III
По-моему, это был десятый класс. Я прогулял школу, чтобы пойти на свидание с одной девочкой из параллельного класса. Звали ее Алиса. Мы сначала немного погуляли по городу, съездили к фонтану на проспект Мира, а потом похолодало, и мы отправились кушать в какой-то из многочисленных торговых центров. Я заказал себе какой-то бургер, Алиса — черт знает что. Помню, когда я только поднес бургер ко рту, чтобы сделать самый первый и самый вкусный укус, Алиса вдруг спросила:
— Денис, а я тебе нравлюсь?
Я тут же убрал бургер от оставшегося открытым рта.
Такой прямолинейной атаки я никак не ожидал. Пришлось все как следует обдумать. На ум сразу пришло два варианта ответа, и оба честные. Первый — «да». Второй — «нет». Вроде как все просто, но если отвечать развернуто, то первый превращался в нечто подобное: «Да, ты мне нравишься, потому что ты симпатичная, а я хочу наконец заняться сексом»; второй же во что-то такое: «Нет, ведь мы не общались достаточно времени для того, чтобы я мог точно сказать, какой ты человек — подходящий мне или нет. Поэтому ты мне НЕ нравишься. Но это не значит, что ты мне мне понравишься в будущем. В конце концов мы ведь стараемся узнать друг друга, а не знаем друг о друге все сразу, разве нет?» Но я решил не искушать судьбу и ответил неразвернутым «да». Алиса улыбнулась мне, поправила волосы и принялась кушать свое «черт знает что», а я со спокойной душой вернулся к бургеру.
Чуть позже мы нашли рядом с домом Алисы одно укромное место, скрытое от посторонних глаз — какую-то лавку во дворе, окруженную кустами и деревьями, — и стали целоваться. Алиса залезла на меня и стала тереться о мой пах. Делала она это так неистово, будто хотела создать электричество или разжечь огонь. Вероятно, у меня от этого из штанов действительно посыпались искры. В свою очередь я взялся за ее задницу так крепко, как капитан последнего на свете корабля держался бы за руль в шторм, по разрушительности сравнимый с библейским потопом. Я еще подумывал о том, чтобы запустить руку ей в джинсы, но сомневался — это действие, как казалось, могло стать слишком поспешным.
Вдруг нас прервал звонок. Алисе позвонила мама. Она слезла с меня, ответила на вызов, промычала что-то в трубку, затем, повернувшись ко мне, произнесла:
— Мне пора. Увидимся завтра.
Спохватившись, я окликнул ее:
— Алиса, постой!
Она обернулась.
— А я тебе нравлюсь? — спросил я.
Она подумала секунду, затем с улыбкой кивнула — два раза. И убежала.
Я остался на той лавке и стал думать.
«То, что она кивнула два раза, а не один, это ведь плюс? Это придает большее значение ответу? А то, что она просто кивнула, а не сказала, ответ не обесценивает? Хотя считается ли это кивание простым — ведь она кивнула два раза? О чем она раздумывала в ту секундную паузу? О том же, о чем и я, когда она задала такой же вопрос? Получается, она ответила неразвернутым «да»? Так нравлюсь я ей или нет?»
Додумался я до вот какого момента: мне очень важно, чтобы я ей нравился. Я понял, что если буду ей нравиться, то и она может понравиться мне больше. Тогда я решил, что это может работать и в обратную сторону — то есть следовало дать понять, что она мне нравится, чтобы я ей понравился.
На следующий день я уговорил Алису снова прогулять. Принес три розы в прозрачной обертке — на цветную денег не хватило. Отдавая розы, сказал:
— Ты мне очень нравишься.
Она улыбнулась, взяла розы, сказала:
— Ты мне тоже.
Пока она снова терлась об меня и обсасывала мои губы, я вдруг понял, что больше она мне нравиться отчего-то не стала. Нет, было что-то приятное во всем этом (помимо ее самой на мне)... но было и что-то неприятное. Похоже, меня не устроил тот момент, что я как бы сфальсифицировал всю эту ситуацию, и она приобрела... ну, фальшивый вид, что ли.
