29. Бесполезная жертвенность.
Как и посоветовал мне Дима, я закрыла глаза.
И хотя темнота всегда пугала меня, на этот раз я не была против этой его «подсказки». Мне не хотелось видеть то, что будет дальше. И тем более — представлять. Иметь хотя бы одно предположение.
Иногда незнание — единственное, что ещё можно выбрать.
И тогда лучше уж сразу почувствовать.
На самом деле, оказавшись на кровати Димы, я почти сразу поняла: я сглупила. Это было не прозрение — скорее гнетущее осознание, пришедшее слишком поздно. Поспешный выбор. Ужасная ошибка.
Теперь ощущалось, что для Димы мой «подвиг» — если вообще можно так назвать эту пошлую жертву — не имел никакого значения. Ни веса. Ни цены.
Он вёл себя так же, как всегда: холодно. Расчётливо. Без малейшего следа эмоций.
И именно это породило во мне новый, куда более убедительный страх: после того, что — как мне казалось — должно было произойти между нами в считанные секунды, он не только не выполнит ни одной моей просьбы, но и станет относиться ко мне... ещё жестче.
Впрочем, я никогда и не рассчитывала на то, что Дима способен испытать ко мне любовь.
Разве это вообще возможно? Ему этого не дано.
Я и сама почти ничего не знала о любви. Но догадывалась: в этом светлом чувстве, скорее всего, нет места безжалостности.
И если я оказалась в этой плачевной ситуации, то лишь потому, что, в отличие от Димы, мне нечего было ему предложить — кроме самой себя.
Такая вот, как оказалось — бесполезная жертвенность. А он — никогда её не оценит.
И это... сбивало с толку.
Тогда чего он хочет? Что для него на самом деле важно?
Но для моих жалких догадок было уже поздно. Я уже была перед ним. Вся. Как на ладони. Бежать было некуда.
Слёзы потекли сами — не спрашивая разрешения. С закрытыми глазами я не видела Диму, но была почти уверена: всё происходящее теперь нравилось ему ещё больше. Как будто именно этого он и ждал.
Наверное, у людей, которым тесно в собственной голове, есть свои особые прихоти. Жестокие. Например — заставлять других плакать. И чувствовать от этого удовлетворение.
Верёвка больно натирала запястья, но это было последним, что доставляло мне дискомфорт. Гораздо хуже было другое: моя душа медленно, болезненно затухала внутри. Тело оставалось напряжённым. И я готовилась вздрогнуть в любую секунду, ожидая прикосновения Димы как неизбежной участи.
Но... этого не происходило.
Он ничего не делал.
Секунды растягивались в часы. И прежде чем я погибла в этом уже невыносимом ожидании, я всё-таки приоткрыла глаза — щурясь, будто боялась увидеть подтверждение своим мыслям.
Дима по-прежнему стоял рядом, возвышаясь надо мной. Смотрел сверху вниз — неподвижно, не моргая, словно бездушная статуя.
И... мне стало по-настоящему страшно.
Неужели я что-то сделала не так? И что вообще можно было сделать в подобной ситуации, будучи обездвиженной? В буквальном смысле — ничего.
Может быть, с Димой случился какой-то странный, затянувшийся провал? Неприятное осознание о самом себе? Иначе как объяснить его полное бездействие?
Он ведь даже не представлял, насколько мне было невыносимо. Я молчала — но внутри меня оставалось только одно желание: чтобы всё это закончилось как можно быстрее. И он мог это увидеть. Прочитать в моих глазах. Всё то, что я так и не произнесла вслух:
Ну же. Делай то, что ты хотел.
Или... я всё это время ошибалась?
Мне хотелось выкрикнуть этот вопрос, но я не смогла выдавить из себя ни звука — даже вздоха. Колени дрожали. И я заметила это только тогда, когда поймала взгляд Димы на своих ногах.
Они подрагивали, выдавая мою слабость.
Его молчаливое, медленное разглядывание моего тела ввергало меня в ещё большую панику.
— Дима?.. — наконец произнесла я его имя.
Тихо позвала. Почти одними губами.
