Во сне откроет глаз Земля

Люди не меняются. Меняются только вещи.

Б. Виан «Пена дней»

Ей виделось, как золотистые рыбки, маленькие, размером с монеты, путешествуют по её рукам — огибают ладони, ползут вверх по сгибу локтя, поднимаются к предплечьям, а оттуда — к плечам и шее.

Рыбки делились, умножались прямо на ней, окутывая тело золотым искрящимся одеянием. В ней была жизнь, к которой рыбки стремились — они хотели поглотить искрящуюся точку, что пульсировала в ней, но достать, дотянуться, продраться сквозь ткань они не могли. Потому просто плавали по телу, как по водной глади, обдавая прохладой движения измученную кожу.

Лена поймала одну рыбёшку в кулак, когда та скользнула по её руке в ладонь. Рыбка забила хвостом, оказавшись взаперти, а потом тонко взвизгнула, попыталась укусить руку, что её схватила, но не нашла в своём рту зубов. Лена держала пойманную монетку в заложниках так, словно ей было всё равно на её терзания. Но ей было не всё равно.

В какой-то момент рыбки замерли. Покачнулся пол, на котором Лена стояла — покачнулся и начал потихоньку заваливаться на бок. Лена от неожиданности выпустила рыбку из крепко сжатого кулака, пошатнулась и едва не упала, распластавшись по водной глади, что была разлита по полу.

Где-то вдалеке, на расстоянии тридцати восьми миллионов километров, одиноко висела Земля. Его спутник, тот самый, что отражал присутствие где-то во вселенной Солнца, дремал. Сама Земля пребывала в глубоком сне, который прервать мог разве что сумасшедший.

Лена, неустойчивая, хилая, неловкая — но не испуганная — пристально всматривалась в новый объект, появившийся на звёздном небе как будто по щелчку пальцев. Земля спала — и все её три ока были плотно сжаты, слепы к проблемам, происходящим внутри их хозяина.

Рыбки, замерев на секунду, принялись бесноваться, взыгрывав на тягучем спокойствии своей дорогой хозяйки. Она, их повелительница, проведя медленно рукой по изгибу своего тела, нащупала одну-единственную рыбку, напоминавшую что-то далёкое и родное. Лена взяла её в ладонь, оторвала от тела, в руке рассмотрела и вздрогнула: спокойствие вдруг пошатнулось, разрушилось, раскололось.

Какое знакомое чувство. Оно перемежается с чувством не просто вины, но глубокого предательства, которое совершено было — а может, ещё только совершится? — в далёкой реальности. И такова эта правда, история не о каком-то Волке, Собаке да Чудовище, эта правда повествует совсем о другой ветви вины — вины перед рыбками.

— Дура я, — сказала Лена, со вниманием глядя на парящую в её ладони рыбку. — Зря послушалась Матвея. Он ведь тот ещё манипулятор, кого хочешь заболтает. Вы пострадали, вообще-то, я отправила вас на верную гибель, и знаете, ведь совсем не Матвей виноват в этом. Виновата я.

Рыбка выскользнула из рук, не желая ничего слушать. Вместо того, чтобы обратно приникнуть к телу и заменить своим лоснящимся брюшком платье, рыбка ударилась о пол, залитый водой — забилась в припадке и умерла, так и не отомщённая.

Лена пошатнулась, но это возможно из-за того, что под ней ходуном заходило пространство, а может потому, что вина взыграла внутри сильнее — ещё сильнее.

— Странно, что я забыла про эту историю, — сказала Лена, поднося руки к лицу, чтобы заплакать. — Три года прошло, а мне даже в голову не пришло перед вами извиниться...

Вина, вина, вина, чувствуй её, как самое дорогое удовольствие — наряду с самым жестоким наказанием. Вина это не социальная эмоция, это твоя собственная, вызванная в тебе острым пониманием того, что ты — глупая.

Глупая. Глупая. Глупая.

Лена не позволила себе закричать, но шёпот, словесные причитания, вырывались изо рта произвольно, словно сзади чья-то рука систематично выбивала их из неё.

Глупая — глупая — глупая. Как тебя только земля носит? Как ты можешь существовать, нет, даже жить, не ощущая движений отношений, не чувствуя рядом с собой подвоха, ты что — оглохла? Ты, быть может, ослепла, раз так старательно игнорируешь всю ненормальность того, что происходит рядом с тобой, а?