— Алиса, — произнес я, отстраняясь от поцелуя. Она потянула меня на себя и попыталась вовлечь обратно, но я снова отстранился. — Алиса, да погоди! Я хочу сказать кое-что.
Она остановилась.
— В общем, когда я сегодня сказал, что ты мне нравишься... это было не совсем честно.
— Чего? Я тебе не нравлюсь? — удивилась она и тут же пересела с моих колен на лавку.
— Нет-нет... Я просто... Короче, Алина. Я пока не до конца понимаю, как все устроено, и... Я сказал, что ты мне нравишься, думая, что из-за этого тебе понравлюсь, чтобы ты по-настоящему мне понравилась... Вот. Просто мне кажется, что это немного... неправильно. Я и тебя пытаюсь обмануть, и себя.
— Так ты меня обманывал?
— Нет!.. Да... Не знаю.
— Денис. Я не понимаю.
— А что тут непонятного? — взмахнул я руками. — Я все испортил!
Я видел, как ее глаза сначала изобразили непонимание, а потом насмешку.
— Это глупость какая-то, — хмыкнула Алина.
— Слушай, давай поговорим об этом, что ли...
— Я думала, мальчики не этого хотят.
— Так и есть. То есть... Я не знаю.
— Ладно, Денис. Ты мне напиши, когда узнаешь, хорошо?
Она поднялась, бросила на меня один короткий взгляд, обдавший меня разочарованием, и ушла.
На этом между нами все было кончено. В дальнейшем в подобных ситуациях я отвечал одним только неразвернутым «да» и больше ничего не добавлял.
Вернувшись в тот день домой, я обнаружил злых родителей. Классный руководитель позвонил им и сообщил, что на уроках меня не было уже два дня.
Все случилось как обычно: мама раскричалась, взяла полотенце и попыталась меня им побить, а я бегал по комнате и уклонялся. Мне эта ее привычка казалась какой-то забавной, даже веселой, и я не мог сдержать смех, отчего мама злилась еще больше и размахивала полотенцем еще сильнее. Когда она немного остыла, ей на смену пришел отец. Он поступил так же, как делал всегда, когда узнавал о моих прогулах: посадил меня перед собой на кухне и завел полуторачасовую беседу.
Из-за того, что отец берег деньги и ставил в люстру экономные лампочки, потреблявшие мало энергии, освещение на кухне было ужасно темным. Чтобы стало хотя бы немного ярче, отец включал небольшую, по-моему, зеленого цвета лампу, что стояла на краю стола. Помогало это не сильно: лампа испускала слишком тусклый свет. Некоторое время отец молчал, глядя на сложенные вместе руки, потом громко вздыхал и говорил:
— Каждый раз мы сидим здесь и повторяем один и тот же разговор. Денис, ты еще не устал, а? Ладно. Давай отвечай: почему ты не пошел в школу?
Я пытался объяснить, что наш учитель английского выкладывает свастику в соцсети чаще собственных фотографий; что учительница химии охотнее рассказывает о том, как путешествовала в параллельную вселенную, чем о таблице Менделеева; что мне нравится видеться с друзьями, но не в восемь утра на обязательной к присутствию линейке, где нас заставляют петь школьный гимн (это был мой заготовленный ответ на гипотетическое заявление отца о том, что следует ходить в школу хотя бы ради встреч с друзьями); что из-за нашей школы я чувствую себя ничтожеством, окруженным такими же нулями, которые никогда ничего не добьются; что наша школа вгоняет меня в апатию и вызывает полное безразличие к людям вокруг и к себе самому; что наша школа никогда не станет мне второй семьей, как было обещано вначале, потому что воспринимает меня не как своего сына, а как очередную фамилию, которую следует довести до конца обучения и вписать в документ о выпуске, чтобы не портить статистику и авторитет исключением.
Кажется, примерно это я пытался объяснить своими шестнадцати или семнадцатилетними губами, но получалось так себе. Примерно вот так:
— Я... Я просто не могу ходить в эту школу!
— Почему? — спрашивал отец.
— Не могу!
