32. Беги или умри.
Наверное, когда заходишь слишком далеко — и не просто ошибаешься, а сворачиваешь куда-то совсем не туда, — происходящее вокруг постепенно перестаёт напоминать реальность. Словно мир теряет чёткость, расползается по краям, и ты больше не уверен, что всё это действительно происходит с тобой.
Вот и сейчас — в глазах потемнело. Не резко, не сразу. Медленно. Будто кто-то поэтапно убавлял свет. Я перестала ощущать собственное тело. Не чувствовала, как сижу, как дышу. Мысль о том, что я жива, больше не находила подтверждений — ни внутри, ни снаружи.
Марго лежала на полу.
Я видела её — и одновременно не видела. Сознание выхватывало лишь отдельные, рваные детали: неестественно вывернутую руку, неподвижность, слишком спокойное лицо.
Лицо человека, которому больше ничего не нужно.
И прежде чем я успела остановить эту мысль, прежде чем попыталась оттолкнуть её, разум сделал своё — жестокое и точное: на её месте оказалась я.
Тоже на полу. Тоже неподвижная. С таким же спокойным, пустым лицом.
И тоже — от рук Димы.
Это даже не было воображением. Скорее — мгновенной подменой. Как если бы кто-то щёлкнул переключателем. И мой мозг, сдаваясь, выбрал самый очевидный сценарий. Самый логичный. Самый честный.
Кажется, я закричала. Но это ощущение пришло уже потом, с опозданием. Я не слышала собственного голоса. Я вообще ничего не слышала — кроме глухого, давящего звона внутри головы, словно туда залили металл.
Губы не разомкнулись. Горло сжалось. Я стала немой.
Я никогда раньше не думала о том, что могу увидеть смерть вот так — вблизи. Без экранов. Без расстояния. Без возможности отвернуться.
Убийство.
Слово было слишком большим и слишком чужим, чтобы уместиться в голове. Оно не цеплялось ни за что знакомое — только резало изнутри.
Мои пальцы дрожали. Дрожала вся я — мелко, неконтролируемо, как от холода, которого нет. Страх был не острым — а вязким, тягучим, парализующим. Он не толкал к бегству. Он пригвождал к месту.
И вместе с ним — пустота. Глухая, выжженная опустошённость, как будто внутри меня что-то окончательно перегорело и больше не подлежало восстановлению.
Дима уже был напротив меня. Он опустился на корточки — спокойно, уверенно, без спешки. Как человек, у которого нет причин торопиться.
Я посмотрела на него, хотя вовсе не собиралась этого делать. Не хотела. Мне казалось: если я отведу взгляд, если зажмурюсь — он исчезнет. Или исчезнет всё это.
Я не хотела его видеть.
Я не хотела его знать.
И всё же — наши взгляды встретились.
Он улыбался.
Не широко. Не откровенно. Почти мягко — так, словно пытался меня успокоить. Словно перед ним был не свидетель убийства, а испуганный ребёнок. И от этого стало только хуже.
— Знаю, жутко видеть такое впервые... — заговорил он ровно, почти буднично. Его голос был лишён любых оттенков. — Но Марго сама хотела уйти. А если так — какая разница, что это произошло именно таким способом?
Слова доходили до меня с запозданием. Я понимала их смысл — по отдельности, — но не могла связать их с реальностью. Как будто он говорил о чём-то абстрактном. О чьей-то чужой жизни. Не о человеке, который ещё минуту назад стоял рядом.
Я подтянула ноги к себе, обняла колени и уткнулась лбом в них, продолжая сидеть на полу у стены. Это было единственное движение, на которое я ещё была способна. Попытка занять как можно меньше места. Стать незаметной.
Мне хотелось исчезнуть. Не умереть — нет. А просто перестать существовать. Стать чем-то прозрачным, таким, до чего нельзя дотронуться. Тем, что не попадает в поле зрения.
В голове снова и снова прокручивалась одна и та же сцена: на месте Марго могла быть я.
