличный музыкант, и перед вами остановился незнакомый тип, пялился на вас возмутительно долго, а потом и вовсе подошел почти вплотную. Но я ничего не мог с собой поделать, не мог отойти ни на шаг, так сильно хотелось находиться с ней рядом.
Не знаю, что она делала, остановившись. Может, заговорила со мной. Например, попросила меня убраться к черту, потому что я ее пугал, или поинтересовалась, все ли у меня в порядке, ведь вид у меня был жалкий, или просто стояла и ошарашенно глядела. Я в один момент все-таки осознал глупость ситуации, и мне стало так стыдно, что захотелось убежать. Но я вдруг поступил совсем наоборот — дернулся вперед, протянул руку и дотронулся до разноцветного пятна. На мгновение — всего на одно мгновение — я прозрел и увидел ее. Светлые рыжеватые волосы, тревожный взгляд из-под густых ресниц, тонкие брови, округлый подбородок, выступающие скулы, изящные руки, тонкие пальцы и красного цвета гитара, висевшая на лямке на плече...
Она прервала это мгновение — сам бы я не осмелился и, если бы мог, стоял бы так всю вечность. Отстранившись, она воскликнула:
— Отойдите!
Я остался на месте, застыл, стараясь сохранить ее образ, отпечатать его несмываемой краской внутри моего сознания, надеясь, что он никогда не исчезнет и останется со мной навсегда — как и ее голос, который громогласным эхо носился внутри моей головы, раздавался то у правого уха, то у левого. Но все это прошло. Всего минута — и не осталось ничего: ни ее волос, ни рук, ни даже голоса. Я огляделся — она пропала. Вокруг была одна только серость, низкие дома, их отражения в лужах и пятна, отстраненно движущиеся мимо.
Опустошенный, я вернулся домой. Только сев за стол в гостиной, я заставил себя задуматься о произошедшем и осознал, что потерял ее. Возникло ощущение, будто мне в горло налили бутыль керосина, а потом туда же кинули зажженную спичку. Захотелось то ли сломать что-нибудь, то ли раскричаться, то ли заплакать.
«А вдруг я еще встречу ее? Вдруг она будет там снова — завтра?» — успокаивала меня надежда, и я изо всех сил старался ее слушать, но отчего-то все же не верил.
Я не спал всю ночь. Как только рассвело, я оделся и отправился в зеленеющий сквер. Ее там не было.
«Еще слишком рано для музыки» — подумал я.
Прямо напротив места, где вчера стояла она, находилась лавка, но я не стал садиться, а ушел за дом — посчитал, что она может испугаться и уйти, увидев меня. Иногда я заглядывал в сквер, чтобы убедиться, что ее нет. Я находился там, наверное, часов девять или десять, а ее все не было. Каждую минуту я думал, что стою там зря, но ни на секунду не задумывался о том, чтобы уйти.
Она появилась где-то к шести. Я услышал ее голос, он заглушил все вокруг, — и гудение трансформаторных будок, и шум дорог, и звуки строек, — заполонил меня, и некоторое время я просто стоял за домом и слушал, не осмеливаясь показаться. Наконец набравшись решимости, я все же вошел в сквер, сел на лавочку и стал смотреть на плитку под ногами, боясь взглянуть на нее, даже несмотря на то, что я мог видеть не ее саму, а лишь разноцветное пятно. Не знаю, заметила ли она меня — пение все продолжалось.
К полуночи она замолчала. Только тогда я посмел поднять взгляд. Она уже ушла. Я тяжело вздохнул, расстроившись не оттого, что она исчезла, — она бы ушла так или иначе, и я не собирался снова идти к ней или тем более заниматься преследованием, как какой-то маньяк, — а потому что было трудно перенести наступившие мгновения, когда рядом отсутствовал хотя бы ее голос.
На следующий день я пришел к пяти тридцати и снова спрятался за домом. В руках я держал небольшой букет. В цветочном магазине, где я его брал, не было кассы самообслуживания, поэтому я просто взял понравившиеся мне цветы и положил на кассу, за которой стояло пятно-продавец, две тысячи — этого должно было хватить с остатком.
Как и вчера, она появилась в шесть. Услышав ее, я не стал тянуть и сразу пошел в сквер, где сел на лавку. Немного послушав, я осторожно приблизился, положил перед ней букет и сразу вернулся. На секунду она замолчала, — или мне почудилось, что она на секунду она замолчала, — после чего продолжила петь.
Так я ходил в сквер четыре дня и каждый раз покупал новый букет. На пятый день я снова положил перед ней цветы и сел на привычное место. Она допела к полуночи. Я думал, что она как обычно уйдет, но неожиданно она подплыла ко мне. Сердце тут же затрепетало. Я не знал, что делать — ведь я не мог сказать ни слова или понять, что она говорит, не прикоснувшись.
А прикоснуться хотелось. Хотелось наброситься на нее, как дикарь, и снова почувствовать. Но я совладал с собой и просто сидел, глядя на ее пятно. Вдруг она села рядом — не вплотную, конечно, а соблюдая осторожную дистанцию. Ее пятно излучало холодный белый цвет. Я повернулся к ней. Протянул руку. Вдруг я почувствовал прикосновение.