По моим щекам всё так же катились слёзы — одна за другой, скатываясь к губам, к шее. Я и сама не знала зачем окликнула его. Наверное, потому что впервые произносила его имя с глубоким трепетом. И с глупой, отчаянной надеждой, что он ответит. Сделает хоть что-то.
— Ничего не получится, — внезапно произнёс он, отводя от меня взгляд.
Сразу после этого Дима развернулся к окну и сделал шаг прочь, закрывая ладонями лицо. Тяжело выдохнул.
А я... ощутила себя униженной. И одновременно — спасённой.
А как иначе? Лежать почти нагой, привязанной к кровати человеком, который едва не разрушил мою жизнь — и теперь просто быть им оставленной.
Холодной. Онемевшей от страха.
Слов для ответа у меня так и не нашлось. Но, словно услышав мои мысли, Дима резко остановился на полпути. Снова пошёл ко мне. Он двигался быстро, резко — будто боялся передумать.
Оказавшись рядом, он вытащил из того же ящика нож и... одним точным движением разрезал верёвку на моих запястьях.
Я даже не успела испугаться. Лишь зажмурилась, когда он склонился надо мной с холодным лезвием в руке.
— Оденься, — бросил он, выпрямляясь. — Давай. Пошевеливайся.
Я вскочила с кровати и бросилась к стулу. Никогда в жизни я не надевала джинсы так быстро. В голове рождались сотни вопросов — но сильнее всего было желание просто оказаться дома.
Забыть о Миле.
О планах.
О советах Влада.
Его «мудрость» оказалась бесполезной. Как и моя собственная, лживая смелость.
Возможно, это были всего лишь отголоски пережитого ужаса, но что-то настойчиво шептало мне: я должна покинуть квартиру Димы как можно скорее.
Как и прежде, его мотивы оставались для меня скверной загадкой. Он мог изменить любое своё решение — в любую минуту.
— Возьми деньги на такси, — произнёс Дима где-то за моей спиной. — На кухне. В ящике.
Я стояла к нему спиной и дрожащими пальцами пыталась застегнуть последнюю пуговицу на рубашке. Но чем сильнее торопилась, тем хуже у меня это получалось.
— Ага, — согласилась я. На всякий случай.
Я не собиралась спорить с ним из-за такой мелочи, как расходы на дорогу. И не хотела знать — да и не была готова узнать — почему он решил не подвезти меня сам. Как и то, почему он вообще остановился... со мной.
Почему сказал, что «ничего не получится».
В довесок к унижению и стыду, я вдруг почувствовала вину.
А если дело действительно во мне?
Может, я повела себя не так? Сказала лишнее? Или, наоборот, промолчала там, где следовало говорить? Проявила ненужную эмоцию — ту, что он прочитал на моём лице своими внимательными, чёрными, как самая глубокая пропасть, глазами?
На кухне я на мгновение задержалась, бегло оглядывая беспорядок, оставшийся после моей попытки приготовить обед, которого изначально даже не было в планах. От этого зрелища стало... жутко.
Чем всё это вообще могло закончиться?..
Я наспех вытащила из ящика одну купюру и быстрым шагом направилась в коридор. Дима уже стоял у двери и открывал замок ключом. Мне с трудом верилось, что я уйду отсюда невредимой. Живой. Целой.
От этого странного, почти больного облегчения — от нелепой благодарности ему — я снова не смогла сдержать слёз. Но теперь это были слёзы радости.
Кажется, Дима официально сделал меня истеричкой.
— Пока?.. — с настороженностью и тревогой, всё ещё неуверенно произнесла я, поднимая на него лишь взгляд.
Голову поднять я не могла. Нет.
Оставаясь в проёме между кухней и коридором, я не решалась сделать ещё один шаг без его молчаливого разрешения.
С какой-то странной тоской Дима оглядел меня с ног до головы. Затем нехотя отвёл взгляд и открыл дверь. Сделал шаг в сторону, позволяя мне уйти.
И мне вдруг показалось, что он... был чем-то глубоко огорчён.
Мной огорчён.