И однажды — обязательно буду.
Эта мысль больше не казалась фантазией. Она ощущалась как предупреждение. Как сухой, холодный факт, который просто ещё не произошёл.
О чём я думала все эти дни? Как могла быть настолько наивной и глупой? Как могла позволить себе верить — без единого доказательства, без знания его прошлого, его настоящего, его границ, — что Дима не способен на крайность?
Он способен. На всё.
Я, возможно, и хотела что-то сказать. Возразить. Спросить. Закричать. Но тело не слушалось. Шок сковал меня целиком, будто кто-то выключил все внутренние рычаги. Я больше не умела плакать, говорить, даже осмысливать происходящее. Мысли рассыпались, не доходя до формы слов.
Когда ладонь Димы легла мне на макушку, я вздрогнула — резко, судорожно. Как от удара током. Всё внутри сжалось, пытаясь спрятаться.
— Я отвезу тебя домой, — произнёс он, и в его тоне мелькнуло что-то, отдалённо похожее на заботу. Проведя ладонью по моим волосам вниз, медленно, почти ласково, он тут же добавил: — Ты ведь понимаешь, что не должна никому рассказывать о том, что происходит в этом доме? И о том, что случилось сегодня. Я могу на тебя рассчитывать?
Его рука задержалась на моей голове дольше, чем следовало. Пальцы были холодными. Не отпускали. Это было не прикосновение — это было напоминание о власти.
Я кивнула. Машинально.
Не потому, что согласилась — потому что не могла сделать ничего другого.
На самом деле я не понимала ни его слов, ни собственных мыслей. Всё внутри было спутано, сломано, рассыпано на фрагменты. И Дима это видел. Он прекрасно знал, в каком состоянии я нахожусь. Знал, какую травму наносит мне, совершая выстрел — хладнокровно, без колебаний, на моих глазах.
Зато теперь... теперь меня действительно больше не волновало ничего. Ни Мила. Ни Влад. Ни странная, искривлённая связь с Димой. Ни его издевательства, ни обещания, ни угрозы.
Внутренний голос остался один.
Настойчивый. Чёткий. Не допускающий возражений.
Беги.Ты ещё можешь спастись.Ты должна это сделать.
Беги или умри.
Дима уже держал меня за плечи, помогая подняться. Вернее — удерживая. Я едва стояла на ногах, и если бы он отпустил, я бы тут же осела обратно на пол.
Сколько же всего я ещё не знала о нём, если убийство Марго не стало для него ничем особенным? Ни всплеска эмоций. Ни паузы. Ни тени сомнения.
С какой-то извращённой стороны мне даже казалось чудом, что я до сих пор жива.
Словно Дима пока просто... не счёл нужным.
— Соня! — резко окликнул он и сильно встряхнул меня за плечи, возвращая в тело, в реальность, в себя.
Меня качнуло. Я почти упала на него, не удержав равновесия.
Мне отчаянно хотелось контролировать свои мысли, своё тело, хотя бы дыхание — но ничего не выходило. Всё было будто не моё. Чужое. Отсоединённое. Его.
— Я хочу домой, — выдавила я, едва шевеля губами.
Он расслышал.
Конечно, расслышал.
— Хорошо, — ответил он без колебаний. — Поедем.
Никакого утешения. Никаких вопросов. Просто решение. Как приказ, оформленный в спокойный тон.
Мне не пришлось ни с кем прощаться. Уже в полубреду я уловила лишь обрывок фразы, брошенной кому-то из его людей:
— Уберите бардак в коридоре.
Бардак.
Это слово ударило сильнее пощёчины. Его циничное хладнокровие ощущалось так, словно меня с размаху швырнули в ледяной сугроб — с головой, без воздуха.
Марго... Она ведь потратила на Диму столько времени. Была готова ради него на всё. Даже не подозревая, что в итоге станет для него чем-то вроде мусора, который просто убрали с дороги.
