31. Безутешное дитя.
POV Дима
Всё детство отец рассказывал мне о своей работе. О том, как он наказывает зло.
И именно эти воспоминания — почему-то — запомнились мне лучше всего.
Тогда я ещё не до конца понимал логику его рассуждений. Слишком противоречиво. Разве можно бороться со злом, становясь им же? Разве само наказание не является формой того же зла?
Теперь эти вопросы казались мне наивными. Потому что именно этот принцип — в конечном итоге — пришёлся мне больше всего по вкусу: зло побеждает зло.
Простая формула. Честная. Эффективная.
При желании можно было бы даже свалить всю ответственность за этот принцип — и за мой выбор ему следовать — на отца. Обвинить его пример, его рассказы, его профессию.
Да, так действительно можно поступить. Особенно если больше нечем заняться, но очень хочется меня задеть чем-то бесполезным.
Мне же это было ни к чему. Все, кто находился в моём клубе, без исключения, имели свои пороки. Каждый — свой. Глубоко личный. Иногда тщательно скрываемый, иногда выставляемый напоказ. И если итогом их жизни однажды станет глупая, бессмысленная смерть — мне будет совершенно не о чем сожалеть.
Каждый человек сам приходит к выбранному им концу. Осознанно или нет — не имеет значения. А если я каким-то образом помогу им на этом пути, к которому они так отчаянно стремятся... значит, моя роль в их истории скорее положительная. По крайней мере, для мира в целом — позитивная.
Я редко мог позволить себе долго спать или просто отдыхать. Подобное всегда казалось мне намеренным уклонением от действительно важного. Но трудоголиком меня назвать было бы неверно — деньги никогда не являлись моей конечной целью. В этом мире есть вещи куда более значимые, чем цифры на счетах.
Просто без достаточного количества денег почти невозможно добраться до самой вершины власти. А меня интересовал лишь такой её масштаб, который был бы способен удовлетворить лично меня.
О других людях я не думаю. В этом нет необходимости.
Иногда я всё же размышлял о том, кем бы стал, если бы не пример отца. Возможно, мои приоритеты сложились бы иначе. Возможно, я не был бы столь хладнокровен в своём усердии.
Но встреча с Соней окончательно расставила всё по местам. Она не изменила меня — она лишь подтвердила мою абсолютную уникальность.
Её отец работал в той же сфере, что и мой. Формально — одинаковый старт. Но результат оказался смехотворно иным.
В отличие от меня, Соня выросла довольно пугливым существом. Слишком мягким. Слишком осторожным. Девчонка не была способна даже на минимальную жестокость.
И я не стал бы утверждать, что у неё совсем отсутствовал характер. Нет. Просто в силу своего слабого, более уязвимого пола она вполне имела право быть именно такой. Как и право не иметь тяжело выполнимых, громоздких желаний, подобных моим.
Не все созданы для чего-то большего.
Никогда не полагаясь ни на кого, кроме себя, я всё же продолжал испытывать ощущение предательства. Парадоксальное чувство — но вполне объяснимое. Поведение Влада в последнее время раздражало меня всё сильнее. Настолько, что я начал всерьёз задумываться: возможно, мне вообще придётся перестать доверять ему дела.
Не из-за его ошибки. Не из-за слабости. А из-за неправильных приоритетов — а это куда опаснее.
После нашей долгой совместной работы в клубе, плечом к плечу, я оказался в состоянии разочарованного недоумения. Меня не покидал один вопрос: почему судьба Милы стала для него настолько важной?
Ей самой она не была важна. Иначе подобная сука вряд ли позволила бы себе говорить со мной в том тоне, который она ошибочно выбрала.
Мысли о ней по-прежнему вызывали во мне вспышки ярости — резкие, почти физические. А Влад со временем стал ассоциироваться у меня исключительно с этой ситуацией. С её именем. С её присутствием.
Я начал ненавидеть их почти одинаково.
Разница была лишь в степени разочарования.
В одну из ночей, когда я, как обычно, не спал, я попытался вспомнить, что именно волновало меня до появления Сони в моей уже вполне зрелой жизни. И с удивлением понял — почти ничего. Ничего настолько настойчивого. Ничего, что не отпускало бы.
А может быть, я просто уже забыл.
Я одновременно больше всего желал и больше всего опасался перейти с ней ту черту, после которой уже невозможно ничего изменить.
Есть вещи, которые можно испытать лишь однажды. И она была одной из таких вещей. Случившихся — и не отпускающих.
Я не знал и не имел никаких гарантий, как стану относиться к Соне, если между нами что-то изменится. Некоторые перемены необратимы именно потому, что разрушают иллюзии — в первую очередь собственные.
Именно поэтому я был по-настоящему изумлён, когда она впервые сама попросила меня заехать за ней в колледж. Она проявила инициативу первой.
