Во сне откроет глаз Земля

Как жнец над пряхою не дышит,

как пряха нож вздымает выше -

не слышу я и не гляжу,

как пёс под знаменем лежу.

Но виден мне конец героя

глаза распухшие от крови

могилу с именем попа

и звон копающих лопат.

Д. Хармс «Конец героя»

Пришла под ночь. Аккуратно вошла в квартиру, у входа поставив картину. В доме тишина была гнетущая: все звуки кто-то словно съел — и не подавился. Даже характерного для тишины звона, жужжащего назойливо в ушах, не было. Всё куда-то делось.

Лена сделала неуверенный шаг, чувствуя, как её тело придавливает к земле камень вины. Вина — расплескалась здесь, распылилась на все фронты, окутала Лену, сдавила её — нет, не выберешься.

И что остаётся? Только тихонечко пробираться в гостиную, закусив обиду и вину своими крепкими зубами, сильно закусить — до боли.

В доме по-прежнему не было ни одного звука. Но Лена всё равно знала, что в доме кто-то есть.

Прошла по коридору, наткнувшись взглядом на картину, которую буравила всё время, пока жила здесь. Опять поднялась какая-то необоснованная ненависть — сжались в кулаки руки, напряглись плечи, колени задрожали — Лене впервые захотелось оказаться там, внутри полотна, вслушаться в пенье птичек, в скрип деревьев, в шуршание медвежат. Хотелось просто закрыть глаза и ощутить лесную прохладу утреннего ветерка.

Она терпеливо разжала руки, медленно прикоснулась к картинной раме, пальцем задумчиво провела по незамысловатым выпирающим завиткам, ощущая мимолётное тепло.

Тепло — это именно то, что ожидаешь почувствовать каждый раз, когда приходишь домой после тяжёлого дня. Неважно, холод ли на улице, жара ли, сухо или дождливо ли, всё равно хочется одного только — прийти в тёпло. Там, где тепло, там точно — дом.

— Зря я на тебя злилась, — прошептала Лена едва слышно. — Хорошая ты картина. Просто не моя.

Взяв обеими руками раму с двух противоположных сторон, Лена аккуратно сняла Шишкина со стены. Стена отозвалась на прикосновение воем — словно иголку из тела вынули. Лена поставила с шумом картину на пол, не понимая, что с ней делать теперь. Она нагнулась, попыталась освободить картину от рамы, но в темноте сделать это было тяжело — что от чего отцеплять, что отрывать, что вытаскивать?

Решила ничего больше не делать. Просто села рядом, голову откинув назад, ударив ею о стену. Раз — два — три.

— Лен? Это ты? — спросил голос, слишком тихий, чтобы быть настоящим.

Лена просто кивнула. Она слегка повернула голову, оглядела чёрный неразборчивый силуэт, мгновенно поняв, что перед ней стоит муж. Даже сквозь черноту было видно, что лицо его перекошено испугом. Интересно, чем таким он напуган? Внезапным возвращением жены или тем, что она сняла его любимую картину?

— Это я, — сказала Лена, не сводя с Матвея напряжённых и уже очень усталых глаз. — Садись рядом, поговорим как нормальные люди.

Впору сейчас было закричать. Ударить по больной стене кулаком, на весь дом громыхнув своим раздражённым (но на деле испуганным) голосом: «Как ты посмела вообще уйти?»

Но ничего из этого делать не хотелось. Матвей просто смотрел на Лену, с беспокойством отмечая черты её исхудавшего лица, утонувшего во тьме. Забылась обида, жгуче присутствующая где-то в сердце, забылась злость, забылось отчаяние, которым Матвей кормился сам и питал своих детей. Ему хотелось упасть перед ней на колени, обнять её, притронуться рукой, чтобы ощутить тепло — живая.

Точно живая.

И Матвей, сам себе удивляясь, сел рядом, упёрся спиной в стену, голову повернул к своей жене, чтобы внимать каждому слову.

— Прости меня за мой уход. Я была не права, решив вот так взять и уйти к подруге. Да и улицу мы тебе не сказали, потому что не хотели. Мне нужен был покой, мне нужна была разрядка, которую я в итоге и получила. Но мне очень стыдно за то, что я не обговорила это с тобой. Сделала всё по-своему, наплевав на чувства родных.