И, возможно, Дима даже не солгал, когда говорил, что Марго хотела покончить с собой. Они ведь познакомились в санатории. А туда редко попадают по счастливым причинам. Туда приезжают с надломами, с диагнозами — явными или скрытыми. С пустотой внутри, которую пытаются чем-то залатать.
Может быть, с его точки зрения, всё действительно выглядело иначе.
Может, он и правда считал, что просто немного «продлил» её жизнь. Стал для неё всем — опорой, смыслом, последней иллюзией. А потом... её финалом.
Я вовремя поймала себя на том, что мысленно повторяю формулировки Димы.
Его интонации. Его логику. И от этого стало по-настоящему жутко.
Но для меня это ничего не меняло. Как бы он ни называл это — заботой, спасением, отсрочкой, — я видела другое.
Убийство — это убийство.
Без оговорок. Без интерпретаций. Без права на больную философию.
В машине мы ехали молча. Почти сразу Дима включил радио — слишком громко, нарочито. Шум заполнил салон, раздавил тишину, не оставив мне ни единого угла, где можно было бы собраться с мыслями.
Иногда он бросал на меня короткие взгляды. Не сочувственные — оценивающие, контролирующие. Проверял.
Слежка без слов: не начну ли я задыхаться, не сорвусь ли, не сделаю ли чего-то «непредусмотренного».
Машину он вёл быстро. Резко. Значит, не хотел останавливаться. Не хотел возиться со мной. И в иной ситуации это могло бы показаться даже смешным — если бы мне не было так страшно.
Я не понимала, как выдержу ещё целый час рядом с ним. Меня мутило от одного его присутствия. От запаха парфюма, вперемешку с табаком. Он курил одну сигарету за другой, словно принципиально не желал вдыхать кислород — будто воздух был для него чем-то лишним.
— Соня, — внезапно сказал он, не отрывая взгляда от дороги. Я вздрогнула. — Я подумал. Будет лучше, если до следующей пятницы мы не будем видеться. — Он сделал паузу. — Я тебя не трону. Не напишу. Не позвоню. Но ты должна сделать выбор. До следующей недели. Ясно?
Я едва заметно кивнула.
Если бы он знал, насколько я сейчас с ним согласна.
Я действительно сделаю выбор. И сделаю всё, чтобы он больше никогда меня не увидел.
Паника внутри была такой плотной, вязкой, что казалась почти осязаемой. Она сдавливала, лишала воздуха, заставляла думать об исчезновении как о единственном выходе.
Просто пропасть. Не объясняясь. Не оставляя адресов. Больше не отвечая на звонки.
Я понимала, насколько это будет жестоко по отношению к родителям. Понимала — и всё равно допускала эту мысль. Потому что альтернатива была хуже.
Я не собиралась погибать рядом с человеком, который только что убил другого. С тем, кто способен хладнокровно нажать на курок — и после этого смотреть мне в глаза, говорить, рассуждать, убеждать.
Умереть от рук самого настоящего психопата.
И в этот момент я впервые позволила себе назвать Диму именно так.
Без оправданий. Без попыток смягчить определение.
Просто — как факт.
Я больше не могла врать всем вокруг и ждать, что эта история как‑то закончится сама собой. У таких историй бывает только один конец. И он включал конец меня.
Я снова кивнула.
Неожиданно его рука легла мне на колено — и сжала. Крепко. Собственнически. Так, чтобы я точно почувствовала силу.
— Соня, ты не можешь быть такой... неженкой, — сказал он почти насмешливо. — Если бы ты знала Марго чуть дольше, сама бы её прикончила. Поверь.
Во мне что-то вспыхнуло — резко, болезненно. Гнев, которому я не успела помешать.
— Ты за это ответишь, — сказала я.
Голос дрожал, но злость была настоящей.
Дима, кажется, улыбнулся, продолжая смотреть на дорогу.
