Во сне откроет глаз Земля

И бродит он в пыли земных дорог, —

Отступник жрец, себя забывший бог,

Следя в вещах знакомые узоры.

Он тот, кому погибель не дана,

Кто, встретив смерть, в смущеньи клонит взоры,

Кто видит сны и помнит имена.

М. Волошин «Corona Astralis» [11]

— Я возьму курсив.

Лена сидит на кровати, теребит в руках моё письмо, раз за разом его перечитывает и поминутно вспыхивает — я чувствую, как её сердце колотится, как выбивают чечётку зубы, как дрожат с виду спокойные руки. Она знает, что я пришёл.

Но ждала ли она меня так скоро?

Время истончается, постепенно становится похоже на тонкий волос, осталось его только немножко дёрнуть — и разорвётся. Я пристально наблюдаю за Леной, за тем, как она сминает в руках бумагу, а потом разворачивает — и читает вновь.

Та посылка, которую ей любезно подарила Мия, на самом деле была слегка подпорчена мной. Пришлось вынуть письмо, которое Мия положила в коробку и тщательно спрятала (а думала, что я не найду), а я его всё равно нашёл и заменил. Так нужно было — вы потом поймёте.

Я тихонечко чешу стену ногтями, воспроизводя шорохи, достаточно громкие для того, чтобы Лена на них среагировала. И она реагирует. Поднимает голову.

Смотрит на меня сначала осоловело, потом вялость перерастает в настоящий испуг — а у меня замирает сердце от радости.

— Привет, — говорю.

Она молчит.

— Ты со мной встретиться хотела, — говорю ещё.

Она молчит.

— Ты всё ещё хочешь со мной встретиться? — спрашиваю аккуратно.

С минуты на минуту жду, когда она взорвётся и завизжит, но этого не происходит. Она молчит. Она смотрит на меня. Я боюсь к ней подойти, боюсь сказать чего-то лишнего, я просто её боюсь. Она вызывает во мне священный ужас.

— Хочу, — вдруг говорит она, а я теряюсь в путанице слов.

— Вынужден спросить тебя, — говорю, наконец, собирая все мысли в кучу, — а зачем?

— Чтобы я могла понять, кто ты такой. После вот этого твоего письма, — она бессильно трясёт мятую бумажку, — я уже не уверена, что могу тебя спросить о чём-либо. Тем более о том, кто ты такой.

— Так ты всё-таки поняла? — улыбаюсь я, делая маленький шаг вперёд. — Ты знаешь, кто я?

— Ты сам этого не знаешь, — парирует Лена. — А я и подавно. Я только знаю, что ты во всём виноват. Во всём, что со мной случилось.

Её трясёт — я чувствую это через дрожащий подо мной пол. Так хочется её утешить, обнять, помочь справиться с осознанием... но я ничего не делаю, я только стою и смотрю на неё.

— Прости, но так было нужно. Ты — моя героиня, и ты должна страдать. Иначе на что это будет похоже, по-твоему?

— На хороший сон, — шепчет она.

Письмо она откладывает, но натыкается взглядом на книгу, что прислала ей Мия. Я хочу приблизиться и выхватить эту рукопись у Лены из-под носа, но она, видимо, поняв мои намерения, выбрасывает в мою сторону руку и говорит:

— Не подходи.

— Ты меня боишься?

— Ты меня боишься.

Я опускаюсь на пол, сажусь в позу лотоса. Она не смотрит на меня, только рассматривает лежащую перед ней на кровати книгу.

— Да, ты права. Но знаешь, как тяжело мне смотреть на тебя и осознавать, что ты — мой персонаж? Плод моего воображения? И вот ты сидишь — настоящая. Самая настоящая.

Лена не сводит взгляда с книги, а открывать её не спешит. И это меня очень сильно настораживает.

— Это книга Мии, — говорю я.

— Тут не написано её имя, — отвечает она.

— Написано. Оно просто другое.

Тогда Лена прикасается к книге, вертит её со всех сторон, ни во что особенно не вчитываясь. Иначе бы я понял.

— А твоё имя здесь есть, — говорит.

— Да, моё второе, — киваю я.

Вчитывается. Чёрт, теперь вчитывается.

Открывает, раздирает внутренности, лишает книгу девственности — слышу треск, и по телу прокатывается тёплая волна мурашек.

Я не могу ею налюбоваться. Она такая светлая, такая плавная, осязаемая, настоящая. Лена — больше не мнимый призрак, она больше не оболочка без внутренностей — она познала жизнь, она выросла как персонаж. Из героя в человека.

Я, заметив, что Лена углубилась в чтение моей книжки, медленно выплываю из теней, что скрестились у дальней стены, как переплетённые пальцы.