Одна самая проворная рыбка вплыла вверх по предплечью Лены и, закружив вокруг её шеи, замерла где-то на груди аккурат между ключиц.

— Поэтому вы мне покоя не давали, — произнесла Лена нетвёрдым, дрожащим голосом. — Потому что ваше убийство — это моя вина. Не Матвея.

Лена приготовилась к тому, что рыбки разорвут её на части, но этого не произошло — они не имели зубов, как и не имели желания мстить Лене — им хотелось лишь изредка примерять на себя роль платка Фриды, им хотелось лишь глаза Лене мозолить и напоминать, напоминать, напоминать о том, какой грех она совершила.

— Я хотела, чтобы вы выжили, — пробормотала она, но кто её слушать пытался, кто?

А вот кто.

Зелён-голубой шар, чьи три глаза так и не раскрылись за всё то время, пока Лене виделись сны, вдруг повернулся к хозяйке рыб, но не раскрыл ни одного предполагаемого глаза, не подал надежду на скорое пробуждение, потому что сказка ещё не рассказана — и конец её, хоть и смертельно близок, ещё не наступил.

«Говори» — донеслось до Лены, и она подумала, что с ней говорит сам Бог.

— Прежде, чем я начну говорить, — прошептала Лена, чувствуя лёгкое щекочущее скольжение по своему телу, — мне нужно задать пару вопросов.

«Нет. Я сама тебя на них натолкну — ты задашь неправильные».

Чем говорила Земля, если у неё отсутствовал рот, и как она безошибочно угадывала Лену, если все три глаза плотно были сомкнуты, — было неясно.

«Поведай ей конец сказки».

Это должно скоро закончиться.

Лена, оправив всколыхнувшихся рыбок, твёрдым и непоколебимым взглядом встретила аккуратно, легко и невесомо парящую Землю. Золото, разлитое по телу Лены, переливалось на солнечном свете, что смело отбрасывало дневное светило.

— Та история, которую мне поведала моя мать, будет о жизни юного зыбкого странника по имени Песоко, — начала Лена, пристально вглядываясь в лицо спящей Земле. — Как я помню, он путешествовал по лесу, но после натолкнулся...

«Конец!»

— Как же я могу сказать конец, если я не поведала начала?

«Она каждый твой приход слушает начало — до конца ты не доходишь. Сейчас прошу тебя рассказать ей конец. Только он сможет пробудить её — и заставить говорить».

В волосах запуталась проворная, скользкая, прохладная рыбка — она вскружила Лене голову, защекотала золотым брюшком шею, упорхнула в изгиб приподнятой руки, а после спустилась в подол к своим собратьям.

— Хорошо, будет тебе конец, — ответила Лена, не чувствуя никакого раздражения или страха. — Ты должна понимать, Луна, что сказки я рассказываю не тебе, а ей — той, что спит. И не тебе меня судить или поправлять. Не тебе же и приказывать.

Я и так каждую ночь простаиваю, просиживаю, пролёживаю у окна, наблюдая за тем, как по Земле ходят твои следы. Властные, белые, яркие, — они слепо двигаются по миру, освещая людям путь. Мне же следы твои освещают истину.

Песоко, собрав воедино Волка и Собаку, не умер под летящими в него осколками Чудовища. Собака тоже не погиб — незачем ему погибать в сказке. Его, полуживого, слабого, задушенного, нашли сёстры, что жили в домике в лесу. Они выходили Собаку, придали ему вид волка — отчего тот приобрёл неоспоримое качество, множество раз выручавшее каждого — решимость. И встал Собака, который теперь Волк, и отправился через ограду по следам ушедшего брата и юного странника, которые бросили его, подумав, что умер он.

Долго идти не пришлось. Сёстры, кстати, пошли с ним, потому что домик в лесу им наскучил — он начал напоминать обиталище монашек, поэтому девушками было решено уйти искать новое цивилизованное общество.

Пришли они как раз вовремя — Чудовище нещадно обстреливало осколками стекла Песоко и Волка, пытаясь отодвинуть их от своей территории. Песоко, по странной случайности, знал, что в теле Чудовища жило прекрасное существо, забитое многочисленными насмешками, побоями, убитое внутри, сломанное чей-то властной рукой, бедное, бедное... И ему нестерпимо хотелось этому помочь.