Я намеренно оттягивал нашу встречу до пятницы. Почти болезненно. Убеждая себя, что неделя без неё — это разумно. Необходимо. Правильно. И скрывая от самого себя простую истину: неделя окажется невыносимой.
Соня ведь даже не представляла... А я знал. Я знал всё, что её ждёт. Всё, что ей предстоит испытать. И намеренно откладывая этот момент, я говорил себе, что берегу её рассудок.
Иногда самая удобная ложь — та, что звучит как забота.
В тот день моё удивление росло с каждой новой просьбой Сони. Оказавшись в моей машине, она сказала, что не против провести со мной время. Приготовить для нас обед. И что — что особенно забавно — она больше совсем не смущена нашим нахождением рядом, наедине.
То, что она нагло и неумело лжёт, я понял с первой секунды. Просто впервые не мог до конца определить истинные намерения этой девочки. И это... тоже смешило.
Ведь какие вообще намерения могла иметь Соня по отношению ко мне?Может, неотложно серьёзные?
Я склонялся к самому очевидному: она по-прежнему переживала за свою судьбу. За предстоящую пятницу. Пыталась меня задобрить. Сдружиться. Возможно — склонить к иным решениям на свой счёт, если я уже что-то решил. Она хотела знать.
Я также допускал, что ей могли понадобиться деньги. В конце концов, она всего лишь девчонка. Платье. Шоколад. Новый телефон. Да что угодно. И её разум вполне мог прийти к несложному выводу, что я — подходящий кандидат для исполнения подобных желаний.
По крайней мере, я приложил достаточно усилий, чтобы она это поняла и приняла в расчёт. Что у меня есть деньги. И что я совсем не жаден. А если быть до конца честным — мне вообще было всё равно. Проси что хочешь.
Но я сильно ошибся. А ошибаться я не любил. Особенно — в Соне.
Её обычно предсказуемое поведение и реакции всегда были главным рычагом в наших отношениях. Именно поэтому эта перемена в ней насторожила меня сильнее, чем должна была.
Уже в моей квартире Соня стала откровенно бесстыжей. Она «призналась» мне, что хочет меня. Сказала это прямо. Даже взгляд не отвела. Хотя перед этим побледнела так, будто готовилась упасть в обморок.
Но, стараясь произнести эти слова без эмоций, она выглядела ещё более потерянной. Почти карикатурной. И я это видел.
У Сони не было даже минимальных задатков для манипуляции — ни мной, ни кем-либо ещё. Ни интонации. Ни паузы. Никаких актёрских данных. Разве что — для кастинга на канале Disney. Вполне бы себе подошло.
Её неумелый блеф был очевиден даже с закрытыми глазами. Но мне было проще — и в тот момент необходимо — поддаться этой её детской, наивной игре со мной.
Признаюсь, я умирал от любопытства. Почти болезненного.
Зачем ей всё это?
А она, ни о чём не догадываясь, озвучила свой абсурдный, но предсказуемый вывод:
то, что она якобы предлагала, хочет каждый взрослый мужчина.
Секс.
Меня позабавило — и даже польстило — что Соня всё ещё воспринимала меня как самого обычного молодого человека. Примитивного. Действующего инстинктивно.
Льстило потому, что после всего, что я уже успел ей показать, она должна была прийти к совершенно иным выводам обо мне. Тотально иным.
Глупая девочка. И, признаться, мне было бы даже жаль, если бы однажды это изменилось.
Всё, что было в моих силах сейчас, — оттягивать этот неизбежный момент её морального взросления. Не из жалости. Исключительно ради собственной забавы. Ведь только ради этого я и позволял ей быть рядом со мной?
Вероятно.
Я не знал точно, на что именно рассчитывала Соня, предлагая мне себя. Но, учитывая её скудную фантазию и столь же поверхностные представления об интимной близости, она наверняка опиралась на какую-то сатирическую чепуху — обрывки чужих слов, сцен, не имеющих ничего общего с реальностью.
Давая ей свои ответы — расчётливо, выверенно, — я внимательно наблюдал. Ждал, когда же она наконец посыплется. Вместе со своей показной уверенностью. Рано или поздно это должно было произойти.
Да, в тот момент я мог надавить сильнее. Сказать что-то откровенно грубое, пошлое. Сломать её опытной интонацией. Я мог даже заставить её заплакать.
Но я знал: чтобы спугнуть Соню, многого не требуется. Пара точных приёмов, словесных трюков — и она мгновенно откажется от всех своих намерений. Даст обратный ход. И именно поэтому я не усердствовал.
Но к моему очередному удивлению, мы зашли достаточно далеко.
Уже в самом начале ей следовало бы догадаться: в мои планы в тот день не входило лишать её девственности. И уж тем более — таким образом. По её «команде».