Матвей не сказал ни одного слова против. Когда Лена закончила говорить, он лишь кивнул, мол, я всё понял, дорогая, можешь не утруждать себя дальнейшими объяснениями. Я всё понял и тебя простил.

— Ты меня тоже прости, — сказал Матвей после некоторого молчания, — я вёл себя как мудак. Странно, что ты не убила меня тогда, при нашем разговоре.

Лена подняла голову.

— Каком разговоре?

— Ну, когда ты узнала о моей измене... Ты ведь хотела в меня запустить кружкой, но не сделала этого. Ты просто расплакалась и ушла.

Лена вытаращила на него глаза.

— Какая к чёрту измена? — спросили её губы тихо.

В голове мелькнул один очень странный эпизод. Возможно, Лена бы никогда о нём и не вспомнила, если бы Матвей не решился напомнить. И даже после этого напоминания память отчаянно отказывалась работать. Она тасовала факты, мешая вымысел с реальностью, она прикидывалась слепой, глухой, немой. Неподвижно она стояла на перипетии двух дорог — вспомнить или забыть?

Лена разговаривала с Пашей по поводу поступка Матвея. По поводу того, что они не могут быть вместе. Тогда Лена помнила об этом разговоре, очень хорошо помнила, но ровно до того момента, как увидела Катю в парке. А дальше — пустота.

А потом было примирение, момент, во время которого Лена простила Матвея непонятно за что — непонятно почему. Она начинала думать, что потихоньку сходит с ума, что память уже отказывает — коробка изрезана вдоль и поперёк, вынимай что хочешь.

— Господи, — выдохнула Лена чуть громче, чем собиралась.

— Что? Только не говори мне, что ты не знала об этом. Я ведь... сам тебе признался.

И ведь простила его. А за что, спросить не решилась. Неудобно было как-то.

А теперь пожинай плоды своего нелепого безрассудства.

— С кем ты мне изменил? — просила Лена, гася в себе желания отшатнуться.

Как она могла забыть об этом? Почему она забыла? Почему-почему-почему? Неужели кто-то почистил её коробку памяти? Кто?

Её захватила паника. Запустила руки во внутренности, поковырялась там в поисках сердечка, но, так и не найдя его, вынула. А внутри Лены уже всё вверх дном — и сердце среди бедлама стучит отчётливее всего.

— Ну, формально я ещё не изменил. Я лишь предлагал девушке разнообразить нашу интимную жизнь.

Ага, вот оно! Нашлось! Это судорожное воспоминание, начисто стёртое из головы — остались только его отголоски, ошмётки, крупицы. Остался только последующий разговор с Пашей. Остался только тот разговор, начавшийся с ничего и закончившийся ничем. Осталось прощение — бес-пла-тно-е.

Объяснений никаких больше не было.

Лена едва сдержалась, чтобы не сплюнуть горечь во рту.

— И я тебя за это простила? — воскликнула она скорее себе, нежели ему.

Матвей чувствовал себя невероятно виноватым. Но чувство вины не покидало и Лену.

Они встретились взглядом — он своим мутным, тёмным, практически чёрным, а она — блестящим, светлым. Её глаза отражали разливающуюся по полу луну.

Пока искали зачатки вины друг у друга в глазах, подумали — в один момент — а почему мы должны устраивать скандалы? почему мы должны выяснять отношения, если оба в равной степени виноваты друг перед другом?

Лена ушла из дома, не сказав ни слова своей семье. Скрывалась где-то неделю. Притащила домой одну картину, одну вину и одно тело. Матвей предлагал девушке лечь к ним в постель, не посоветовавшись с женой — но дальше одного отказа дело не пошло. Странные какие-то, оба.

И оба — виноваты.

А может ли вина, помноженная на вину, дать прощение?

Лена, всхлипнув, потянулась к Матвею, обхватила, точно лианами, его шею, и, уткнувшись носом в его плечо, прошептала:

— Прости меня, пожалуйста, так, как я простила тебя.