Лена поднимает голову — она встревожена. Бросает взгляд на Мишу, потом находит среди тяжёлого воздуха меня. Натягиваю улыбку, пытаюсь казаться доброжелательной и счастливой. Я вообще-то всегда такая — доброжелательная и счастливая.

— Кто здесь? — спрашивает.

Миша поворачивается ко мне, без интереса рассматривает.

— Мия, это ты? — спрашивает Лена, а я лишь улыбаюсь.

— Это я.

— Что ты тут делаешь?

— Пришла проведать свою мышку.

Хочу подойти ближе, чтобы рассмотреть Лену во всех подробностях, но она отшатывается (как будто догадывается о том, что я намерена сделать), а позади себя я слышу нетерпеливые шаги и восторженный вздох.

— Я уже пытался, — говорит, — не подпускает.

Я смотрю на Лену, а она глотает своим взглядом меня — изучает, ищет признаки враждебности, ищет какую-то щепку, за которую можно зацепиться, ищет ниточку, которую можно вынуть. Она пытается найти во мне слабое звено, я же в ней ищу только признаки жизни.

И нахожу. О, чудо, это существо живое. Оно дышит, оно глядит как-то по-особенному: поверхностный блеск глаз перемешивается с глубокой тьмой, кипящей в его нутре. Это существо испугано моим появлением, но больше оно походит на юную смелую девушку, нежели на куклу, притворно застывшую в ужасе.

— Я вижу, тебе пришёлся по вкусу мой подарок, — говорю я, кивая в сторону книги.

Лена, отложив рукопись в сторону, недоверчиво смотрит на меня.

— Почему я не могу её прочитать? Открываю, а там вроде буквы, которыми я говорю, которые он, — она говорит и указывает на Мишу, — пишет, но которые я не могу разобрать. Почему?

Я улыбаюсь — но скорее грустно, чем радостно.

— Потому что она ещё не дописана.

Я выступаю вслед за Мией. Лена неподвижна и безмолвна. Она смотрит лишь на Мию, только на неё, в то время как я, исступленно вздыхая, выкрадываюсь из густых теней в полусвет.

— Живая, Боже, живая! Ты только посмотри, какая она настоящая — а ведь сначала только призрак мнимый был, ты помнишь? — в возбуждении наговариваю я своей Матери, подруге, спутнице.

Мия улыбается, кивает, а потом пытается сбросить с себя личину, выдрать из себя её с корнем, но не получается — сильно склеилось, не разнять. Лена рассматривает эти действия с лёгким раздражением: брови нахмурены, искривлена верхняя губа.

Мия, внезапно оставив попытки преобразиться, вновь пытается подойти к Лене ближе, но одним своим взглядом моему персонажу удаётся остановить незадачливую Мать.

— Ты говоришь, она живая, — произносит Мия, оставляя в покое попытки показать своё настоящее лицо. — А ты знаешь, благодаря кому это всё? Если бы не я, она так и осталась бы пустой оболочкой.

— Призраком, — выдыхаю я, не смея свести восхищенного взгляда с лица Лены.

Лена вновь обращает внимание на книгу, пытается разобрать буквы, заключённые в страницах внутри, но у неё не выходит — и я это вижу. Я вижу, как она резкими взмахами руки переворачивает страницы, пытается вглядеться в предложения, но они намеренно от неё уплывают, ускользают — как будто Лена во сне.

— Призраком, — повторяю я, смотря Мише в глаза. — Ты сделал из неё какое-то чучело. Мало того, что посадил в ту жизнь, которой она не принадлежала, так еще и заставил выполнять только тебе угодные требования. Ты в курсе, что персонаж сам волен действовать, он сам растет и развивается в рамках истории, и ты не в силах это контролировать, ты это знаешь?

Миша, как завороженный, смотрит на Лену, смотрит и словно не понимает — как так вышло, что она — ожила?

Лена учится читать. Она пролистывает лист за листом, пробегая глазами страницы, иногда натыкаясь на картинки — мои картинки. Ненадолго задерживается на них взглядом, исследуя бумагу, линии взором прочерчивая будто бы невидимые, а на деле — самые настоящие. Я смотрю, как Миша на это смотрит, а ему всё хорошо, ему — нормально.

Мне нравится за ней наблюдать, это правда. Всё время это делал, постоянно наблюдал, забросив лишь один-единственный раз — когда перегорел. Немножко перегорел, чуть-чуть. Так получилось, я отошёл от дел, да и смысл пропал — Даша ушла, а я что? Я-то куда денусь?

Куда-то делся — и, слава Богу, нашёлся.

— Кто контролирует роман, который вы пишете? — словно бы у самого себя спрашиваю я. — Я тебя не понимаю, Тэ...