Как она должна была это понять? Хотя бы потому, что я позволил ей раздеться самой. Я бы никогда не отдал эту привилегию, если бы действительно собирался перейти границу.
Впрочем, при её нулевом опыте Соне можно было найти оправдание. Её даже можно было пожалеть.
Я машинально прикидывал, какие именно фильмы и книги она успела увидеть за свои восемнадцать лет, и без труда представлял себе её представления о происходящем. Наверняка в её голове всё выглядело крайне утрированно: она признаётся мне в чём-то «сокровенном», я отвечаю тем же, а затем — движимый любовью — поступаю правильно.
Красиво. Ласково. Почти бережно.
Романтично.
От этой мысли мне вновь становилось её жаль. Мою наивную Соню.
Потому что ни одно из её представлений о возможной близости со мной не было верным. Не имело ничего общего с действительностью. И никогда не имело.
Заходя в комнату, где она уже ждала меня, я был уверен, что Соня, с замершим сердцем, робко стоит где-нибудь у окна. Тихо. Неподвижно. Я готов был поклясться чем угодно: она не станет выполнять моих прямых просьб. Тем более — раздеваться.
Но она, как я понял слишком поздно, стала смелее. А точнее — просто отчаялась.
Признаюсь, контролировать себя оказалось сложнее, чем я рассчитывал, когда я увидел её на своей кровати. Она сидела, немного сгорбившись, излишне худая, почти прозрачная. И стоило мне появиться в спальне, как она тут же закрыла себя руками — поспешно, испуганно. Она не хотела, чтобы я смотрел.
Моё безутешное дитя.
Всегда так отчаянно пытается спастись от меня... идя на непоправимое.
Её глаза блестели и были широко раскрыты, прикованные ко мне. Теперь я читал её без труда — в самом прямом смысле этого слова. Как открытую книгу.
Настороженно, почти не моргая, она ждала моего разрешения над ней. Ждала, когда я наконец позволю себе что-то с ней сделать. И именно поэтому я не мог дать слабину. Не мог её разочаровать. И — тем более — прикоснуться.
Не приняв ещё никаких решений, я не собирался позволять Соне озвучивать их первой. Из принципа.
Сегодня. Между нами. Не будет. Ничего.
Это я сказал себе. Ей — ещё нет. Пусть, подумал я, подрожит, лёжа на простынях.
Мне не хотелось поступать именно так — быть скупым на эмоции, а значит жестоким. Но настойчивая девочка, уже лежавшая на моей кровати, решила иначе.
Когда я принимаю решения — их ничто не отменяет. А решения Сони — лишь пустой звук. Очередная неудачная попытка взять хоть что-то под контроль. Переломить ситуацию.
Соня искренне рассчитывала на мои примитивные инстинкты. На то, что я не смогу устоять. На то, что я не умею держать собственный член в штанах.
Она заблуждалась.
— Я больше не хочу бояться тебя, — произнесла она тогда, не отводя от меня взгляда.
Но слёзы, уже катившиеся по её щекам, говорили об обратном. Они говорили о том, что этого не произойдёт.
Её страх жил не в тех обстоятельствах, которые она отчаянно пыталась создать между нами. Он был куда глубже. И, что особенно важно, — он был организован мной.
С одной стороны, мне хотелось проучить Соню как можно жёстче. Проверить, как далеко можно зайти. Но я не позволил себе этого. Тем более что в тот момент, когда она оказалась полностью лишена возможности сопротивляться, она выглядела слишком уж... жалко.
По моему совету она закрыла глаза. А я остался стоять над ней — сверху вниз. Не прикасаясь. Изучая. Разглядывая её не как человека, а как ситуацию. И впервые я испытал странное, почти тревожное ощущение: я не чувствовал ничего.
Имея её целиком в своей власти, мне не хотелось предпринимать никаких действий.
Ни одного.
Так я окончательно подтвердил то, о чём уже начинал догадываться: мне не нравится, когда мне поддаются. Особенно — если это Соня.
Смотря словно сквозь неё, я позволил себе представить иной сценарий. Тот, который пришёлся бы мне по вкусу. И который для неё оказался бы колоссально невыносимым.
Я вообразил не то, как она выглядит, а то, как она действует. Представил её руки — бледные, почти прозрачные, — которые обязательно, несмело касаются моей груди. То, как нерешительность выдаёт каждое её движение.
Почти вся моя кожа покрыта татуировками, и я не был уверен, придавала ли Соня этому значение. Но мне бы понравилось именно так. Чтобы этот факт обо мне будоражил её.
Моё отличие от неё — а значит, и моё превосходство — должно было быть очевидным.
И физически. И ментально.