Он обнял её в ответ, сжал хрупкое тело своими грубыми руками и, поцеловав Лену в висок, сказал в ответ весьма горько и весьма приятно:

— Я тебя не заслуживаю.

Первое, что они решили сделать утром — это сменить картину Шишкина на картину Лены, чтобы та не испытывала беспокойства и необоснованной агрессии к «не её художнику».

Матвей выковырял холст из рамы, очистил оба предмета от пыли и скопившейся грязи, потом вставил холст Лены вместо картины Шишкина и, убедившись, что всё держится крепко и при малейшем порыве ветра не развалится, водрузил это сооружение на стену. Шишкина решили отнести на квартиру матери, где теперь обосновался Петя.

Прошла всего неделя, но Петя уже обжил чужой дом так, словно сам всегда здесь обитал. Он прилежно ухаживал за коридорным котом, отваживал Кристину, которая всё приходила и приходила, лишний раз напоминая о деньгах и спрашивая Марфу Николаевну. Матвею пришлось заплатить Крис, чтобы она больше не появлялась в этом доме.

На секунду отойдём.

Через некоторое время к Пете переехала его невеста. Можно сказать, что после этого их жизнь наладилась, но кое-что всё-таки омрачало безбедное существование этой пары: Петя оказался неспособен к продолжению рода — это серьёзно подбило эмоциональное состояние его возлюбленной.

Всё, что оставалось им — детдом, ЭКО или кот. Посовещавшись, выбрали второе.

А «Утро в сосновом лесу» повесили в комнате матери, прямо над кроватью, где пролежала она долгих три года.

Коридорного кота звали Федя. Это, кстати, Кристина сказала. Но я всё равно буду называть его коридорным котом — как Собакой я называл волка.

Когда Ленина картина была повешена ровно, Лена принесла стул, поставила его у противоположной стены и села на него, внимательно разглядывая новый предмет интерьера.

Удивительным образом всё встало на места. И картина в домашнюю обстановку вошла как влитая — то ли хорошо гармонировала со стенами, то ли просто была — необыкновенная. Вглядываться в неё было одно удовольствие. Чем-то она привлекала не только взор Лены, но и взгляды всех её домочадцев: Саша, облокотившись о стену, долго и напряжённо сверлил холст своим изучающим претенциозным взглядом, а Катя, подходя то ближе, то отходя дальше, сравнивала свои ощущения от полотна.

Матвей садился на пол рядом с Леной и, смотря больше на неё, чем не картину, подолгу молчал. Лена, чувствуя его горячий свербящий взгляд, едва сдерживалась от смеха — и постоянно чесала шею и лицо. Рефлекс.

Сейчас было по-особенному хорошо. Не тревожило ни переосмысление, которое до этой минуты было словно нависшей над шеей гильотиной, ни проблемы, в которых Лена погрязла — которые сама же выдумала.

Всё, что случалось до этой минуты, выглядело иллюзией, кошмарным сном, агонией. Попытки понять себя, выявить свою природу, прийти к общему из частного, влиться в атмосферу и найти своё место — это всё вдруг стало таким неважным, бренным, никчёмным. Хотелось только одного, хотелось только самого простого: жить.

Почему-то сначала важно было найти путь к переосмыслению себя, ещё важнее было почувствовать скользящую по рукам истину, поймать её за хвост, удержать, рассмотреть. А потом вынести для себя какие-нибудь уроки, которые обязательно тебе пригодятся.

А теперь было не до этого. Теперь хотелось проведать на кладбище маму, хотелось с детьми сыграть в прятки, снеговика слепить студёным зимним утром, вечерком засесть за разгадывание сложного сюжета книжки, коих в округе было полно.

Хотелось читать «Кожедёра» и наблюдать за тем, как он, потихоньку, по крупицам, снимает с себя кожу.

И ведь нарисовала эти рисунки, вырвала из своего нутра, подарила потом Мие, чтобы та наслаждалась произведённой работой. Что она сделает с этими рисунками — неважно.

Пле-ва-ть.

Сейчас хотелось только наслаждаться жизнью.