— Т-с-с, — я прикладываю палец к губам. — Не пытайся выставить меня автором этого творения, понял? Я, конечно, была бы рада быть зачинщиком всего этого, но я всего лишь человек, а не Бог.

Себя забывший.

— И отринутый храм закрывает ставни... — говорю я, а у самой трепещет всё от предвкушения. — Мы от взора Божьего так устали.

— Поль? — спрашивает Лена, рассматривая меня теперь с некоторым интересом.

— Его прообраз.

А если точнее — то друг.

Миша ничего не понимает, но оно и неудивительно: я лишила его возможности что-либо понимать. Простите, лишь на секундочку воспользуюсь этой форой.

— Знаешь, что думают о тебе твои читатели? Что у тебя комплекс Бога. Тебе нравится чувствовать себя всемогущим. Ты — чсвшник, ты больной и отбитый на голову, до чего ты довёл бедную свою героиню?! Я могу даже зачитать пару ранних комментариев: «Миша, ты [мат удалён], сколько можно, ты что — садист? [мат удалён], до чего ты её довёл, ты мне скажи? Нельзя же так, чё ты её мучишь?». Тебя считают конченым богом, Миш. Тебя считают мной.

— Ты настроила их против меня. Шептала, отвечала, дескать, да, я плохой, я ужасный, я заслуживаю наказания — даже про Лизу взболтнула...

— Это-то тебя как раз не касается. Не выходи за пределы своего влияния. В той истории тебя, конечно, любили, а здесь ты — деспот.

— А ты спасительница, да?

Я молчу, но гнев мой уже так просто не остановить.

— Герои, оторвавшись от Матери, считаются самостоятельными единицами, но знаешь, что я тебе скажу, дружок, — говорю я, а мой голос нарастает, становится громом, молнией и катастрофой, — они всё ещё зависят от того, кто их создал. Да, у вас (ах, прости, я обещала тебя не называть своим персонажем больше никогда) есть своя воля, свои желания, свои убеждения, граничащие с моими убеждениями или, что еще хуже — расходящиеся полностью. Просто знай, что если ты создал свою героиню, то будь добр, учитывай все её желания — это простое правило сделает её счастливой. Слышал, быть может, эту прекрасную притчу о...

— Конечно, слышал, — огрызаюсь я. — Прекрасная притча о путнике, ветре и солнце. Солнце и ветер поспорили о том, кто из них первый сорвёт с путника накидку. Ветер дул и дул, пока в округе не поднялась буря, и чем сильнее он дул, тем крепче путник держался за накидку, заведомо зная, что она улетит. Но солнце поступило по-другому: оно начало ярко, неистово светить. И когда потеплел воздух, когда встало на земле спокойное пекло,  путнику стало жарко, и он скинул накидку. И солнце вывело неплохую мораль: далеко не всё можно получить жестокостью.  Я знаю. Ты мне не рассказывала, но ты так долго держала эту притчу в голове, кажется, с моего второго письма тебя посетила эта мысль? Я ещё тогда понять не мог: причём тут это?

— О, так ты заглядываешь в мои мысли? — спрашивает Мия.

— Я от тебя оторвался, дорогая Мама, и ни о чём не жалею. Но твои мысли мне по-прежнему открыты — как и тебе мои. Сама же говорила, что создание всё равно зависимо от создателя, несмотря на разорванную связь, — выталкиваю из глотки я.

Мне нечего возразить. Но кое-что я всё же говорю:

— А ты знаешь, почему я держала это в своей голове? Ты знаешь, почему я привела эту притчу? Ты вообще понимаешь её смысл?

Миша фыркает. Я замечаю отголоски его мыслей в себе.

— Да, — отвечает он. — Более чем. Ты намекаешь на то, что я должен был следовать прихотям своего персонажа, чтобы получить его благосклонность и расположение вместо того, чтобы диктовать ему свои правила. Так что ли? А ты что, со мной разве не так поступала?

Это режет моё самолюбие на три ровные части — на обиду, беспомощность и насмешку (защита-защита-защита).

— Ты мстишь Лене из-за меня? — усмехаюсь я. — Я тогда глупая была. Неопытная. Я лепила тебя с нуля — именно таким, как я. Я хотела себя выжать в тебя, сделать тебя — собой, но, как видишь, ниточки марионеточные ты оборвал, освободился, теперь ручками можешь двигать сам. Лену, может, тоже отпустишь?

— Я не Лена, — произносит моя Лена, а я, не контролируя себя более, кидаюсь ей в ноги.

Сначала она хочет меня остановить, но не успевает — я хватаю её за руки, немею от прикосновения, чувствую неугасимое идущее от неё тепло, а потом окончательно забываюсь под потоками горечи, тепла и духов, которые распространяются в темноте — и я их слышу, слышу...

