27. Моральная смерть.
Верить людям на слово — дело бесполезное. Но не когда речь шла о Диме. Поэтому я знала абсолютно точно: всё, о чём рассказал Влад, было правдой. Жестокой, мерзкой правдой — но не выдумкой.
И вряд ли эта правда меняла хоть что-то, кроме моего и так исковерканного Димой психического состояния. Наверное, поэтому я и приняла её сразу. Так безопаснее — верить сразу.
Я знала, каково это — оказаться под его нелюбовью: моральной, физической. Мне стоило только закрыть глаза — и я без усилий представляла пересказанную Владом сцену с Милой. Каждую деталь.
Как он на неё смотрел. Как она дрожала. И как безразлично он это воспринимал.
Я видела всё это его глазами — глазами, которые не должны были быть моими.
Единственное, что хоть как-то утешало, — его случайная милость: он не выстрелил в неё. Даже, кажется, не угрожал пистолетом. А ведь мог. Со мной же смог.
И меня искренне поразила её дерзость. Возможно, я даже позавидовала. Мила рискнула. Сделала то, на что я никогда бы не решилась.
Напасть на Диму я бы не осмелилась. А защититься — не смогла бы, если бы нападение выбрал он.
Да, я трусиха. Или просто слишком хорошо запомнила, на что он способен.
Увы, единственная моя «привилегия» перед бедной Милой — я знала о Диме чуть больше, чем она.
Лекция шла уже давно. Я сидела неподвижно, уставившись в белую стену, слышала лишь глухие удары в висках. Мир рассыпался на мелкие, ничтожные звуки: голоса, скрип стула, шелест страниц. Всё это давно перестало иметь значение.
Я никогда прежде не ощущала страха такой плотности, такой вязкой безысходности. Участь Милы всё ещё оставалась под вопросом — но я прекрасно понимала, что будет со мной, если совершу хоть один неверный шаг.
Мой запуганный разум нашёптывал самое худшее — тихо, навязчиво, так, будто это шёпот чужих губ у самого уха. Губ Димы.
— Соня? — голос преподавателя выдернул меня из тревожных мыслей. — Вы подготовили доклад?
— Нет, — произнесла я.
— Не будете допущены к экзамену, — отрезал он и продолжил перекличку.
В глазах застыли слёзы — горячие, как стыд. Но я даже не попыталась оправдаться. Какая разница? Дима уже отнял у меня всё: подругу, учёбу, доверие родителей. Осталось только одно, чего он пока не забрал, — моя жизнь. И я знала: заберёт.
Потому что я слабая. Пугливая. Бесхарактерная. И он почувствовал это мгновенно — как хищник чувствует дрожь. Прочитал меня. Такие, как он, никогда не ошибаются в выборе жертвы. Уверена, ему хватило секунды, чтобы принять это решение — а мои страдания растянулись на дни, на недели.
Интересно, думал ли он об этом? Возможно, мельком. Когда касался. Когда смотрел.
Если бы я только могла собраться, сделать хоть что-то... Даже если бы решилась послушать Влада. Его совет — мерзкий. Но... может быть, он прав?
В голове вспыхнули обрывки его слов — слишком безобидные для того, что он на самом деле предлагал:
«Давай спасём Милу, Сонь?»
«Ты ведь взрослая девушка. Умеешь правильно просить?»
«Сама знаешь.»
Эти липкие фразы прилипли к коже.
Так, что и мылом не отмыть.
Догадаться, что именно Влад имел в виду под этим «умением просить», было нетрудно — хоть и отвратительно. Я могла притворяться, что ничего не понимаю; могла смотреть в пол, делая вид, будто его слова проходят мимо, меня не касаются — и никогда не коснутся. Но на самом деле... я всегда знала: близость с Димой неизбежна.
Физическая. Неотвратимая. Такая же, как и всё то, что придёт следом.
После. Во время. Однажды.
Ведь эти две вещи — боль и тело — неразделимы... верно?
Наверное, верно. Наверное, верно и больно.