Не было сил говорить что-то, стоя вот так, по соседству со смертью.

Смерть — это не скелет в потрёпанных чёрных одеждах, несущий косу наперевес, нет, смерть — это сигнал, который мы чувствуем, когда жизнь покидает нас. Это звоночек, призывающий уходить. Вот так. За мной.

Смерть — это атмосфера, витающая вокруг умершего, обуревающая ещё пока что живых, топчущая радость и отравляющая счастье.

Смерть — это не образ, это состояние, когда ты ничего не знаешь, не чувствуешь, не осознаёшь — функционировать ведь больше нечему.

Смерть — это ничего. Пустота в квадрате.

Лена чувствовала, как смерть душит её. Хладная рука касается горла, вторая ложится на грудь. Смерть рот тихонечко открывает — и выдыхает, прямо в лицо выдыхает комья-клоки-сгустки гнили, да так сильно, что Лена дёргается, отшатывается, хватается за Матвея, который стоит непоколебимо и смотрит прямо.

Лена не присутствовала на похоронах, а потому пыталась загладить свою вину таким образом. Час она молча простояла, глядя глаза в глаза смерти, что вообще-то давно испарилась как псевдообраз, но осталась, как куски гнетущей атмосферы.

Так ли правильно было дано определение смерти? Этого всё равно никогда не понять. Это будет загадкой человечества, невозможной загадкой, вечной загадкой, наравне с телепортацией и путешествием во времени. Наравне с гибелью искусства.

Смерть — это не образ, но чёрт, как же хочется его очеловечивать.

Пришла с настоящими цветами, пришла с одной-единственной фотографией, что долгое время была похоронена под толщей книжных страниц. Принесла, чтобы предать земле, но подумала нерешительно: а стоит ли?

Оно ли нужно сейчас Марфе?

— Когда я принесла эту фотографию матери, — прошептала Лена, словно боясь, что Марфа её услышит, — она сказала мне лишь название книги, автора и год издания. Она не сказала больше ничего — умолкла навсегда. Я думаю, она не хотела, чтобы я выдёргивала эту фотографию из книги.

Матвей молча приобнял свою жену.

— Возможно, моя мама была как-то связана с автором этой книги. Возможно, она была как-то связана с книгой. Поэтому на этой фотографии написано «Андрею от М.». Поэтому, — Лена сделала тяжёлую паузу, ожидая, пока голос перестанет истончаться от подступающих слёз, — поэтому она попросила меня вернуть снимок туда. Потому что там — её коробка памяти. Она хотела оставить частичку себя в нём. Увековечить... всё, я не могу больше, Матвей. Пошли.

Искусство вечно — и увековечивает нас, ведь так?

Матвей, не прекращая обнимать и молча, хотя бы одним своим присутствием, утешать Лену, повёл её прочь с кладбища.

Мимо Лены мелькали цветные заборчики, перегородки, дорожки, могилы, гранитные и мраморные надгробия с высеченными на них лицами — улыбающимися, милыми лицами стариков, старушек, детей. Взрослые либо не умирают, либо скрываются от запечатления. И только дети вместе со стариками — две крайности одного состояния — всё мёртво улыбаются, улыбаются, улыбаются...

Лена, взяв всю свою тщедушную волю в кулак, направилась в парк. В мыслях непрерывно пылало: «Разбудить Землю, разбудить Землю, разбудить...»

И зачем она всё это делает? Зачем домой вернулась с этой треклятой картиной, зачем пошла к матери на кладбище, зачем сейчас в парке оказалась? Чтобы найти Пе Пе Же и поговорить с ним, очевидно. Но так ли это необходимо для того, чтобы разбудить Землю?

В последнее время эта мысль выедала в Лене маленькие, размером с копеечную монету, дырки.

Неужели всё было только ради того, чтобы разбудить Землю? Неужели в этом не было и капли искренности?

Лена, завидев вдалеке уже знакомую (до боли, до боли, до боли...) оранжевую ветровку, побежала к её обладателю — но прохожие загородили ей дорогу. Слишком людно — необычайно людно! Тогда, не думая, она начала расталкивать всех, кто попадался ей на пути: о том, чтобы обойти их, не было и речи.