— Вы меня слышите? — спросила она.
Она была такой же, как в первый раз. Волосы, ресницы, руки — все абсолютно такое же.
— Слышу... — прошептал я.
Она вздрогнула.
— Вы говорите?..
— Простите, — продолжил я уже полушепотом. — За тот случай, когда я тронул вас без спросу.
Она растерянно кивнула, бросила взгляд вниз — на свою ладонь, сжатую в моей — и произнесла:
— Может, вы отпустите мою руку?..
— Нет, постойте! Пожалуйста, можно я подержу ее еще чуть-чуть?
— Зачем?..
Ей явно было неприятно.
— Я не могу без этого слышать или говорить, — признался я.
Она растерялась, показала улыбку — неказистую, нервозную.
— Это что, такой способ познакомиться? Если да, то... В общем, вы меня немного пугаете.
— Простите. Давайте я отпущу руку. Но можете, пожалуйста, дотронуться до моего плеча? Чтобы я мог и дальше вас слышать.
— Кхм... Ладно, наверное...
Я отпустил ее руку, и она пропала. Возникло опасение, что она обманет меня сбежит, и я бы даже не стал сердиться — ведь я вел себя как какой-то законченный псих. Сам бы я к такому даже не подошел, наверное, и не представляю, как она осмелилась. Однако уже через мгновение она появилась, так как коснулась моего плеча. Я выдохнул.
— Я хочу объяснить, что происходит, — пролепетал я, красный от стыда. — Отчего я так странно себя веду.
— Давайте, — сказала она, бросив взгляд в сторону.
Как мне померещилось, ее заботило, много ли людей рядом и смогут ли они помочь в случае чего.
— Я не маньяк какой-то, так что... Не беспокойтесь, пожалуйста. — Я усмехнулся. — Звучит сомнительно, знаю. В общем... Вы мне точно не поверите, но я все равно расскажу. Несколько месяцев назад я перестал видеть и слышать людей. И сам я больше не мог говорить. Но вас я услышал... Понимаете? Понятно, что это все черт поймешь, но все же... Вот поэтому я и веду себя так. И поэтому прихожу сюда каждый день, чтобы послушать, как вы поете. Вы отлично поете!.. И еще я надеялся, что произойдет то, что произошло сегодня... Что мы заговорим с вами. А до этого я жил как в тумане... Вот...
«Вот...»
Знаете, почему я добавил это «вот»? Потому что мне казалось, что я звучу вульгарно и недостоверно, и оттого я чувствовал себя жутким идиотом. Этим «вот» я постарался дать понять, что и сам понимаю, как глупо звучит все сказанное. И тут же мне в голову пришло, что она может считать это «вот» совсем не так — ей ведь могло почудиться, что оно показывает мою несерьезность, и я засомневался в этом «вот», но отказаться от него уже не мог. И все же оно помогло мне в ту секунду. Вытащило меня из многословности и путаницы, созданной собственным языком. Без него, наверное, я бы окончательно потерялся.
— Вы поэт? — спросила она.
Я рассмеялся — впервые за долгое время.
— Нет. Не поэт. Я скорее сумасшедший.
— Многие поэты сумасшедшие.
— Да, наверное... Я не шутил, когда говорил все это. Я ничего не придумываю, клянусь! Я вижу только вас. Остальные люди по-прежнему...
Вдруг по выражению ее лица я заметил, что ей совсем уж неловко, отчего я смутился и замолк.
— Вы, наверное, спешите домой? — спросил я через пару секунд.
— Вообще-то да...
— Хорошо. Я не буду задерживать. Только скажите, как вас зовут, пожалуйста.
— Меня зовут Женя. А вы...
— Я Денис. Надеюсь, вы придете завтра... Приходите, пожалуйста.
Она кивнула, убрала руку и исчезла за холодной белой пеленой.
Наверное, я показался Жене совсем чокнутым. Мне снова было не по себе от мысли, что она испугалась и больше не придет в сквер, и я дрожал всю ночь, боясь больше ее не увидеть.
«Может, надо было не говорить правду? — размышлял я. — Кто вообще в такое поверит? Следовало придумать какую-нибудь историю... Например, что кто-то из близких для меня людей умер, и я до сих пор не в себе, а ее пение помогает мне справиться с плохими мыслями... Тогда она бы прониклась, пожалела меня, и все прошло бы гораздо лучше...»
Но я не знаю, насколько серьезно я думал над этим и как поступил бы, если бы мог переиграть момент нашего знакомства. Наверное, я все равно постарался бы донести до нее правду. Ведь не зря я увидел именно ее, а не кого-то другого.
Все же она появилась там на завтрашний день, а закончив играть снова села рядом со мной и положила руку на мое плеча.
— Вы что, правда не слышите, пока я до вас не дотронусь? — спросила она первым делом.
— Да... Так и есть. Спасибо, что пришли.
— Вообще-то у меня особо нет выбора, — призналась она. — В городе не так уж легко найти нормальное место для выступлений. Даже за этот небольшой сквер платить приходится.