— Настоящая, господи, господи, как у нас это получилось, Мия? Как она вышла такой осязаемой? Это разве возможно?

— Если головой побольнее удариться, — говорит Мия, присаживаясь рядом с Леной на кровать. — Ты же умный мальчик. Зачем ты письма ей писал?

Лена молчит, она вообще будто зависла. Только смотрит своими чётко вычерченными чернеющими в ночи глазами, смотрит на глупеньких нас, и будто бы понять пытается — а что мы такое?

Действительно, что мы такое? В её понимании — мы Создатели, но в понимании для нас самих, мы такое — что? Я человек или я бог? А подруга дней моих суровых, моя Мама, моя Мия — она кто? Она — что?

Себя забывший бог?

— Я хотел, чтобы она говорила со мной. Если не лицом к лицу, то хотя бы так, через текст. Но она молчала, — говорю я, ловя рёбрами своё взбаламученное сердце. — Как ещё разговаривать с человеком, который на каждую твою реплику отзывается нелепым молчанием?

Я спрашивал ведь её — отзываешься? А она в ответ тишину мне бросала и смотрела, едва сознавая, кто она.

— Мне не нужны были письма, чтобы с тобой разговаривать, — говорю я, наблюдая за его неловкостью. — Я просто обращалась к тебе через текст.

И мне нравится вспоминать те дни, когда я напряжённо строчила, когда, подобно коршуну, кружила над Мишкиной жизнью, смотрела, чтоб он не умер раньше времени, а попеременно с этим выливала на него — заставляла впитывать — всю грязь, скопившуюся во мне...

Все писатели — немножко садисты. У всех есть свой особый пунктик насчёт некоторых вещей. Это может быть что угодно — неполноценная жизнь, проблемные отношения, отвратительный характер, жгучая обида, горе, комплексы... И каждый писатель, нет, теперь уже Создатель, этот пунктик выплёскивает в текст — по-разному: одни купают своих героев в лучах заботы и славы (даже если персонажи против такой политики), другие ещё более кровожадны — они убивают в огромных количествах, они заставляют страдать, жить под куполом направленных на героев ружей — многочисленных глаз. Ведь не каждому из писателей приходит в голову то, что, едва персонаж очерчивается на бумаге, едва просыпается в пикселях вордовского документа, как мгновенно становится — живым.

— А я тебе отвечал? — взрывается Миша. — Я не говорил с тобой. Только в самый последний момент — но мне этого недостаточно.

Лена бросает испуганный взгляд то на меня, то на Мишу. Слово вставить она не то чтобы боится, но просто — не знает, какое подойдёт лучше.

— С Леной я встретилась вживую, — говорю я. — Точнее, я посадила к ней своего персонажа, но персонаж этот — лишь вместилище моей души, как и Паша.

Забыла сказать — сначала я была Пашей. Какое-то время. Пыталась отобрать Лену у Миши, у Матвея, у детей. Но в итоге я бросила это бесполезное занятие и отдала Пашу Мише. Пусть развлекается с его чувствами сам.

— Я не Лена! — восклицает Лена, а Миша целует ей руки.

Лена уже не сопротивляется. Кажется, она поняла, что прикосновения Миши не причинят ей никакого вреда, кроме морального. О морали-то мы не подумали!

— Как и я, — обиженно бормочет Миша, отрываясь от разглядывания живых женских рук.

— Не драматизируй.

— С чего вдруг мне драматизировать, — говорю я, а у самого всё клокочет в груди. — Если я действительно раньше был лишь твоим вместилищем, то сейчас ты, видать, имеешь некоторый опыт в этом. Верно? А я не имею — но вряд ли ещё буду иметь. Хватит. Наигрался.

— Это твоё последнее слово на сегодня? — насмешливо спрашивает Мия.

Я резко вскакиваю, взрываюсь, пылаю — слышу, как Лена позади меня вскрикивает. Я её ещё никуда не отпустил — вот и тянется к пылающему мне своими руками, обжигается, кричит, а Мия просто смотрит на меня со стоическим спокойствием и даже не моргает от жара моего пламени.

— Ты же хотела всё сжечь! — кричу я, и сам не понимаю, кому. — Так бери меня, поджигай! Разнесу здесь всё!

И для наглядности я начинаю проламывать в шатких стенах комнаты Н. дыры. Ко мне лучше не прикасаться: я горю, я неистово пылаю, мне даже самому больно от того, насколько я горю. Вот так вспыхнешь однажды в постмодернистском тексте — и всё, гореть начинаешь по-настоящему.

И Мия меня не тушит. Никто не тушит, не спасёт... К чёрту это всё, я хочу разнести комнату, в которой мы прячемся от космоса.