Кричать Лена не могла, а может, просто не хотела — какой-то блок в горле стоял, не вынуть.

Люди оборачивались, люди что-то говорили, выли, кричали в ответ, но Лене было всё равно — она упрямо шла к своей цели, а руки её трогали чужую одежду, пружинили от твёрдых или слабых тел, расчищая себе путь вперёд.

Вырвавшись из толпы, Лена ступила на лужайку и, утопая во влажной от росы земле, огромными шагами пошла к человеку в оранжевой ветровке.

Тот повернулся, заметил, как нечто смотрит на него не то с испугом, не то с мольбой, и остановился. Подался вперёд, рот открыл, чтобы что-то сказать, но не успел, так как Лена выпалила:

— Вы меня знаете, вы помните? Меня зовут Лена.

Молчание. Чёртово гнетущее молчание.

— Так знаете? Помните?!

Лена поймала блуждающий по ней взгляд, удержала его своим, с непонятной ненавистью прожигая в человеке напротив широкую сквозную дыру. Ждала, когда человек с ней заговорит. Ждала, когда он выдавит из своей глотки хоть что-нибудь — хоть чёртов кашель.

Возможно, она ошиблась — эта мысль мелькнула где-то сзади, но лишь на одну секунду, мимолётную крупицу времени. Лена почувствовала, как необоснованная злость отпускает её, расслабляет, позволяет сделать первый ровный вдох — без дрожи.

— Помню. Вы ко мне подходили недавно — полмесяца назад, да?

Лена улыбнулась. Тот.

Но это ни капли её не радовало.

— У вас прекрасная память.

— Да уж, не жалуюсь, — настороженно проговорил парень. — Вы хотели чего-то?

— Хотела, да, — сказала Лена, на ходу придумывая ложь, но, в конечном счёте, всё равно говоря правду. — Я хотела спросить у вас: вы как-то причастны к письмам, адресованным мне? Пожалуйста, не задавайте мне встречных вопросов, у меня есть причины думать на вас. Просто скажите по-честному: да или нет?

Человек в оранжевой ветровке долго, слишком долго, как показалось Лене, смотрел на неё. Может быть, пытался припомнить, кто она такая, знакомы ли они вообще? Хоть немного?

Лена терпеливо ждала ответа. Она ждала, что сейчас её осекут, что скажут, мол, вы ошиблись, дамочка, я не тот, о ком вы подумали, а Лена всё равно будет гнуть своё, не могло же ей почудиться?

И она ждала — напротив — что сейчас этот человек улыбнётся, натянет на голову капюшон и скажет с вызовом: «Наконец-то ты угадала». Она ожидала это развитие событий, смутно ощущая, что оно будет правильным.

Но оно таковым не было.

— Мы не встречались с вами в две тысячи восьмом? — спросил парень. — Вы просто похожи на одну девочку, которой я на салфетке оставил милое послание, когда мы были в кафе.

Такого ответа Лена не ожидала — это выбило её из колеи.

— Извините, я понятия не имею, что было со мной в две тысячи восьмом, — сказала она честно. — Я говорю про ваше недавнее письмо, если оно, конечно, ваше.

Лена сунула руку в карман, попыталась нащупать письмо, которое попало в её руки третьим. Предыдущие два она сожгла, и сейчас немного об этом жалела. Все письма, присланные ей непонятно кем, лежали в её кармане, свёрнутые четыре раза — крохотные клочки бумаги.

Вытащила третье, остальные два громко зашуршали, недовольные выбором адресата. И всё же показывать последнее письмо Лена не решилась, а четвёртое было каким-то странным.

Впрочем, третье мало чем от него отличалось.

Развернула, сгладив острые изгибы, отметины, вмятины. Передала на обозрение человеку в оранжевой ветровке, чтобы он, как следует, присмотрелся к почерку, чтобы рассказал, быть может, о том, что это его почерк, и что автор писем — он. Но, едва письмо перекочевало в руки парню, тот только плечами пожал, пробормотав:

— Без понятия, я этого не писал. С чего вы вяли, что это был я?