Я не могла знать наверняка — я никогда прежде не видела его таким.
Не видела ни единого намёка на слабость.
Несмело я сделала шаг к выходу. И прежде чем успела переступить порог, Дима протянул руку и аккуратно, почти бережно, удержал меня за локоть. Вздрогнув, я обернулась.
Неужели... он всё-таки передумал?
— Дима? — машинально произнесла я, стараясь выглядеть непринуждённо.
Выходило плохо. Фальшиво.
Вся я — даже под одеждой — всё ещё дрожала.
Теперь он смотрел на меня серьёзно. Я остановилась, как он и хотел, но его рука всё ещё держала меня.
— Ты ведь уяснила, что тебе больше никогда не стоит делать мне необдуманных предложений? — Я затаила дыхание и быстро кивнула. Он продолжил: — Потому что однажды всё может закончиться совсем иначе.
Я снова кивнула, пряча взгляд в пол.
— Спасибо, — произнесла я нелепо, ещё одну абсурдную благодарность.
Он резко дёрнул меня за локоть, заставляя поднять глаза.
— Соня, ты ещё не готова к этому. Поверь, — тихо сказал он.
Фраза была непонятной. Но я знала — он прав.
— Я просто решила, что... что так будет лучше, — зачем-то оправдывалась я, ощущая стыд.
Дима смотрел на меня так, словно перед ним стоял провинившийся ребёнок — не понимающий, во что ввязался, но уже осознавший последствия. И он медленно отпустил мою руку.
— Я сделаю всё сам. Когда это будет нужно... и можно.
Больше он ничего не сказал.
А я почувствовала, что моего ответа не требуется.
— Пока, — прошептала я в последний раз.
И выбежала из его квартиры.
***
Я шла к метро быстрым шагом, ни разу не остановившись. Не оглядывалась.
Холодный октябрьский воздух ударил в голову, как только я вдохнула его, оказавшись на улице. Всё, что произошло всего несколько минут назад, больше не казалось безобидным сном. И это осознание больно разбивало сердце — вместе с последними остатками здравого смысла.
Он ведь мог... сделать что-то непоправимое.
Я что, сошла с ума?
Потеряла рассудок?
Уже в полупустом вагоне метро меня накрыла истерика — громкая, безутешная. Я разрыдалась так, что не могла остановиться до самого дома. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько плохо.
Настолько униженно.
Настолько разбито.
У Димы и раньше не было ко мне — да и ни к кому — даже намёка на уважение. А теперь... теперь он наверняка считал меня полной идиоткой.
Наивной. Бесстрашной. Дурой.
«Соня, ты ещё не готова к этому. Поверь».
«Я сделаю всё сам. Когда это будет нужно... и можно».
Обрывки его фраз поселились в моём раненом разуме и не собирались исчезать. Сегодня Дима уничтожил меня. Убил во мне то, что вообще должно было быть у человека.
Достоинство.
И разве он имел право говорить мне эти слова? Он опустил меня ещё ниже — в тот момент, когда казалось, что ниже уже невозможно.
***
Весь вечер мне звонил Влад, но я не брала трубку. Мне было нечего ему сказать. И пересказывать всё, что случилось сегодня между мной и Димой, не имело смысла — это всё равно ни к чему не привело.
Да я бы никогда и не стала делиться подобным, скверным откровением.
Сославшись на плохое самочувствие, я закрылась в своей комнате. Сил на улыбки, на привычное враньё «всё хорошо» больше не было. Как и на что-либо ещё.
Лёжа на кровати и глядя в потолок, я лишь тихо плакала. Слёз было так много, что казалось — им не будет конца.
Может, мне нужно лекарство? Чтобы остановить их.
Я не знала. Больше ничего не знала.
Мой телефон, лежавший рядом, снова зазвонил. Прежде чем я успела подумать, что это Влад, на экране высветилось имя Димы.
Я долго не решалась ответить. Нос был заложен от слёз, и мне не хотелось, чтобы он узнал, сколько боли он причинил мне сегодня.
Хотя наверняка он и так это прекрасно знал. Он сам сделал всё для этого.