«Ему не помочь такому», — вмешалась Луна.

— Он хотя бы пытается, — бросила Лена, в который раз поймав одну из блуждающих рыб в свои тиски.

Что-то неразборчивое начал кричать Песоко вдогонку Чудовищу, а оно всё росло, в размерах, пряча за собой истину, которая, как маленькая крошка, затерялась в пространстве и времени.

— Угомонись, погоди! Я же с миром пришёл, мне нужно всего лишь обойти твою гору и отправиться дальше. Разве ты не видишь, что я слаб и ничего не могу сделать? Я даже сопротивляться не умею, зачем ты нас мучаешь? — крикнул Песоко, отнимая руки от лица.

Ну и пусть убьёт. Пусть попадёт в шею, разорвёт ему все связки, пусть он умрёт — тогда ведь наверняка проснётся в траве высокой, буйной, безопасной. И не будет никаких Собак и Волков, Чудовища сгинут, оставив Песоко только здоровую нацию, чистейшую и самую страшную из всех — людей.

Но Чудовище вдруг остановилось. С любопытством взглянуло на Песоко, присело на корточки, и заговорило, тараторя:

— Так вы не пришли меня ругать? Я думала, я боялась... я боялась, что от того, что я разрушила хрустальный дворец, меня накажут — и возможно сдадут в полицию... Такое ведь возможно? Возможно?!

— Ты сломала дворец? — удивился Волк. — Как?

— Я бросила в него камень. Я не хотела, клянусь, это случайно вышло, я думала, что замок — хрустальный, но это лишь простое никчёмное стекло, которое не выдержало удара... и раскололось. Это Горан виноват, он меня выбесил, он, он, он!

У неё случилась истерика, а Песоко, кое-что осознав, позволил себе ступить на стеклянную кучу.

— Не вини ни себя, ни его, — сказал Песоко, поднимаясь по скользкому стеклу так, словно ему никаких трудов это не доставляло. — Отпустить душащую тебя вину — единственный способ выжить.

Девочка всё поняла. Она подала Песоко свою холодную, безжизненную руку, а Песоко ощутил, что жизнь постепенно уходит из смерти — и Чудовище превращается в человека.

Один шаг, второй, и девочка спотыкается, изранив пальцы голых ног в кровь, обмякает на руках Песоко, но тот всё равно тащит, потому что знает, кто она такая и что ей ещё предстоит.

Кряхтя, выволок девочку на землю. Уложил руки на груди крестом, взглянул на Волка, на подошедшего Собаку, на испуганных и безмолвных сестёр.

— Она вернулась в свою историю, — только и сказал.

Волк с испугом смотрел, как исчезает её тело.

— Что же это получается, — возопил он. — Она не отсюда?

— Нет, — сказал Песоко. — Как и все мы.

Они переглянулись, скупо вздрогнули, потом Песоко, вытащив из кармана какой-то камень, передал его Волку.

— Твоё, — сказал. — Вы должны вернуться к себе.

Песоко встретился взглядом с Собакой, тот кивнул, ибо понял, что от него требуется.

— Идите, — сказал Песоко. — Вы должны найти свою историю. Адуляр подскажет — он меня никогда не подводил.

Собака и Волк, переглянувшись, пошли восвояси, не отводя глаз от прекрасного голубого камня.

— А как же мы? — спросили сёстры.

— Вы можете идти с ними. А можете идти со мной. Вы всё равно принадлежите и тому — и этому.

Они постояли несколько секунд в молчании, точно прикидывали, какой из двух пропащих вариантов будет более подходящим. Потом одна из сестёр, видимо, сделала выбор сразу за двоих, ибо она воскликнула:

— Мы идём за животными. Они наденут на нас маски и мы станем как они. И жить будем с ними.

Вторая сестра быстро-быстро кивала.

— Как хотите, — ответил Песоко.

Проводив взглядом ушедших с адуляром животных, Песоко взглянул в мутное бескрайнее небо и безмолвно воскликнул, взывая не столько к Богу, сколько к вылупившимся со дна чёрных дыр звёздам:

Ну и куда идти мне дальше?

К корням, — ответили молчаливые звёзды.

И Песоко, упав замертво, очнулся в высокой траве — одинокий и потерянный.