Холод пробежал по спине — сразу после внезапной, почти парализующей убеждённости, что выбора у меня нет. И если я сближусь с Димой... правильно, осторожно... может быть, останусь невредима.
Звучит жалко, неубедительно — потому что он всё равно причинит боль. Но однажды, возможно, я получу что-то вроде защиты. Его защиты. А цена за это известна. Слишком известна. И от этого — тошно.
По щекам всё же скатились немые слёзы. Не обращая внимания на людей в аудитории, я достала из сумки телефон. Пальцы дрожали, когда я набирала сообщение:
«Дима, привет. Извини, что отвлекаю... но не мог бы ты забрать меня сегодня с учёбы? Я всё равно не готова — а домой не хочется. Мама не в настроении.»
Всё в этом сообщении было правдой — кроме извинений. И кроме желания, чтобы он действительно приехал. Я плохо понимала, как смогу говорить с ним откровенно, как сумею скрыть свои настоящие намерения. Мне предстояло сыграть унизительную роль — ровно, убедительно, до конца.
Мурашки снова пробежали по телу, но я заставила себя не реагировать.
Выбора нет.
Его ответ пришёл быстро:
«Через полчаса буду.»
Я вышла из аудитории, сославшись на головную боль, и опустилась на холодную лавочку возле колледжа. Ожидание напоминало задержку приговора — отложенного, но уже подписанного.
Скоро мы встретимся. Я скажу нужные слова, улыбнусь, совру. А потом — как будет. Терять уже нечего. Я ведь просто пытаюсь спастись. Просто перестаю оттягивать неизбежное.
Дима не опоздал — приехал даже раньше. Чёрный «Мерседес» медленно подкатил к тротуару и замер. Но он не вышел, не обошёл машину, не открыл мне дверь, как раньше. Эта маленькая несостыковка кольнула тревогой.
Я подошла сама. Металл ручки обжёг ладонь. Через приоткрытую дверь хлынул знакомый запах — кожа, бензин... и что-то его личное, резкое, дорогое, от которого у меня внутри всё сжалось.
Дима сидел неподвижно. Просто ждал. Я осторожно скользнула внутрь — и, наклонившись ближе, будто проверяя границы, коснулась губами его щеки.
Колючая щетина.
Тёплая кожа под ней.
— Привет, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он сразу повернулся ко мне. На лице — лёгкое удивление. Будто впервые наблюдает не за мной, а за чем-то непредсказуемым, едва различимым, но по-своему забавным для него.
— Привет, — повторил он медленно. Уголки губ чуть дрогнули. — Какая встреча. Сегодня без лекций о морали? Надеюсь.
Я замерла — но не отступила. И не обиделась на его резкость.
— Не хочу возвращаться домой, — тихо сказала я, отводя взгляд. — Может, сходим куда-нибудь?
Он хмыкнул, не сводя с меня взгляда. Моё поведение было слишком нетипичным — мягким, податливым. Его глаза скользнули по моему лицу, по шее — оценивающе, словно проверяли, не врёт ли моё тело, когда мои губы пытаются.
— Сходим, — согласился он. — Хочешь поесть где-нибудь?
— Нет. — Я застегнула ремень, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. — Может, лучше у тебя посидим?
Повисла пауза. Дима чуть повернул голову — он задумался.
Монстр задумался.
— Как тебе будет угодно, — сказал он в итоге. — Правда, дома делать нечего. Пусто. Даже в холодильнике.
— Тогда заедем в магазин. — Я поспешно перебила, удерживая инициативу. — Купим что-нибудь, я приготовлю. Всё равно скоро дождь — гулять бессмысленно.
Он не удержался и усмехнулся.
— Забавно. Ты вдруг решила готовить? Для меня? Это теперь новая форма раскаяния? — сказал Дима почти искренне, хотя под голосом всё равно звякнула тонкая, недоверчивая сталь.
Я натянуто улыбнулась:
— Просто... хочу что-то сделать. Полезное.
— Полезное, — повторил он тихо. И будто хотел добавить что-то неприятное — но передумал. Лишь коротко сказал: — Окей.