Освещаю собой тьму. Хватаю попавшийся под ноги стул, поднимаю его, резко ломаю, напополам, на части! А потом смотрю, как догорают остатки дерева — но это меня не удовлетворяет.

Мне больно, больно, больно, отчего же? Почему я так пылаю? Почему мне так горячо, Мам? Ты можешь меня вытащить, ну пожалуйста? Я ведь... не хотел я!

— Перестань истерить, Миша, — говорю я, наблюдя, как Миша ломает и так немногочисленную мебель.

Мы распростёрлись посреди космоса — это и так уже ясно. Мы пытаемся подвести итоги — и мы никак не можем прийти к одному, общему выводу. Это нас, пленников капель воды, вводит в пространственный тупик. Кстати, вот он — мы посреди открытого космоса, спрятались за стенами комнаты Н., мы — в коробке Шрёдингера.

Мышка, птичка и кот. Кто из нас умер, а кто пока ещё жив — думайте сами.

— Я тебя ненавижу, Ма. Ты испортила мне мою историю — ты вновь перекроила её под себя.

Лена смотрит на дыры в стене. Её совсем не занимает картонность комнаты, чернота по ту сторону стен, безграничность пространства, где своими ненастоящими — единственными — границами в безгрань упираемся мы.

Ничего не говоря, я лишь подхожу к своему персонажу и звонко ударяю его — прямо по скуле. Мой удар тоже гневный, я тоже заставила его пылать, и теперь я жду, когда его лицо покажет мне горячий красный след от моих искромётных пальцев.

Лена сидит неподвижно, будто прислушивается. В один момент она стала какой-то хмурой, заторможенной, безвольной. Миша прикасался к ней, как живому человеку, трогал её за живое, а она, сначала сопротивляясь, вновь стала превращаться в куклу — этот процесс, кажется, обратимый.

Но Мия врёт. Сама не знает, что говорит. Я знаю, я верю в то, что моя дорогая Лена — настоящая. Она впала в состояние аффекта, именно поэтому у неё есть заторможенность в движениях, поэтому она какая-то хмурая.

Но трогать её я больше не решаюсь.

Лишь полностью успокоившись, сажусь на пол напротив Лены, прямо рядышком с пеплом от сожжённого стула. Рассматриваю её прекрасные глаза, что глядят на меня со смесью страха и любопытства. Мы ведём невербальный диалог, который тащу преимущественно я.

Уже было сказано, что диалог это равномерный переброс репликами, но последовательное ведение монолога двумя между собой? Проще говоря, один разговором всегда — управляет, а второй — идёт на поводу.

Ведущий и ведомый.

Лена сейчас — ведомая. Беспричинно нравится мне это слово, оно как будто показывает всю слабость и всю никчёмность её положения. Я говорю с Леной на более высоком уровне, чем через текст, но Мия за нами внимательно (с ненавистью, с обидой, с завистью) наблюдает — и вам всё, гадина, транслирует.

— Ты помнишь, как хотела разбудить Землю? — спрашивает Миша.

— Да, — отвечает Лена.

По ней видно, что никакие разговоры её уже не трогают. Мироздание берёт своё — Мише срочно нужно отцепиться от Лены, иначе она рискует стать куклой. Вновь — персонажем. А Миша вечность, ровно столько, сколько простоит ещё космос, будет искать границы, будет воскрешать, обожествлять, украшать Лену — точить на свой лад. Я его иногда не понимаю.

— Ты так и не смогла её разбудить. Два глаза открылось, а ещё один — самый главный — так и остался сомкнут. Опасно допускать того, чтобы во сне Земля раскрыла свой третий глаз — тогда мы все рискуем исчезнуть. Даже Мия исчезнет — останется лишь та, что сидит в ней. Всемогущая. Бог — себя забывший.

— Ты забыл добавить: гений, — говорю я.

— Не слушай её, — продолжает Миша, — слушай только меня. Ты точно хочешь заставить Землю прозреть окончательно?

Лена оживает, видимо, понимает, что сейчас случится то, к чему она стремилась всё это время — конечно, неосознанно, но так было нужно. Все персонажи стремятся сначала к чему-то неосознанно — и даже автор не знает, что на уме у этих человечков, а потом эта тайна как будто позволяет саму себя открыть, отрыть, понять — и двигаться впоследствии только по этому вектору, прямиком к сути всех вещей.

Земных вещей, мирозданческих вещей.

— Да, — говорит Лена уверенно. — Да. Да!

Миша поднимается с пола, деланно отряхивает одежду от несуществующей грязи (только в нём), и, глядя на меня с какой-то непонятной ненавистью, произносит:

— Тогда нам нужно друг друга отпустить.

И почему-то мне кажется, что его реплика обращена непосредственно — ко мне.