Ладно, какая-то аргументация все-таки присутствовала, но совсем вялая. Я чувствовал что-то, но не понимал, как преобразовать все это в слова и передать другому человеку. Тем более отец не просто сидел и слушал, а активно толковал свою точку зрения. В перекрестном огне, как правило, сосредоточиться трудно. И еще эта лампа... Я ненавидел эту лампу. Она стояла таким образом, что светила мне прямо в лицо, и я не мог нормально поддерживать с отцом зрительный контакт.
И все же — что говорил сам отец? Честно: я почти не помню. Все сказанное им не сходилось с моими ощущениями, и я не утруждался запоминать. Однако подозреваю, что он, ровно как я, больше зацикливался на том, что говорит, нежели на том, что говорят ему. Под конец наших разговоров я практически всегда обвинял его в том, что он не хочет меня понимать. Ну а я? Я сам пытался его понять? Не знаю. Уже не знаю. Кажется, что да. Но не вру ли я себе? И выяснять сейчас, кто был прав, а кто нет — просто глупо, ведь память давно все смешала, а эго придумало дополнительные аргументы в мою пользу. Говоря откровенно, я теперь даже не уверен, что та лампа, которую я ненавидел, в тот момент еще не сломалась и не лежала на мусорке.
Я очень много спал. Когда просыпался, то думал, думал, думал... Вспоминал о прошлом, о разговорах с семьей, с друзьями, с Аней. Все это сквозным потоком проносилось через мою голову, не останавливаясь ни на миг, и я ощущал себя листком бумаги, брошенным в море.
Когда я проснулся окончательно, была ночь. Я немного полежал, глядя в потолок, потом повернулся и посмотрел туда, где должна была спать Аня. Там находилось непонятное, покрытое серой рябью пятно, похожее на экран потерявшего соединение телевизора. Кажется, я вскрикнул от неожиданности. Пятно шевельнулось, вскочило, приблизилось ко мне. Я встал и отошел к стене. Пятно медленно подползло ближе, из него вдруг вытянулись два серых луча, которые легли на мои плечи. В месте прикосновения я почувствовал легкое покалывание.
«Это моя девушка, — догадался я. — Просто я совсем перестал ее видеть».
И внезапно я понял, что ничего о ней не помню. Ее имя, внешность, голос, ее прошлое — все пропало из моей головы. Я знал, что она есть, что она передо мной, но не мог вспомнить ни одного факта о ней, ни одной сцены из нашей совместной жизни. И я не мог вспомнить вообще никого. Даже мать с отцом, о которых я думал пару минут назад, пропали.
Не обращая внимания на волнения пятна, я оделся и пошел к двери, намереваясь выйти на улицу. Пятно суетливо подплыло и преградило мне дорогу. Я собирался знаками показать, чтобы оно отошло, но не сумел — не смог вспомнить, как это делается. Кивнуть, пожать плечами, взмахнуть руками или указать пальцем... Все перепуталось, забылось.
Я растерянно глядел на пятно, соображая, что делать дальше. Оно снова дотронулось до меня. Я убрал от себя его лучи, отодвинул с прохода — на ощупь оно ощущалось как колючая, но очень мягкая вата — и вышел.
Как я и думал, все люди, которые изредка появлялись в свете ночных фонарей, для меня теперь были лишь пятнами. Даже их тени деформировались, вытянулись и перестали походить на человеческие.
Пятно-Аня проследовало за мной на улицу и стало дергать меня за футболку. «Она беспокоится, видимо, — подумал я. — Хочет, чтобы я вернулся». Я уже и так узнал все, что хотел, поэтому пошел обратно домой. Не было ни эмоций, ни переживаний. Я лег в кровать и заснул без промедлений.
На следующий день явились несколько новых пятен. Они встали передо мной и, наверное, стали что-то говорить — может, задавать вопросы. В любом случае, как-то контактировать с ними я был не в состоянии, поэтому просто сидел и пялился на них с отсутствующим выражением на лице. Потом одно из пятен принесло мои джинсы и футболку. Я оделся. Пятна прошли к выходу и остановились. Я догадался, что они ждут меня, и пошел вслед за ними.
У подъезда стояла заведенная машина, похожая на скорую помощь. Стало ясно, что меня собираются везти в больницу. Я был не против. Даже возникла надежда, что мне помогут.