Завибрировал телефон. Лена не спешила вытаскивать его из кармана, ибо знала, отчего-то отчётливо знала, кто ей звонит.

Она всегда об этом как будто знала.

— Неважно. Спасибо за помощь.

Хоть вы мне не помогли.

Оборачиваясь, стараясь сдержаться от глупого крика, укрощая дрожь, бушующую в теле, Лена пошла обратно в толпу, чтобы впоследствии скрыться там безвозвратно.

Телефон настойчиво визжал всё время, пока Лена выходила из парка по направлению к кафе.

Хочет видеть? Как интересно.

Она лишь смутно догадывалась о том, откуда Паша знает о её возвращении. Вероятно, ему об этом сказал либо Матвей, либо Петя, так как теперь они втроём заняты одним большим проектом — изданием сборника стихов. Не удивителен тот факт, что Паша знает о Лене всю нужную ему информацию, а Лена о нём в последнее время — ничего.

Решила ответить.

— Ну чего тебе? — спросила, кажется, грубо.

Из головы всё ещё не выходила недавняя неудача с человеком в оранжевой ветровке. Как же она могла ошибиться?

— Поговорить хочу. Я в «Амбрелле», недалеко от тебя, может, зайдёшь?

И его тон был какой-то небрежный, словно Лена задолжала ему что-то, а он её благосклонно простил.

— Откуда ты знаешь, что я неподалёку? — спросила Лена более мирно.

Паша засмеялся, а Лену по сердцу резанул этот смех — навязанный, будто бы неискренний, будто бы вымученный. Но на самом деле самый настоящий.

— Просто предположил, — ответил Паша. — Иди сюда, пожалуйста.

— Я думала, мы договорили ещё тогда.

— Тогда мы говорили о тебе. А сейчас я хочу решить свою судьбу, если ты позволишь.

Лена планировала пройти мимо скучного здания с ярко-зелёной вывеской, Лена хотела бы избежать предстоящего разговора с Пашей, Лене было бы комфортно пропустить этот стеснительный эпизод своей жизни. Но Паша позвал — значит надо идти. Ведь кто как не он помог ей раскрыть глаза и увидеть некоторые вещи, которых раньше она вообще не замечала? Он. Всё — он.

И Мия.

— Хорошо. Но долго задерживаться там я не буду.

Прежде, чем отключиться, Лена услышала его гнусное хихиканье.

Прошла пару шагов, с опаской рассматривая вывеску кафе, осторожно вошла внутрь, ощущая лёгкую прохладу на вспотевшей коже.

Сразу же наткнулась взглядом на Пашу, и, гася внутри себя вспыхнувший огнём страх, прошла вперёд, пошатываясь то ли от перепада температур, то ли от бурлящего волнения.

— Я готова говорить, но быстро, — выпалила Лена сразу же, как только села напротив.

— Спешишь куда-то?

— Можно и так сказать.

Паша теребил в руках салфетку. Она кочевала из одной горсти пальцев в другую, заметно истёрлась и потрепалась.

— Я хотел узнать у тебя: мы можем остаться друзьями? А то после последнего разговора ты стала какой-то...

— Невоспитанной, — подсказала Лена, хмурясь.

— Ну, допустим. Ты на меня за что-то сердишься?

«Да знал бы ты, за что я на тебя сержусь — и жизни бы не хватило на то, чтобы выпросить у меня прощение», — подумала Лена с какой-то гадкой едкой ненавистью ко всему, что собой представляет этот кусок человеческого тела.

— Ну хотя бы за то, что ты позволил себе отчитывать меня, как маленькую дурочку, и почему? Потому что я оступилась.

— Ты заблудилась. Я помог тебе себя не потерять окончательно — и вывел на правильную тропу.

— Я пришла к тому же, от чего так слепо бежала, — парировала Лена.

Их словесная перепалка походила на шахматы. Лена сжала в руке коня.

— Вот именно. — Над её конём нависла угроза. — Ты бежала слепо, совсем не осознавая, что всё, что тебе нужно, было рядом.

Лена хлопнула по столу. Фигурки подпрыгнули, конь Лены — упал, повалившись набок.