Я никогда не стал бы действовать поспешно. Не стал бы торопиться, связывая ей руки. Мне было бы куда интереснее понаблюдать, как её бесполезные — а может, и вовсе истеричные — попытки что-то изменить разбиваются о пустоту.
Потому что всё, что она могла бы сделать в тот момент, не было бы желанием. Это была бы лишь её защитная реакция. От меня.
Тогда я зашёл слишком далеко в собственных мыслях. В фантазиях. И только дрожащий голос Сони мгновенно вернул меня в реальность происходящего.
— Дима... — моё имя слетело с её губ плаксиво.
Решение пришло сразу — без колебаний. О том, что ничего не выйдет, я сказал не раздумывая. Продолжать было бессмысленно. Запугивать её дальше — тоже. Я мог внезапно потерять контроль. Начать воплощать каждую гнусную мысль.
И меня злила сама эта ситуация. Я не хотел ничего, кроме одного — как можно скорее её завершить.
Отступив от Сони всего на пару шагов, я попытался отогнать чувство вины за то, что уже успел на неё повлиять. Моё второе, тёмное «я», которое так легко осуждало других за слабость и глупость, настойчиво шептало: ну же, преподай ей урок.
Но я не мог.
Я начал мысленно торговаться сам с собой:
«Нет. Не сейчас. Зачем? Будет хуже. Я не получу желаемого, если сломаю в ней последнее, что ещё имеет ценность. Это должно произойти при других условиях. Сейчас — ничто этому не способствует».
Решив покончить с болезненными мотивами, которые уже подбирались к самому горлу и грозили стать необратимыми, я снова приблизился к Соне. Стараясь не смотреть на неё, я избавился от верёвки с помощью ножа.
Подобное я мог сделать даже с закрытыми глазами. Резко. Точно. Никогда не промахиваясь. Так что это не было «счастливой случайностью» для перепуганной до предела Сони — то, что она осталась цела и невредима.
Я не знал, что именно она вообразила в тот момент, когда, прищурившись, увидела в моих руках лезвие. Что я лишу её жизни? Что раню? Что причиню бесполезную боль, не предупреждая?
Наверное, меня бы даже задело, если бы она смогла подумать обо мне настолько гнусно. Хотя бы на секунду собственного испуга. Но, с другой стороны, удерживая её в постоянном страхе, я удерживал и её саму — на том самом месте, которое было удобно мне.
Зависимом. А значит — надёжном.
Освобождая её, я также представлял, какое облегчение она наверняка испытает, когда я позволю ей... уйти. И эта мысль была мне приятна.
Моя милость, должно быть, ощущалась для неё как отменённый приговор. Или как момент, когда после долгих, мучительных дней тебе вдруг говорят, что ты здоров.
Хотя бы временно.
Я не мог знать этого наверняка. Потому что не мог поставить себя на её место.
Я мог быть только тем, кем являлся. Собой.
Единственным удовлетворением в тот момент — после всего — для меня стало наблюдение. Смотреть, с какой небывалой, сбивчивой и робкой поспешностью Соня одевалась. Как путались её движения. Как она отвернулась к стене, стараясь не смотреть в мою сторону.
Кажется, именно тогда она наконец-то осознала обо мне хоть что-то.
По крайней мере, я бесконечно на это надеялся.
Я больше никогда не хотел слышать от неё скверных, пошлых просьб. Знать о таких её помыслах. Они были ей не свойственны — а значит, особенно отвратительны.
Когда на прощание я сказал, что она ещё не готова к нашей близости, я не лгал и не угрожал. Это была правда. Та самая правда, на которую Соня пока могла смотреть только сквозь слёзы.
И я совсем не был им рад. Этой солёной воде, катящейся из её милых глаз. Потому что был убеждён: она обязана оценить моё доброе решение иначе.
Разве был повод для такой реакции? Для громкого, безудержного плача?
Я сделал всё, чтобы ей не пришлось жалеть — ни тогда, ни потом. Но она этого не осознала. Не поняла моих наилучших намерений из того списка, который имелся у меня на её счёт.
Она рыдала, запинаясь, по дороге к метро. Я следил за ней из окна, медленно наполняя лёгкие дымом. Никогда прежде я не видел таких сокрушённых рыданий — навзрыд, без остатка. Даже у девчонки.
Я чувствовал всем нутром, как она задыхается. Будто я уже отнял у неё всё самое сокровенное. А не отложил на потом.
Так и не докурив сигарету, я озлобленно затушил её о пепельницу на подоконнике. И почти сразу принял своё следующее решение, надеясь, что оно подойдёт ей больше: сделать Соне подарок.
То, о чём я раньше никогда не думал.
И никогда ни для кого не делал.
Белые розы — как напоминание о том, что она всё ещё так же непорочна.
Мной не тронута.
А значит, её слёзы не имели смысла. Я оставил ей право на невинность.