Я отталкиваюсь от стены, я подхожу к Мише ближе, я заглядываю ему в глаза. Он хочет взять бразды правления в свои руки, но я вырываю — я не дам, Миша. Мы сейчас должны разобраться Леной, или

друг с другом?

— Так отпусти, — говорю я.

Я не замечаю, кто из нас начинает бить другого первым. Всё, что я помню, это только его ярко горящие глаза, наполненные уже не ненавистью, а ужасом. Я слышу, как Лена кричит, потому что Лене больно, ведь она всё ещё крепко с Мишей связана и если умрёт он — она канет в Лету, а может, просто испарится, ведь не было её никогда, не существовало.

Такова участь всех персонажей, которых так трудно отпустить автору. Они подвергаются многочисленным правкам, вытачкам, потом, будучи отпущенными в историю, делают первые свои шаги, но отчего-то не выживают, ломаются, отчего автору вновь приходиться править, вытачивать...

И я это проходила — сколько абортов было сделано перед тем, как окончательно сформировать своего первого, своего самого дорогого персонажа? Вы можете ответить на этот вопрос, вы — те, кто никогда не притрагивался к ворду, те, кто никогда не писал так много букв, те, кто никогда ничего не создавал?

А что мне скажут те, кто в этом так же погряз, как и я, как и Миша, как и все писатели, художники, творцы?

Потом мы оказываемся на полу. Я пытаюсь ударить Лену побольнее, но боли она не чувствует, просто потому что Мия — это её оболочка, бесчувственная, защитная. Мия же меня бьёт не столько руками, сколько словами. Она прячет меня в межбуквенных складках — в траурных складках. Волосы не трогает, тело не царапает, но я отчётливо чувствую, как меня разрывают противоречия, из которых я слеплен.

И я кричу, а Лена кричит вместе со мной — но подойти, остановить это она не может, ей нельзя ко мне прикасаться, мне нужно её отпустить до того, как Мать меня убьёт.

— Ты никогда меня не любила, — голос мой шипит, я вновь вспыхиваю, но Мие всё нипочём.

Она ничего не отвечает, лишь бьёт меня с ещё большим остервенением, отчего я взвываю, как раненный зверь.

— Я лишь твоя игрушка для битья, я — урна, куда ты можешь складывать всё ненужное барахло! — кричу я ещё.

И чувствую, что Мия останавливается. Я задел какую-то струну её души. Я так и думал — если не получается побить руками, то точно получится — словами. И я продолжаю бить, а Мия отшатывается, сжимается, боится. Мне не нравится то, что я делаю, но слабым я быть больше не хочу.

И убить тебя я тоже не хочу.

— Скажи, — говорю, — зачем был нужен я, если ты так просто бросила меня посреди неоконченного текста? Зачем?

Мия хватается за голову руками. Лена всхлипывает где-то за моей спиной — мне не всё равно, нет, не всё равно, я сейчас, Леночка, приду.

— Ты хотела, чтобы я стал вместилищем твоего мусора, но зачем я тогда терпел издевательства, зачем ты меня наизнанку выворачивала, как какую-то крысу? Я что для тебя, просто шутка?

Она вскидывает голову, в её глазах плещется вина. Моё сердце щемит, но сильнее я чувствую горечь за Лену, чем за свою Мать. Я хочу ударить её напоследок очень сильно, но так как руки мои связаны, я могу лишь говорить:

— Я всегда тебя ненавидел.

— А я тебя люблю, — отвечает она сквозь слёзы.

Мне больно. Помимо своей собственной боли я чувствую (она врезается мне в рёбра) боль Миши, а за ним — боль Лены. Все мы обречены страдать. Все мы почему-то хотим верить в то, что мы всемогущи, что мы можем создавать, и потом властвовать, пользоваться тем, что создали. Я сейчас говорю невпопад, но у меня устали пальцы. Я хочу Мишу окликнуть, но он и так передо мной. Он на меня смотрит — я знаю, что он лжёт.

Он меня не ненавидит.

В том месте, куда я отлетела, лежат ножницы с золотыми кольцами. Я уже знаю, зачем они нужны, а Миша, видимо, ещё не догадывается — но мне всё равно, я уже твёрдо всё решила.

Мы переглядываемся. Я вижу в его глазах себя. Я вижу внутри него то, что я из него сделала. Миша — вся скопленная за мои лета грязь, вся та зараза, от которой я хотела избавиться. Мне было необходимо (я оправдываюсь, ненавижу оправдываться!) избавить себя от язв, от гложущей меня обиды — на всех, на всё. Я смогла избавиться, я избавилась, но я — это тоже важно, послушайте — раз за разом только сильнее уродовала его, уродовала, отчего он стал ходячей проблемой, одной боль(н/ш)ой раной, которую вылечить мы не в силах.