— Если я за это «отвечу», — протянул он, — то и ты тоже, Соня. Как соучастница. — Он слегка повернул голову в мою сторону. — Решила восстановить справедливость, детка? — в его голосе не было ни капли тревоги. — Только представь, каким разочарованием ты станешь для своей мамочки...
Он растянул слова с почти ласковым издевательством.
Я отвернулась к окну.
Он не остановится. После всего этого — не остановится, пока не раздавит меня окончательно.
Медленно. Методично. До самого конца.
***
Оказавшись в месте, знакомом мне с самого детства — дома, — я вдруг почувствовала себя потерянной. Будто кто-то незаметно подменил стены, воздух, саму атмосферу. Это всё ещё была моя комната, моя кровать, мои вещи... но ощущение безопасности исчезло, словно его никогда здесь и не было.
Дом перестал быть убежищем.
Оказавшись в комнате, я начала метаться — от шкафа к столу и обратно, почти бегом. Руки действовали быстрее мыслей: я вываливала вещи, хватала их, тут же отбрасывала в сторону. Пыталась понять, что взять с собой. И — главное — куда вообще ехать.
Мысль о том, что нужно исчезнуть как можно скорее, давила изнутри, не оставляя места сомнениям. Всё остальное внезапно обесценилось. Учёба. Планы. Будущее. Осталась только одна реальность — опасность. Настоящая. Осязаемая.
В какой-то момент силы просто закончились. Я опустилась на пол, прямо среди разбросанных вещей. Там были и вещи Крис — старые, забытые, чужие и одновременно пугающе знакомые.
Я поднесла телефон к уху, почти не осознавая, что делаю. Номер был набран сам — на автомате.
Это был звонок не по плану. Звонок от отчаяния. Я даже не рассчитывала, что она ответит.
— Алло, — раздалось вдруг.
Её голос — живой, настоящий — прорвал плотную тишину внутри меня. Всё напряжение, которое я удерживала до этого, рухнуло разом.
Я разрыдалась, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать.
— Соня? — в её голосе мгновенно появилась тревога.
— Пожалуйста... помоги мне, — выдавила я, захлёбываясь слезами, безуспешно пытаясь взять себя в руки.
Она помолчала несколько секунд.
— Я ждала, — сказала Крис наконец. — Что однажды ты мне снова позвонишь. — В её голосе скользнула едва уловимая язвительность, за которой чувствовались усталость и горечь. — Только... смогу ли я тебе помочь? — добавила она тише. — Мне сейчас самой тяжело. Я застряла в Питере. Без денег.
Моё сердце болезненно сжалось. Перед глазами вспыхнула та ночь.
Влад. Дима. Крис — сломанная, растоптанная, беспомощная.
— У меня есть деньги, — поспешно сказала я, запинаясь. — Много. Почти миллион. Нам хватит. Можно... можно я приеду?
В тот момент мне было всё равно, что эти деньги мне не принадлежат. Всё равно, где я окажусь завтра. Главное — исчезнуть. Не ждать ещё одну неделю, до следующей пятницы, медленно сходя с ума от страха.
Теперь я знала наверняка: Дима способен убить меня. И эта мысль больше не была фантазией или преувеличением. Она была фактом.
Он действительно опасен.
Крис снова замолчала. Я слышала её дыхание — короткое, неровное. Будто она взвешивала решение.
— Вылетай завтра утром, — сказала она наконец. — Я тебя встречу.
— Я поеду поездом, — тихо поправила её я.
— Без разницы, — резко ответила она. — Я встречу. Напишешь, где и во сколько будешь. — Пауза. — Только знай... я сейчас живу с соседом. Комната одна. Ты переночуешь на полу. Один день. Потом разберёмся и снимем квартиру.
— Спасибо... — прошептала я, вытирая слёзы.
Это было не спасение.
Но это был шанс.
***
Электронный билет на поезд я купила на девять утра.
— А ты куда? — удивлённо спросила мама, когда увидела меня у порога с небольшим рюкзаком за спиной. — Сегодня же суббота...