— Алло, — тихо сказала я, оборачиваясь к двери.
Я опасалась, что кто-то услышит наш, возможно, беспокойный разговор.
— Ещё не спишь? — спросил он, как будто ему действительно было интересно... или он заранее сожалел, что мог разбудить.
— Нет, — ответила я.
— Когда ты уходила сегодня, Соня... я смотрел на тебя. Следил за тобой из окна, — произнёс Дима. Его голос заставил моё сердце биться быстрее. — Ты не вызвала такси, а пошла до метро. Почему? Решила сэкономить?
— Ага...
Сердце замерло. Казалось, Дима нашёл повод задеть меня снова.
Но потом он добавил, почти сопереживая:
— Я видел, как ты плакала. — Дима дышал в трубку тяжело, как и я. — Разве я тебя расстроил? Обидел? — Пауза. — Разве сегодня я не поступил правильно?
— Нет, всё правильно, — лишь тихо ответила я.
Снова пауза.
— Просто ты не понимала, о чём просишь, — сказал он уже раздражённо.
Похоже, Дима сам осознавал, что не ожидал от меня подобных действий. Это нарушило его личный сценарий, его нерушимые принципы.
Впервые мне подумалось, что его действительно волнуют мои слёзы — если они неожиданные, необъяснимые. Если они случаются без него.
— А какая тебе вообще разница, как и когда это произойдёт... — внезапно выдала я.
И это была правда, хоть и горькая.
К чему затягивать неизбежное?
— Нет, ты не права, — почти перебил он меня с ноткой зарождающейся злости. — Ты мало осознаёшь ценность того, что имеешь. Но это и не важно. Твоё мнение об этом не имеет значения. Я уже решил и тебе сказал, что всё сделаю сам.
Неожиданно в дверь постучали. Я подпрыгнула, едва не выронив телефон.
— Всё... я больше не могу говорить, — шепотом выдавила я.
— Просто пообещай, что больше не будешь предлагать себя мне, словно... словно ты жертва.
От прямоты Димы в груди что-то резко ёкнуло.
Наверное, потому что только что он произнёс то, кем я чувствовала себя всё это время.
И он это знал.
— Соня!!! — крикнула мама за дверью.
— А кто я, если не жертва? — не удержалась я от вопроса.
Слёзы вновь проступили на глазах, и я ловко вытерла их рукавом пижамы, чтобы ни одна не скатилась.
Дима замолчал. Возможно, мой вопрос его удивил. Или он просто расслышал голос моей мамы.
— Ты. Моя. Соня, — произнёс он медленно, отчётливо, каждое слово.
Я на мгновение замерла. Дыхание исчезло.
— Мам, я иду! — крикнула я. — Пока, — добавила совсем шёпотом.
— Ты ведь моя? — снова спросил Дима, игнорируя мою сконфуженную спешку.
— Да... — с трудом выдохнула я, не в силах спорить о том, кто из нас лжёт.
— Спокойной ночи, моя Соня, — произнёс он.
После раздались долгожданные гудки.
Я отбросила телефон на кровать и бросилась к двери.
Открыла и... замерла.
Мама стояла на пороге с огромным букетом белых роз.
— Ты ничего не хочешь объяснить? — спросила она, внимательно глядя на меня.
Я опешила, сначала покачала головой, а потом выдавила:
— Так... это... тебе. От папы. Наверное.
Я уже догадывалась, что это не так. Просто пыталась спастись — выиграть время. Попутно придумывая любую историю, любую ложь о том, от кого эти цветы.
Лишь бы не от... Димы.
Мама аккуратно отодвинула упаковочную бумагу пальцами — осторожно, почти бережно — и достала маленькую записку. Прежде чем она успела прочитать её вслух, я выхватила бумажку из её рук. Открыла сама.
Внутри было всего одно предложение. Без имени. Без подписи. Но в этом и не было нужды. Послание не было анонимным. Такое мог сказать только один человек.
Тот, кто претендовал на каждую мою частичку.
«За все твои слёзы — если они случились без моего дозволения».