Нам не помочь такому.

И Миша, ты, если видишь это, если слышишь меня — ты прости. Я не хотела.

Я правда тебя очень люблю. То, что из тебя получилось — только моя вина.

Я всё видел.

Теперь ты понимаешь, что окончательно отпустить друг друга мы сможем только сейчас — я уже заканчиваю. А тебе ещё расставаться с Леной. Это разбудит Землю — и из сна она выйдет в реальность.

— А все мы исчезнем, — говорит Миша с горечью.

— Нет. Вы будете жить в этом тексте. Вечно, — отвечаю я.

— И Лена тоже? — спрашивает Миша.

— И Лена — тоже.

— Я не Лена! — вскрикивает Лена, вскакивая с кровати.

Я не понимаю, почему она такая, а ты, Миш, понимаешь?

Она всё знает. Теперь точно пора.

Я подхожу к моему персонажу, я хочу сказать ей кое-что важное, но все мои слова проглатываются, я — тону. Хочу сесть, но взгляд моей Лена приковывает меня к месту — и я не двигаюсь.

— Ты можешь сказать, как тебя зовут? — спрашиваю.

Лена смотрит на меня боязливо — зажала в руках книгу, что подарила ей Мия. Будто куколку, баюкает её, приговаривает что-то, бормочет, но до моих ушей не долетает ни одного слова — только звуки, звуки, звуки, непонятные, неразборчивые, мя-ты-е.

— Как тебя зовут, скажи мне.

Кто ты такая? Что ты здесь забыла?

Ты живая, ты меня понимаешь?

Я гашу в себе желание встряхнуть её за плечи, притянуть к себе, заглянуть в яркиё тёмные глаза, и крикнуть от горя: «Говори со мной! Говори!»

Мия подавляет всхлипы. Ей тоже тяжело выносить общую напряжённую атмосферу, но мне всё равно (вру).

— Меня зовут Настя. Я Настя.

Сердце Миши пронзено (вот сердце, вот стрела). Он вздрагивает, отшатывается от своего персонажа, и, оступившись, чуть не падает. Я сижу у дырявой стены смирно, стараюсь не очень громко шмыгать носом, да и дыхание выровнять пытаюсь — чтобы не впасть в истерику. Мне кажется, что этот роман никогда не закончится, и вечно мы будем друг с другом прощаться — Миша слишком медлит. Он не знает, как отпустить своего персонажа, который просто есть — существует уже без его поддержки, да и в помощи более не нуждается. Ей никогда не нужна была ничья опека со стороны, она просто существовала — она училась жить.

Миша кружил над ней, как коршун — но это я уже говорила про себя. Он старался оберегать её, старался заставить её играть по своему сценарию, но Лена, точнее, Настя, не была готова подчиняться. Она брыкалась, сопротивлялась, отчего Миша бесконечно удалял и переписывал некоторые кусочки её мыслей и дневников, которые она, игнорируя цензуру, позволяла себе отпускать. Чтобы это не исчезло окончательно, я проставила точки — читателю будет яснее, почему часть текста пропала, но также и не понятно, что конкретно было сказано в том или ином куске.

— Настя... — произношу я, пробуя это слово на вкус. — Так значит, ты отзываешься? Действительно?

— А ты был уверен, что если поменяешь персонажу имя, он сразу же примет его, забудет основную природу и будет просто жить, ничего не подозревая? — спрашивает тихо Мия.

Я не удостаиваю её взглядом.

— Отлепись от меня.

Меня сейчас интересует только Настя. Я в неё вглядываюсь, пытаюсь понять её природу, руками пытаюсь нащупать невидимые ниточки, что прикреплены к моим пальцам и к её конечностям. Как мило мы связаны, но как ненадёжно.

Я смотрю на Мать, чтобы она хотя бы взглядом подсказала мне, как дальше мне быть. Что мне вообще делать?

Но Мия только судорожно дышит и едва держится, чтобы не зареветь. Довели, бедняжку.

ДА Я УСТАЛА, Я ПРОСТО УСТАЛА ПИСАТЬ ЭТОТ ТЕКСТ, ДЕЛАЙ УЖЕ СВОЁ ДЕЛО И НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ!

Тем временем я нащупываю ниточки, дёргаю за них, проверяя на прочность — и ойкаю от боли. Настя сидит, не шевелясь, но я чувствую, что она внимательно прислушивается к каждому моему движению и отсчитывает мои удары сердца. Её сердце тоже бьётся — пока что в унисон с моим. Мне тяжело, можно, я не буду...

Но Мия буравит взглядом мне бок. Горячо, я вновь горю, но в буквальность это уже не превращается — она сдерживает. Она нас контролирует.