Я не стала оборачиваться. Боялась, что если посмотрю ей в лицо, то просто расплачусь.
Продолжая завязывать кеды, нарочито спокойно ответила:
— Не успела сделать доклад. Заеду в колледж, потом в библиотеку.
Эта ложь оказалась самой сложной в моей жизни. Каждое слово царапало изнутри. Но я знала — другого выхода у меня нет. Если я останусь... если со мной что-то случится, — маме и папе будет только хуже.
Пока что я не видела иного способа защитить их. Запуганная Димой до предела, я не искала помощи — я просто бежала.
Вдруг мама оказалась у меня за спиной. К тому моменту я уже выпрямилась. Она обняла меня — крепко, по‑настоящему. Так, словно всё чувствовала. Или догадывалась.
— Прости, что я в последнее время нервная, — сказала она тихо. — Просто устала. — Пауза. — Я тебя очень люблю.
У меня перехватило дыхание.
— Мам, я опаздываю, — вырвалось у меня. Я резко высвободилась из её объятий и распахнула дверь. — Я тебе позвоню.
Я не повернулась. Потому что по щекам уже текли слёзы.
До вокзала я взяла такси. Мне не хотелось спускаться в метро, сталкиваться с людьми, ловить чужие взгляды. И уж тем более — случайно увидеть Диму. Паранойя стала почти физической. Я больше не верила ни одному его слову — даже обещанию исчезнуть на неделю.
Доверие к нему не просто обнулилось. Оно ушло в минус.
В поезде я уснула, прижимая к себе рюкзак, как спасательный круг. Я была морально истощена, и организм, словно защищаясь, отключался при любой возможности — лишь бы хоть ненадолго заглушить поток мыслей.
Я ещё не знала, что скажу маме и папе, когда не вернусь домой вечером. Не знала, как объясню своё исчезновение. Я думала только об одном — поскорее добраться до Кристины. Обнять её. Почувствовать хотя бы каплю сочувствия. Подтверждение, что я не одна.
Чем дальше поезд уносил меня от Москвы, тем спокойнее мне становилось. Страх не исчезал — но притуплялся. Отсутствие чёткого плана больше не пугало. Главное — я была в движении. И этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать относительную безопасность.
Кристина встретила меня на вокзале, как и обещала. Она улыбалась, но улыбка была натянутой. Она сильно похудела. Одетая странно, не по погоде. Её обычно длинные волосы были острижены до плеч.
Я заметила это сразу — и сделала вид, что ничего не вижу. Мы просто обнялись. Долго. Молча. А потом обе расплакались.
— Может, отложим все разговоры хотя бы до завтра? — сказала она, внимательно глядя на меня. — Я... я всё равно догадываюсь, почему ты здесь. Это было неизбежно.
Я быстро закивала:
— Да. Сегодня мне хватит пиццы и какого‑нибудь глупого фильма.
До места, где теперь жила Кристина, мы добирались долго. Комната была на окраине города. К тому же — она делила её с каким‑то парнем.
— Его зовут Макс, — сказала она по дороге. — Не переживай. Он иногда вообще не приходит ночевать. Нормальный. Мы вроде подружились.
Квартира встретила нас холодом и беспорядком. Сырые стены. Запах чужой жизни. Мне стало не по себе — но я знала: у Крис просто не было выбора.
Я села в старое кресло и огляделась.
— Я не знаю, на сколько приехала, — сказала я честно. — Но завтра начнём искать квартиру. Снимем что‑нибудь вместе. Идёт?
Кристина встала напротив меня, скрестив руки на груди, словно пытаясь согреться.
— Поверь, я не против, — ответила она. — Я тут постоянно болею. Здесь ужасно холодно.
Я кивнула.
Квартира была далека от идеала. Но это было лучше, чем оставаться рядом с ним.
Ожидаемо, телефон зазвонил. Это была мама.
Вообще-то я не планировала брать трубку до вечера. И вообще — говорить. Но звонок повторился. Потом ещё раз. И ещё.