— Такой конец устроит Землю? — спросила Лена, уронив очередную рыбку на мертвенный пол.

Возле неё неровным кругом валялось с десяток рыбьих трупов — и у каждой из этих рыб Лена мысленно просила прощения.

«Устроит, — согласилась Луна. — Но проснуться она всё равно не сможет, потому что её ты не разбудила. Разбуди Землю и она ответит на все твои вопросы».

— Вы смеётесь? Я рассказала сказку, я переписала конец, что ещё вам нужно?

«Нам нужен толчок. Любое пробуждение — это толчок. Смотри, Земля раскрывает два глаза, два простых глаза, но третий всё также неподвижен и спящ. Пробуди его — он знает ответы на все вопросы».

Лена, не выдержав, закричала. Вокруг разметалась по полу вода, пол закачался, завертелся, рассыпался в искры, обнажив голый космос, неприкрытую вселенную — испещрённую чёрными дырами. Лена, соскочив с небесного шва, разбросав повсюду своих рыбок, стала стремительно падать в одну из таких чёрных бездонных дыр.

Последним, что она слышала — был лишь хриплый смех Луны.

Мия поначалу не поняла, почему в доме стоит такой прогорклый, удушающий запах. Она прошла из кухни в комнату с мольбертами, чтобы спросить у Лены, чувствует ли она в воздухе то же, но на полпути, в удлинённой арке, остановилась. Разве что-то вообще ощущается? Ну да, непонятный запах — и с каждым шагом он как будто усиливается.

Но помимо него ничего больше как будто и не было. Почудилось, может быть.

Но запах чувствовался, и Мия понимала, что тянуть эти бессмысленные рассуждения о существовании какой-то утечки в данной ситуации как минимум глупо. Она протиснулась в комнату, заведомо нацепив на своё уставшее лицо бодрую улыбку, как самую любимую и дорогую маску.

Но маска слетела тотчас, стоило Мие распознать источник запаха — Лену, держащую в руках зажигалку. Она смотрела на то, как в её бесстрашных руках сгорает картина — кажется, там была нарисована вода.

— Ты что делаешь?! — взвизгнула Мия, подлетая к Лене и, не боясь пышущего из картины огня, выдернула зажигалку из Лениных рук.

Лицо Лены было непроницаемо, а потому понять, что же чувствует эта странная, ни на кого не похожая девушка, было невозможно. Глаза у Лены налились спелым серовато-зелёным цветом, по которому, как морская волна, растекся лихорадочный блеск.

Огонь, пылающий прямо в голых руках, бросался в глаза, высушивая их без остатка, а пышущий от картины жар облизывал лицо, отчего оно горело, болело, потело, и наполнялось красным, болезненным цветом.

Мия выдрала из сцепленных пальцев Лены горящий холст, который мгновенно полетел на пол и был придушен в попытке затоптать огонь — просто до воды бежать было далеко.

— Ты сумасшедшая, чокнутая, господи! — визжала Мия, затаптывая картину своими домашними тапочками.

И почему она решила их надеть именно сегодня? Как будто знала, что случится что-то ужасное... И давно эта чуйка в Мие проснулась?

Не дав мысли развиться в том направлении, которое для безопасности Мии было опасно, она схватила Лену за плечи и встряхнула так сильно, что у той клацнули зубы.

— Ты вообще нормальная, скажи мне? Додумалась жечь картины прямо в доме! А что было бы, если бы ты спалила нас, дура?

Лена молчала. Её испытующий взгляд, постепенно приобретающий отблески сумасшествия вперемешку с бьющимся, точно в силках, здравым смыслом, буравил зеркало, где, как выяснила Мия, Лена не отражалась.

Угол не тот — вспыхнуло у неё в голове, но поздно, слишком поздно она осознала, что Лена не призрак, что осязаемо её тело и разум — твёрд.

Рука взметнулась вверх, огрела подставленную бессильную щёку, отчего по телу разошлись раскаты тепла, волнами обняли лицо, и в высушенные глаза залезли, отыскивая там спасительную воду.

Лена вскрикнула, рефлекторно схватилась за больную щёку, пальцами горячими притронулась к коже — и стало ещё горячее от боли, или больнее от горечи, или просто — горячо и больно.

— Скажи хоть что-нибудь! — взвизгнула Мия, с размаху ударив Лену по второй — ещё некогда живой — щеке.