В супермаркете я двигалась между стеллажей, словно во сне. Металлические корзины, люди, а я механически набирала еду — без логики. Хлеб, джем, виски. Всё это не складывалось в смысл, но укладывалось в тележку.
Дима шёл рядом, чуть позади, не касаясь. Он не вмешивался, не спрашивал, но я чувствовала его взгляд — внимательный.
У кассы он всё же заговорил:
— Ничего не имею против твоих кулинарных экспериментов, но зачем тебе... виски? И питьевой йогурт? Интригующее сочетание. — Он медленно улыбнулся. — Это твой личный рецепт выживания?
Я отвела взгляд, пытаясь изобразить серьёзность:
— Просто... планирую сделать десерт, — соврала.
— С алкоголем? — Дима чуть наклонил голову, и улыбка стала шире. — Хм. Интересно. Может, ты задумала меня усыпить? А потом связать? М? Мне стоит начинать волноваться... или радоваться?
Я не нашла, что ответить. Смутилась — резко, нелепо, будто он поймал меня на чём-то куда большем.
Он уже расплачивался, и в этот момент мне почти наверняка показалось — или это было правдой? — что он... всё понял. Давным-давно понял.
Он знал. Но не спешил разоблачать. Он просто тянул время. И ждал.
***
В квартире Димы было пусто. Ни Марго, ни Влада — никого. И впервые я была этому рада: уединению с ним. Ведь свидетели сегодня мне были не нужны.
У моральной смерти вообще не должно быть свидетелей.
Пока Дима был в спальне, я стояла на кухне, тщетно пытаясь разрезать помидор. Лезвие всё время соскальзывало, пальцы дрожали, нож нервно стучал о дощечку. Казалось, даже простейшее движение превращалось в испытание — будто всё вокруг предупреждало о том, что вот-вот случится.
Разозлившись на этот назойливый внутренний тремор, я резко открыла ближайший ящик — просто чтобы отвлечься хоть на что-то. Ложки, тарелки, салфетки — неважно.
В одном ящике оказались пачки наличных, перетянутые резинками.
В другом — таблетки. Баночки без рецептов.
В третьем — пистолет. И пули.
Металл оружия блеснул, словно насмешка: «Ты всё ещё здесь?»
— Что ты ищешь? — голос Димы прозвучал слишком близко.
Я вздрогнула. Резко захлопнула ящик — будто могла стереть то, что увидела — и обернулась к нему.
— Тарелку, — выдавила я. Голос почти сорвался.
Я надеялась, что после задуманного перестану бояться Диму. Что, пережив с ним нечто по-настоящему чудовищное, стану хотя бы чуть менее уязвимой. Но вышло наоборот: теперь меня пугала даже его тень.
Дима стоял, облокотившись о дверной косяк, скрестив руки на груди. Взгляд спокойный — но не расслабленный. Настороженный. Взгляд — на мне. Он изучал мою дрожь, сбивчивое дыхание. И я тут же отвернулась, схватила нож — будто была занята делом.
— Тётя Олеся вчера уехала. Навсегда. Даже как-то грустно, — произнесла я, стараясь придать голосу лёгкость, которой не чувствовала.
Он не ответил. Только подошёл ближе — настолько, что его тишина стала осязаемой.
— Ой! — я вздрогнула, когда лезвие сорвалось, и палец вспыхнул болью.
Кровь выступила мгновенно — яркая, настоящая — капнула прямо на листья салата.
Дима оказался рядом быстрее, чем я успела отдёрнуть руку. Развернул меня за плечо, взял за запястье. Я больше не могла двигаться.
— Жить будешь, — произнёс он, рассматривая порез. Затем поднял взгляд, и с жутковатой серьёзностью добавил: — Долго-долго. И счастливо-счастливо.
И, не выпуская моей руки, он поднёс мой палец к своим губам. Медленно. Уверенно. Словно это был жест странной, понятной только ему заботы. Кровь отпечаталась на его губах багровым пятном.