Держу вас на цепи.

Я, всё так же не рискуя прикасаться к Насте, начинаю аккуратно, но больно, рвать ниточки, нас соединяющие. Они тонкие, как леса, но крепкие — просто так не разорвать, мне приходится приложить максимум усилий, чтобы отодрать нить от себя.

— Скажи мне, сколько тебе лет, — прошу я.

— Я не знаю.

— Почему? Это Лена не знает, а ты — знаешь.

Она смотрит на меня будто другими глазами. Выравнивается, преображается, будто чётче становится — а я теперь пугаюсь. Вдруг что-то сделал не так? Вдруг она теперь не мой персонаж?

— Прекрати об этом думать, — шепчу я едва слышно от бессилия. — Просто отпусти её.

[мат удалён]

— Мне двадцать семь, — шепчет Настя. — И я не замужем. Я не имею детей. Я училась в художественном институте, я нарисовала самую серьёзную работу в моей жизни — и самую ошибочную. Я нарисовала конец сказки, что рассказала мне мама. Она умерла недавно, кстати, — выплёскивает Настя на лету, а Миша нащупывает ещё одну ниточку.

— Так, а что дальше? — спрашивает.

— У меня есть брат Петя. Он меня поддерживает. Я в данный момент... одна. Но у меня есть друг.

— Друг, ну конечно, — говорит Миша, жалостливо улыбаясь. — Настоящий друг.

Ему больно — я чувствую. И мне ужасно невыносимо это чувствовать. Примерно также я ощущала себя тогда, когда Миша, загороженный деревьями, шёл в домик, в логово геддонов, а я по пятам бежала за ним — ловила ниточки-ниточки-ниточки, чтобы удержать его, уберечь, в какой-то степени — остановить, ведь я знала, куда он шёл.

На верную гибель.

А Миша взял — и оторвался. Вот так просто. Сказал: «Не нужна ты мне больше. Я теперь сам буду».

И всё равно отпустить я его не смола, всё мусолила его, думала денно и нощно, а сейчас решила, окончательно: нечего больше тянуть эту лямку. Она мне уже надоела. Прости, Миш, за то, что я тебя удерживала насильно, раз за разом превращая в свою куклу для битья, в грязную-грязную урну.

Я тебя прощаю, Ма.

Ещё одна ниточка рвётся — я шепчу проклятия от боли, но не понимаю, какая из множества нитей от меня оторвалась. Та ниточка, что я нащупал рукой, от меня ускользнула, значит, я разорвал её, ведь это значит? Я трогаю другую нить — она подальше.

Спрашивать нет сил, но я спрашиваю:

— Как ты себя чувствуешь?

— Больно. Но я чувствую лёгкость.

Ну, конечно. Всю тяжесть я принял на себя.

Процесс разрыва между персонажем и автором — это процесс болезненный, процесс гадкий, делающийся в несколько этапов, потому что любой разрыв — это пройденные в агонии стадии. И если Миша отпустил меня практически сразу, то я за него цеплялась, как за спасительный плот, я ждала его, я его призывала — всё время. Как жаль, что он не приходил.

Автор своих персонажей оберегает. Даже если бросает в непредвиденные ситуации, даже если убивает, даже если насилует его тело и психику, он всё равно персонажа — оберегает. Хотя бы от самого себя.

Потому что автор способен сделать всё.

А у меня не вышло уберечь, я продралась сквозь буквы, я выцедила маленькую дверцу, которая привела меня прямиком к моему персонажу. И я сейчас постараюсь его отпустить.

И Миша старается отпустить Лену, которая совсем не Лена, которая уже Настя, а кто ещё Настя, если не она? И кто придумал назвать её Леной? Кому взбрело в голову то, что персонаж будет отзываться на чужое имя?

— Пора заканчивать, Миш. Я ещё с тобой не разделалась.

Миша с треском рвёт последние нити — а Настя, обессилев, падает ему в руки, хватается пальцами за плечи, и, судорожно всхлипывая, проясняется на тёмном фоне.

Из дыр, что проделал Миша в гневе, тянутся трещины — это по швам трещит космос, а вместе с ним — наша коробка. Я, взяв с пола ножницы — большие, с золочёными кольцами — нащупываю неявную, полупрозрачную нить, вытканную из моего сердца и связанную в сердце его.

Одним нелепым, резким движением я перерезаю последнюю соединяющую нас ниточку, а потом, напоследок обняв и Мишу, и бесчувственную Лену-Настю, шепчу:

— Земля открыла глаз. Но мы не исчезнем, потому что я всё записала. Всё — шутка.

А дальше как хотите.

Вселенная всё равносейчас схлопнется, а я уже буду не здесь.