— Ты не знаешь, что мне нужно, — чётко, по словам, выдавила она. — Если бы не Мия, я бы так и осталась...

— Кем? Призраком? — Паша подобрался ближе, заглядывая Лене в глаза — в самую их глубину.

— Замолчи, — голос дрогнул, и Лена почувствовала, как потеряла своего коня окончательно.

Паша сделал ход ферзём — следующей его целью стал Ленин слон.

— Я кое-что узнал недавно, — глаза его горели. — Хочу рассказать тебе об этом, но сначала мне нужно узнать: мы можем оставаться друзьями?

Лена поняла, что сражаться бессмысленно. Во-первых, если Паша надавит сильнее, то Лена лишится не только своего слона, но и получит серьёзную угрозу — королю. А бежать некуда. Позади конец доски, по бокам чужие пешки, по диагонали — чужой слон. Шаг вперёд — сожрут оба.

Паша прекрасно знает, как расставлять ловушки.

— Думаю, говорить «нет» будет глупо, — ответила Лена, позволяя себе натянуть сдавленную улыбку.

— Что-то я не убеждён, — теперь улыбка мелькнула на лице Паши.

— Так убедись: после всего, что мы вместе пережили, после всех секретов, которые я тебе выкладывала, после всех стихов, что ты мне рассказал — разве можем мы перестать быть друзьями? Даже если захотим, Паш, не сможем. Мы слишком крепко связались, так просто уже не расцепишь.

— Ты серьёзно? — спросил Паша тихо.

Лена улыбнулась — на этот раз искренне. Быстро кивнула, пытаясь отыскать в его глазах понимание или веру.

Паша отвернул голову в сторону, так, чтобы Лена дотошнее рассмотрела его профиль. Ничего особенного — нос приятный, с горбинкой, лоб широкий, но плоский, курчавые чёрные волосы, лезущие ему то в ухо, то в бровь.

Вдруг на его лице распустилась улыбка — она росла и росла в той же пропорциональности, в какой профиль превращался в анфас. Вот Паша повернулся, взглянул на Лену своими абсолютно счастливыми глазами и, не переставая смотреть, рассмеялся.

— Спасибо! Теперь я могу выдохнуть спокойно.

Лена, поддавшись его поднятому настроению, задорно усмехнулась.

— Так скажешь, может быть, что ты узнал?

Паша, враз прекратив смеяться, хлопнул по столу.

Шахматы, которых на столе вообще-то не было, вновь испуганно дёрнулись.

— Точно! Я хотел тебе рассказать один свой секрет. Прости, что не поведал сразу. Мне кажется, если бы я тогда его тебе рассказал, мы бы перестали дружить. А теперь поздно, ты сама сказала, что мы теперь связаны, — на недоумевающий взгляд Лены Паша никак не ответил. — Короче, смотри. Хочешь, я напишу тебе моё чистосердечное признание? Боюсь, на словах ты подумаешь, что я с ума сошёл.

Лена ничего не говорила: её пугала чрезмерная активность её друга. Вместо голоса она немо кивнула, призывая его к действиям.

Паша достал из кармана гелевую чёрную ручку, небрежно расписался на мусоленной салфетке, затем достал из салфетницы новую, чистую, нетронутую. Прикоснувшись кончиком ручки к мягкой пористой поверхности, начал аккуратно выводить буквы. Пока писал, что-то бормотал, видимо, проговаривал те слова, которые выписывал.

Потом, наигранно смахнув со лба пот, передал салфетку Лене и, быстро захлопнув колпачок, сложил руки, ожидая реакции подруги.

Лена пробежалась глазами по строчкам:

«Извини, что не сказал тебе раньше. Когда ты показывала мне те письма, которые тебе написал Пе Пе Же, я испугался — ты наверное заметила. Испугался я не потому, что я — автор этих писем, а потому, что я узнал в этом письме свой, блин, свой идентичный почерк! Не представляешь, как я испугался. Показалось, будто я сошёл с ума».

— На салфетке плохо, наверное, видно, — участливо произнёс Паша.

— Нет-нет, всё отлично.