Больно, как же остро, как сотни иголок, как резкий порез ножа, как впивающиеся в тебя чьи-то зубы, острые, колкие. Больно до такой степени, что Лена, не удержав в руках одной щеки, схватилась за вторую, попыталась отодрать от себя горящее место, потом взвыла — хотела кинуться в драку, но Мия была сверху, а потому преимуществ у неё было больше.

Она Лену опрокинула на пол, отчего та ударилась головой о край дивана и чуть не порвала себе шею. Немного съехала вниз, оказавшись полностью на горизонтальной поверхности, а там начала разбрасываться ногами, руками цепляясь за летающие перед самым носом рыжие волосы.

Мия вцепилась ногтями в вальсирующие руки, сжала так сильно и крепко чужие ладони, что сама же вскрикнула от ядовитой боли, которую намеренно всаживала в чужое подвижное тело.

Запах гари не исчез, но он затуманился, стал малоразличимым, будто отошёл на второй план. Дымок витал ещё в комнате, которую забыли проветрить. Витало и другое — присутствие неведомого существа, пока ещё бестелесного, но жаркого, манипулирующего, намеренно берущего все самые странные описания и все самые кошмарные события.

Лена пнула Мию в живот, отчего та с шумом выдохнула горький воздух и, повалившись на бок, сжалась в комок. Сопротивляться она больше не могла, да и хотела ли? Ей было больно, неожиданно, ей было чертовски душно, ибо из неё только что выбили весь воздух.

Лена, как разъярённая кошка, прыгнула сверху, вдавив плечи Мии в пол, по которому разметались её огненные волосы.

Дождавшись, пока Мия придёт в себя после оглушительного сокрушения с позиций лидерства, Лена аккуратно смахнула с её лица красивые волосы и, обхватив ладонью отвёрнутое в сторону лицо, повернула его на себя. Заглянула в испуганные серые глаза, которые в прогорклом тумане напоминали её собственные. Вдавив большой палец в щёку, сказала, с неким даже удовольствием:

— Я бы нас не спалила. Ты бы не дала.

Мия слабо улыбнулась, но едва Лена попыталась выдавить улыбку в ответ, как мгновенно была отброшена неуклюжим движением ноги в сторону. Влетела в стену, успев задеть головой несколько рядом стоящих мольбертов с тяжёлыми холстами, которые, как из рога изобилия, посыпались ей на голову. Ни один разорвать не получилось, но получилось получить много шишек на лбу и затылке.

Драка завязалась бы по новой, но Мия, тяжело встав, пошатнувшись, а потом упав на диван, с силой вжала все свои конечности в мягкую набивку и застонала, впитывая в себя новые порции тянущегося из придушенной картины дыма.

— Я так больше не могу. Мышка, тебе пора решать.

Лена, схватившись за голову, не издавала ни звука. Ей было страшно даже подумать о том, чтобы пикнуть хоть слово. Задушило сомнение, кругом пошла голова, вкупе с этим давали о себе знать явственные шишки, полученные от упавших картин. Разболелась голова... А Мия, как в набат, всё повторяла: «Пора, пора, пора».

Тебе пора.

— А картины ты можешь хоть все сжечь, все до единой, но не в этом доме! Я не позволю тебе губить искусство... здесь. К тому же, квартира не моя! Что было бы, если бы я не пришла вовремя?

Лена пыталась собрать воедино все рассыпавшиеся элементы. В глазах двоилось, и двойственность эта удивительным образом отражала как тусклую, погребённую в дыме, реальность, так и мир яркий, другой, новый. Совершенство первого мира заканчивалось там, где начиналась нереальность второго.

Соберись. Соберись. Соберись!

Потом началось давление, преимущественно — во лбу. Лена втянула носом воздух и закашлялась, судорожно выдохнула, как выяснилось потом — кровь. Нашла-таки путь наружу, носом вылезла...

— Мы слишком долго были вместе, — продолжала бормотать Мия. — Ты же понимаешь, что я не могу содержать тебя вечно, а ты... ты...

— Я не сумасшедшая, — выплюнула Лена, точным и резким движением руки стирая вытекающую из носа кровь.

— Зачем тогда было всё это?

Лена с ответом помедлила, — но лишь потому, что говорить мешала липкая, вязкая слюна, облепившая весь рот изнутри.