— Ну? — тихо спросил он, не отпуская. — Зачем ты мне сегодня написала, Соня? Мы будем признаваться или продолжим играть в невинность?
Его губы тронула почти ласковая улыбка — и на этой улыбке была моя кровь.
Я замерла, не находя слов. Мысль о том, что Дима однажды действительно съест меня, резко перестала казаться фантазией. Она стала вероятностью.
Он провёл языком по следу крови — небрезгливо, почти задумчиво — и сглотнул.
— Я ведь сказала... — прошептала я. — Я не хочу домой. Вот и всё.
Его пальцы сжали моё запястье сильнее — не больно, но так, чтобы стало ясно: он не верит. И не отступит. В его глазах не было раздражения — только холодный интерес.
— Всё? — повторил он, чуть приподняв брови. — Нет, Соня. Давай без сказок. Скажи правду — так будет лучше.
Он наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось моей щеки.
— Тебе понадобились деньги? — тихо произнёс он. — Крупная сумма, верно?.. Или дело в другом? Что ты хочешь?
Я попыталась отвернуться, но он резко потянул за запястье, вынуждая встретиться с ним глазами. В голове вспыхнул навязчивый шёпот: сейчас или никогда.
— Тебя, — выдохнула я. — Я... хочу тебя.
Это была самая роковая ложь в моей жизни — и я знала это ещё до того, как она сорвалась с губ.
Дима застыл. Он действительно опешил — резко, глубоко, оглушительно, — но не позволил себе даже дрогнуть. А потом... ухмыльнулся, возвращая себе контроль.
— Со мной не играют, Соня, — отрезал он, уже без малейшей мягкости.
Вероятно, его куда больше устроила бы привычная просьба о деньгах.
— Я и не играю, — прошептала я, чувствуя, как пальцы на ногах немеют от ужаса перед тем, что я только что сделала. — Ты ведь... и сам этого хочешь.
На мгновение между нами повисла густая, вязкая тишина. И я не понимала, как всё ещё держусь — продолжаю этот унизительный диалог. Наверное, потому что неизбежный выбор уже был сделан.
— Откуда тебе знать, чего я хочу, глупышка? — наконец произнёс он, глядя прямо в меня. Голос стал ниже, тише, почти доверительным.
Я пожала плечами, чувствуя, как ноги превращаются в вату:
— Так ведь у всех. Ты ведь... парень. И не притворяйся, что это не так.
Дима взял меня за подбородок и мягко, но неотвратимо поднял лицо вверх.
— Я — не все, — произнёс он. — И поверь, ты даже не представляешь, чего на самом деле просишь. Потому что если бы я не сдерживал себя, не скрывал свои настоящие намерения... — он наклонился ближе, — ты бы не пришла сюда сегодня по своей воле. Ты бы никогда не пришла.
Я прекрасно понимала — Дима был прав. Он не преувеличивал, не пытался меня запугать. И, честно говоря, мне уже хотелось бежать без оглядки. Хотелось всё переиграть. Или хотя бы оттянуть ещё на день.
Но, смирившись с тем, что моя первая близость будет не по любви, я всё равно не могла принять другой мысли: с ним это могло оказаться чем-то... зверским.
Он не стал ждать ответа.
— Но если ты настаиваешь — проходи в мою комнату. — Пауза. Его голос стал твёрже. — Раздевайся.
Мой голос сорвался почти на вдохе:
— Так... сразу? — только и смогла выдавить я, слишком резко подняв на него взгляд.
— Да, — отрезал он. — Я не трахаюсь по-другому.
Сердце рухнуло куда-то вниз, дыхание пропало. Я... не ожидала этого.
Хотя... на что, собственно, надеялась? Что Дима расчувствуется? Внимательно выслушает, а потом вежливо откажется?
Он уже отпустил моё запястье, и я машинально отступила — слишком быстро, почти как в попытке убежать. Но тут же неловко ударилась спиной о кухонную столешницу. Дима уловил моё смятение; уголок его губ дрогнул — он видел меня насквозь. И словно ничего не произошло, спокойно взял с дощечки помидор.