— Я догадывался, — усмехнулся я. — Так я вас больше не пугаю?
— Пугаете. Но еще мне вас как будто бы жалко...
Она произнесла это с каким-то смятением в голове, словно еще не решила, жалеет ли она меня больше, чем опасается.
— Если жалость сделает так, что вы будете говорить со мной, то я не против, — засмеялся я. Женя мой смех не поддержала, даже не улыбнулась, и я сразу подумал, что стоило отказаться от ее жалости и скорчить из себя сильного духом человека, и тогда она, может, зауважала бы меня и стала бы жалеть еще больше. Чтобы избавиться от немалой тяжести последней сказанной фразы, я добавил: — Это шутка, конечно.
— Ну, Денис... — сказала она через пару секунду. — Увидимся завтра, да?
— Надеюсь. — Она собиралась встать, но я остановил ее: — Подождите, постойте!.. Не убирайте пока руку, пожалуйста. Я... В общем, не бойтесь меня. Я правда не маньяк какой-то. Я не собираюсь делать ничего плохого. Если моя компания не является для вас чем-то плохим, конечно...
— Я пока еще думаю об этом, — хмыкнула она. — И я хотела сказать еще кое-что, кстати... Вы можете больше не приносить цветы? Мне их скоро уже класть будет некуда.
— Вы просто выкидывайте старые, — посоветовал я.
Женя улыбнулась — на этот раз ее улыбка была открытой и веселой — и убрала руку. Ее туман был блекло-желтым.
Теперь мы разговаривали каждый день. Постепенно она привыкла к моим странностям, и общение перестало проходить так неловко, как раньше. Я все пытался объяснить, что со мной, а она, как казалось, правда пыталась понять меня.
— Так ты действительно не видишь других людей?
— Да. Только их силуэты или типа того... Они все одинаковые — серые, бесформенные, вообще на людей не похожие. Как сгустки тумана, что ли. И ты была такой, только не серой, а цветной. И еще я мог слышать тебя, когда ты пела. Не разбирал слов, но слышал голос.
— Интересно, почему ты слышал именно меня?
Мне подумалось, что будет хорошо, если она из-за этого начнет чувствовать себя особенной.
— Я тоже думал об этом. Много. Но не знаю. В любом случае я рад, что услышал именно тебя. Кто еще стал бы меня слушать?
— Это уж точно! — рассмеялась она. — Похоже, я просто такая же психованная.
Рано или поздно разговор и моих проблемах заканчивались, и тогда я интересовался ею. О себе она говорила так:
— Я музыкант. Уже много лет живу только музыкой. Хотя я как-то слышала от одного как бы важного человека, что настоящим музыкантом можно считать лишь того, кто закончил консерваторию, или того, кто выпустил хотя бы один альбом — в плане, полноценно выпустил, а не выгрузил в соцсети, — или того, кто сыграл хотя бы на паре чужих альбомов, пусть даже сессионно. Ну, для него я не музыкант. Я уверена, что рано или поздно выпущу альбом, но даже без этого уже считаю себя музыкантом. Ведь я пишу музыку, пою, играю... Какая разница, что я с трудом читаю ноты, если я и без этого справляюсь?
Когда она говорила об этом, она искрилась.
У меня не было сформированного мнения по поводу того, кто музыкант, а кто нет, поэтому я решил просто поддержать ее:
— Если ты так думаешь, то ты, наверное, правда музыкант.
Она улыбнулась, после чего забылась и убрала свою ладонь из моей, чтобы поправить волосы. Я вздрогнул, однако уже через секунду снова мог ее видеть — она вернула ладонь.
— Ой, прости! — воскликнула она. — Я все время забываю...
Шло время, и вот — я уже провожал ее до дома. Моя проблема явилась хорошим поводом идти всю дорогу, держась за руки. Хотя я по-прежнему нуждался в ее прикосновении, чтобы слышать и говорить, порой мне мерещилось, что и ей приятно до меня дотрагиваться. Каждый раз, когда мы расставались, я испытывал ужас и смятение — не хотелось возвращаться в прежнюю молчаливую серость, отчужденную и одинокую, пусть даже ненадолго. Женя старалась успокоить меня перед каждый расставанием:
— Все хорошо, — говорила она. — Мы ведь увидимся завтра.
Однажды она предупредила, что не придет в сквер. Именно в тот день, когда мне снова пришлось шляться по молчаливым улицам и наблюдать за плывущими туда-обратно серыми пятнами, я понял, что не смогу без Жени. Встретившись с ней вновь, я был смущенный и робкий, и она это заметила.
— Что-то не так? — поинтересовалась она.
— Нет... Просто...
Я неуверенно подался вперед. Мне было так страшно, что она не ответит, но этого, к счастью, не произошло. Мы поцеловались.
В тот же вечер мы пришли ко мне. Робость где-то потерялась, и я стал больше походить на мужчину. От одежды мы избавились быстрее, чем иностранцев раздевают на ночных улицах Венесуэлы. В постели Женя в основном была отзывчивой, мягкой, но моментами вспыхивала, становилась неуступчивой, почти дикой. Можете не верить, но именно такой я себе ее и представлял.