В Лене боролись сомнения. Чтобы сравнить почерки, она достала присланные ей письма, расстелила их по столу и, метая взгляд от салфетки к бумажкам и от бумажек к салфетке, кропотливо сравнивала.

Буквы на салфетке были написаны кривее, чем на бумаге, но Лена списала это на погрешность бумаги. В остальном схожесть этих почерков была поразительно сильна.

Подняв испуганный взгляд, устремив его в Пашу, Лена спросила шёпотом:

— Почему?

— Не знаю. Я так долго загонялся по этому поводу, ты бы знала! Я записывался на приём к психотерапевту, но он ничего не прояснил — я только больше укрепился в мысли, что я сумасшедший. Но разве я сумасшедший?

Лена оценила его внешний вид.

— Ни капельки.

— Вот и я о том же. Я потом как-то и забыл об этом, но каждый раз, когда у нас заходила об этом речь, я вздрагивал, вспоминал, и чувствовал себя виновато. А когда ты начала меня подозревать — я вообще перепугался, думал, что и правда виноват, хоть и отрицал это. Прости меня. Теперь я уверен, полностью уверен, на сто процентов — я этого не писал.

Лена воспринимала поступающую в её уши информацию запоздало, будто звуки долетали до неё сквозь помехи, сквозь толщу воды — никак не выплыть, никак не выбраться. И стало страшно только потом — когда Паша сказал, что руку к этим письмам он никогда не прикладывал. Лену словно током ударило — и она проснулась.

Не было на столе шахмат, была только салфетка и три письма. Все предметы написаны одним и тем же почерком — как понять, как определить их владельца?

— У тебя нет брата? — спросила Лена, ткнув пальцем в небо.

— Нет, нет, нет! Брата нет, но идентичность почерков зависит не от этого, Лена! Я не знаю, почему этот почерк так похож на мой, но я клянусь, я писем тебе не писал.

Лена одним резким движением смяла всю бумагу в один комок и, как следует смяв его, попросила у гуляющей меж столиков официантки пепельницу.

— У нас не курят, — любезно ответила она.

— Подожди же ты сжигать. — Паша придержал молчаливую и разъярённую Лену за руку. — Мы рано или поздно узнаем о том, кто является автором этих писем.

Лена высвободила руку из Пашиной хватки и упрямо села, положив комок бумаги на столик.

— Так что ты узнал? — спросила она без энтузиазма.

— Чего?

— Ты сказал, что узнал что-то. То, что твой почерк идентичен почерку Пе Пе Же, ты знал ещё давно. Что ты узнал недавно, Паша?

— Что ты красивая, — Паша улыбнулся, но его доброжелательность наткнулась на стену. — Ладно, прости. Если честно, я сам не понял, что я узнал. Мне то ли приснилось, то ли мне кто-то поведал о том, что всё вокруг — только не смейся — ненастоящее. Будто бы мы все просто существуем в чьей-то голове, и пляшем под чью-то манипуляторскую дудку. Не знаю, отчего я так решил, но с каждым днём я в этом убеждаюсь всё больше. Хотя ты, Лена, такого ощущения не вызываешь. Может быть, мы все в твоей голове?

Лена и не подумала над этим смеяться. По лицу Паши она видела, что ему странно и даже стыдно об этом говорить, но иначе он не может. Удержит в себе — и съест себя поедом.

— Думаешь, что все вы — плод моего воображения? — спросила Лена серьёзно.

— Да.

Лена подалась вперёд, плотоядно (как умеет) улыбнулась — и промолвила, приторно растягивая слова:

— Наконец-то ты это понял.

Не гася в себе довольную улыбку, Лена встала и вышла из кафе.

А под вечер пришёл курьер, принёс какую-то коробку с адресом Лены, но без обратного. Лена, вооружившись ножичком, вспорола брюхо коробочки и вытащила на свет красивую книгу в голубой обложке.

Рядом с книгой лежала записка, весьма претенциозная. Подписана смутно знакомо, крупными чёрными буквами «Конец героя, начало Человека».

Сердце Лены пропустило удар, когда она её увидела. А потом ещё один, когда взяла в руки и развернула.

Это письмо — и опять от него.