— Думаю, обеда сегодня не предвидится? — спросил он, откусив кусок.
Я молчала.
Молчала.
Молчала.
Внутри всё кипело — страх, стыд, отчаяние... и какая-то безумная, обречённая решимость.
— Нет. Я пойду в спальню, — произнесла я холодно.
Пока он продолжал жевать, я вдохнула — глубоко, как перед прыжком — и прошла мимо него. Прямо туда, где всё должно было случиться.
В знакомой мне комнате я села на край кровати. Руки дрожали, не слушались, но я всё-таки начала расстёгивать кофту. Потом сняла футболку, джинсы. Осталось только бельё — и я оставила его. Странным образом, я не чувствовала себя нагой.
Дима уже вывернул мою душу наизнанку — что значило еще какое-то полуголое тело?
Насколько же сильно мне была нужна помощь? Наверное, жизненно.
Аккуратно сложив одежду на стул, я снова села на край кровати. Мой взгляд всё время возвращался к двери, а слух ловил любой звук в коридоре.
Он уже шёл ко мне. Расстояние между нами уменьшалось — неумолимо.
Я скрестила руки на груди, словно эта поза могла защитить хотя бы что-то. Оказалось, я ещё не полностью разбита: стыд всё ещё жил во мне — тусклый, но упрямый.
— Ты чего села так, словно пришла на экзамен? — раздался голос Димы.
Он стоял в дверях. Руки в карманах. Взгляд — спокойный, невозмутимый. В нём не было ни неловкости, ни напряжения. Для него ничего нового не происходило. Он уже всё решил.
Ему нечего было стыдиться. И нечего бояться.
Я не ответила. Только, смутившись, что делаю что-то «не так», поспешно сменила позу — легла на кровать. Голова на подушке, но ступни всё ещё касались пола. Будто я оставляла себе путь к бегству... если вдруг передумаю.
Дима подошёл. Его тень легла на меня первой — густая, тяжёлая. Он наклонился, взял меня за щиколотки обеими руками и медленно уложил мои ноги полностью на кровать, выравнивая тело.
Шансов больше не осталось. Даже выдуманных.
— Ну что, Соня? Ты больше не хочешь бояться неизвестности? — спросил он негромко, проводя ладонью по моим волосам.
Он продолжал говорить — зачем-то.
Будто знал: меня нужно предварительно... успокоить. Или предупредить.
— Нет, — выдохнула я.
Пауза. И вдруг по моим щекам покатились слёзы. Я не смогла их остановить.
Его деликатный, обходительный тон вынудил меня стать откровенной... с самой собой.
— Я больше не хочу бояться... тебя. — последовало моё признание.
Мой голос исчез. И, кажется, в Диме тоже закончились любые попытки звучать мягко, попытки утешить — если он вообще пытался. Если это вообще являлось его милосердной миссией.
Он молча отвернулся к тумбочке у кровати и открыл ящик. Я не моргнула ни разу, следя за каждым его движением — за линиями плеч, за руками, будто именно от этих физических деталей зависела вся моя жизнь. Как будто стоило мне отвести глаза — и я погибла бы. Мгновенно.
После его взгляд стал окончательным. Решённым. И на меня. Без шанса на «передумать». В его руке уже лежала... верёвка, которую он неторопливо наматывал на ладонь.
— Так не выйдет, детка, — сказал он спокойно, почти рассудительно. — Не получится... не бояться меня.
Склонившись, он перехватил мои запястья одной сильной рукой и стянул их вместе. Движения — точные, без злости. Просто необходимость. Как будто он выполнял то, что знал лучше меня. То, что он знал лучше всех.
Верёвка легла на мою кожу. Сжала. Следом — ещё узел. И ещё. Через мгновение мои руки оказались над головой, привязанные к спинке кровати — неподвижные, беспомощные.
Дима наклонился совсем близко, и пряди его волос упали мне на лоб.
— Закрой глаза, — тихо посоветовал он. — Будет страшно.