В больнице меня сразу повели в один из кабинетов, где я сдал анализы, после чего уложили в палату. Проходя вдоль длинных коридоров до палаты, я замечал пятна, которые стояли напротив окон, сидели в креслах и гуляли туда-сюда. Наверное, это были другие пациенты. Расположившись на одной из кроватей, я почти сразу уснул.
Когда я проснулся, меня отвели в какой-то кабинет, где сначала обстучали резиновым молотком по сухожилиям. Я реагировал нормально. Пятно, которое, по всей видимости, было врачом, наклонилось и дунуло мне в ухо. Я дернулся. Затем то же пятно-врач поднесло к моему лицу какую-то деревянную дощечку и стало стучать по ней. Я сначала рассердился и подумал, что надо мной решили поиздеваться, но быстро понял, что они так решили проверить, все ли в порядке с моим слухом. Пятно-врач протянуло мне дощечку, я взял ее и тоже постучал. Вскоре в кабинет вошло другое пятно, и они с пятном-врачом встали у дверей. Я представил себе, как они гадают, что со мной, и отчего-то это показалось мне таким забавным, что я закашлялся от смеха.
Две следующие недели меня обследовали: МРТ, рентгены, анализы и все-все-все. С каждым днем вера в то, что мне помогут, угасала. Я даже пил какие-то таблетки, которые по утрам оказывались на тумбочке в белом пластиковом стакане. Понятия не имею, к какому выводу пришли врачи, но в конце концов меня отпустили домой. Ни злиться на их бессилие, ни обвинять их в чем-либо я не стал — дело странное и черт знает, поддающееся ли медицинской логике, а свободная койка нужней, чем пациент с нерешаемой проблемой. Но было неприятно, конечно, тут ничего не скажешь.
По возвращении домой меня ждала новая реальность. Одну половину жизни я тратил на сон, во время другой половины болел. Иногда я подходил к окну, смотрел во двор. Также иногда я слишком сильно высовывался наружу, и возвращаться обратно мне не очень-то хотелось. Но высунуться еще больше — так, чтобы голова перевесила ноги — я все же не решился. Ссыкло.
Ко мне часто заглядывало какое-то пятно. Точно не знаю, была ли это всегда Аня, но в большинстве случаев точно она — кто еще стал бы приносить продукты и готовить еду?
Сидеть в телефоне или компьютере я не мог, так как не разбирал звуков и не мог понять текст. И еда перестала приносить мне какое-либо удовольствие. Наедаясь, я просто заряжался топливом, чтобы проснуться в очередной следующий день, — не более.
Осознав, что сидя дома я окончательно свихнусь, одним вечером я все же вышел на улицу. Люди-пятна плыли туда-обратно, толпились на светофорах, возвращаясь откуда-то или направляясь куда-то. Молчание и тишина — вот, что меня окружало. Я даже наслаждался этим какое-то время, на минуту или две обрел состояние умиротворения, но вскоре снова возвратился к привычной апатии.
Гулял я долго. Часто мимо с шумом проносились машины. Заходя во дворы, я слушал гул трансформаторных будок. Ближе к утру появились звуки строительных работ и дребезжащих перфораторов. Проходя мимо строек, я наблюдал за работой сварочных аппаратов, бульдозеров и экскаваторов. В пять часов я вошел в открывшееся метро и некоторое время смотрел за проходящими поездами. В один момент я заметил, что входящие и выходящие из вагонов пятна совсем меня не замечают. Они отталкивали меня с пути, будто я там и не стоял вовсе, и проносились мимо. Встав в толпу на эскалаторе, я стал неспешно подниматься по ступенькам и попутно задевал все встречные пятна плечом. Им было все равно.
По дороге обратно я зашел в магазин и купил продуктов через кассу самообслуживания. Взял все, чем можно быстро насытиться, — овсяную кашу, колбасную нарезку, сыр — и так далее.
Так проходил день за днем. Я гулял, возвращался домой, ел, спал... Пятно-Аня — или кто это там был — приходило каждый день, потом через день. Затем оно стало появляться раза два в неделю. В один момент оно ушло и больше не возвращалось.