Сердце забилось так, что казалось, сейчас выскочит из груди.
Вдруг что-то случилось?
Я жестом попросила Крис вести себя тише и, с трясущимися пальцами, всё же ответила.
— Привет, мам... — сказала я, автоматически, и сразу встала с кресла, подходя к окну.
Ответа не было. Секунда. Две.
А потом — голос, от которого внутри всё оборвалось.
Голос Димы.
— Принцесса, ты скоро? — произнёс он спокойно. Слишком спокойно. Почти ласково. — Я заехал к тебе в гости, а твоя мама так мило настояла, чтобы я остался на ужин. — Пауза. — Так во сколько ты сегодня заканчиваешь?
Мир сузился до этих слов.
Он звонил с телефона моей мамы.
Он был у меня дома.
В моём пространстве. В моей комнате. В моей жизни.
И он ждал. Рассчитывал. Был уверен, что я сейчас вернусь.
Мысли вспыхивали, как аварийные сигналы: почему он звонит с её телефона? Зачем он вообще приехал?
Он знает, что сегодня суббота. Он знает, что я не должна быть в колледже. А значит, мама уже сказала ему про доклад. Про библиотеку. Про мою ложь.
— Соня? — его голос стал внезапно другим. Ниже. Жёстче. — Ты меня слышишь?
Я вдохнула — судорожно, неглубоко.
— Я... — голос дрогнул, и я возненавидела себя за это. — Я буду через два часа.
Слова вырвались резко, почти вызывающе. Я сразу поняла: перебор.
Наступила пауза. Он молчал. И я слышала его дыхание.
Медленное. Контролируемое. Слишком осознанное. Он не спешил. Он думал. И от этого дыхания внутри меня снова поднимался тот самый ужас — липкий, первобытный. Такой, от которого хочется исчезнуть.
— Хочешь, я тебя заберу? — наконец спросил он. — Просто твоя мама будет очень расстроена, если ты опоздаешь на ужин.
Слово «очень» он растянул, вложив в него что-то холодное и угрожающее.
Не заботу. Предупреждение.
— Нет! — слишком быстро ответила я. — Я уже заказала такси. — Очередная ложь. На ходу. Чтобы выиграть хотя бы несколько минут. — А почему ты звонишь мне с телефона мамы? — сорвалось у меня.
Паника уже не просто шептала — она вела.
Он тихо усмехнулся. Я услышала эту улыбку.
— Она сама меня об этом попросила, — сказал Дима. — А я сейчас лежу на кровати... в твоей комнате, кстати, — лениво добавил он. — И знаешь... я думал, ты педантичная, аккуратная девочка, Соня. А вместо этого — бардак. Вещи разбросаны повсюду. Кровать не заправлена. Ты так спешила сегодня? Или... просто не планировала возвращаться?
Внутри всё оборвалось. Я смотрела в окно, но не видела улицы. Мысли сталкивались, ломались, путались. Я понимала только одно: он почти догадался.
Он ещё не знает наверняка — но уже идёт по следу.
— А что у нас сегодня на ужин? — выпалила я, резко меняя тему.
Слишком резко. Слишком отчаянно.
На том конце снова стало тихо. Эта тишина длилась дольше, чем нужно. Дольше, чем безопасно.
— Не знаю, — наконец ответил он. — Но могу узнать. Если для тебя это так важно.
— Нет... — протянула я, заставляя голос звучать ровнее. — Пусть будет сюрпризом.
Его дыхание изменилось. Я это почувствовала.
— Я ненавижу сюрпризы, — отрезал он тише, ниже. — Ты ведь это знаешь, Соня.
Мурашки побежали по спине. И всё же — впервые за весь разговор — моё сердце дрогнуло не от страха. А от холодного, едва сдерживаемого удовлетворения.
Потому что сегодня его ждал сюрприз. Ненавистный. Тот, о котором он пока даже не подозревал.