— Мне приснился сон. Про Землю, опять. Давно он мне не снился. Я вновь рассказывала ей сказку, но на этот раз конец у меня уже был — ты же сама его видела, верно? Я рассказала, и я уверена, что то, что я рассказала — истина. Но Луна, эта глупая прислужница планеты, не дала разбудить Землю. Сказала, что этого недостаточно — Земле нужен толчок, чтобы проснуться. Я хочу дать ей этот толчок.

Мия медленно приподнялась на локтях, взглянула на растрёпанную, растерзанную Лену, а потом, не отдавая более отчёта своим действиям, рассмеялась.

— Мышь! Ты вообще в курсе, что случится, если Земля проснётся?

— Да. Она ответит на все мои вопросы. Два глаза она раскрыла — лишь третий дремлет, но я думаю, что смогу его...

— Нет, Лена, нет! — Мия соскочила с дивана, даже не удосужившись для этого встать на ноги. — Если Земля откроет свой последний глаз во сне, то все, кто снится ей — исчезнут.

— Откуда ты знаешь? — спросила Лена недоверчиво.

Глаза Мии горели ярче её собственных волос.

— Потому что таков порядок вещей, — пробормотала она не своим голосом.

Если присмотреться к комнате, где находилась Лена вместе с Мией, то можно было заметить, как невидимая, полупрозрачная тень, безмолвно стоящая в углу комнаты всё время во время драки, куда-то исчезла. В окно вряд ли вылетело — оно ведь заперто. Но кто сказал, что призраки не могут выходить в закрытые окна?

— Сказка закончилась, Лена. Ты свой выбор сделала. Нам пора расставаться, — сказала Мия в который раз за этот многострадальный день.

Лена, хмуро взглянув на свою дорогую собеседницу, от которой только что получила многочисленные ушибы, синяки и шишки, пришла к выводу, что — некогда.

Некогда дорогая собеседница, некогда милая Мия, некогда подруга, странная, новая, необычная. А теперь — всё одно, ещё один использованный, никчёмный человек, чей образ даже вспоминать не хочется.

— Ты могла бы быть хорошим другом, — пробормотала Лена, вставая.

Мия поднялась вслед за ней.

— Оставлю тебе сожжённую картину — называется «Шмели в море». Можешь повесить на самую некрасивую стену и любоваться тем, что ты натворила.

— Лен, постой...

Мия хотела прикоснуться к дрожащей руке, подтянуть её к себе поближе, к сердцу прижать, может быть, — слышишь, как бьётся? — но Лена больно стукнула все её попытки как-то наладить тактильный контакт.

— Поздно метаться. Мне действительно пора. Спасибо, что приютила, — Лена, повернувшись спиной, бросила через плечо, — птичка.

Мия вскинула руки и с криками ушла в другую комнату.

Вечер накатывался полувидимой, полунезаметной волной.

Лена, упаковав все свои картины, оставила их там, забрав с собой одну, только одну-единственную — ту самую, где нарисован конец её сказки.

После длительного и изнурительного труда по упаковке картин, после длительных и бесполезных перепалок с Мией, Лена решила оставить всё ей — хотя бы как плата за то, что содержала её эти две с половиной недели.

Такси заказывать не стала — настроения не было. Таксист ведь может и разговорчивый попасться, а Лене нужна была, просто необходима тишина.

Да, Лене никогда не нравилась мёртвая тишина, звоном сочащаяся изо всех видимых щелей, но сейчас, после такого долгого отсутствия тишины в её жизни, Лене необходим был хотя бы кратковременный покой.

Она, спустившись вниз по улице, прошла мимо небольших магазинчиков, встретила взглядом призрачный магазин «Бежин луг», кивнула, улыбнувшись чему-то неведомому, и прошла дальше, ловя пространные воспоминания о собственной жизни.

Перед тем, как самодовольно хлопнуть дверью и навсегда уйти из жизни ещё одного человека, Лена была остановлена Мией. Она встала в дверях, загородив собой выход. Глаза её были напуганы, сужены — в них приходилось вглядываться, чтобы разобрать хоть что-нибудь.

Лена не могла сказать ничего грубого. Она хотела подойти, оттолкнуть удерживающую её силу, но ей было до того жалко, что она не сдвинулась с места и всё стояла, внимательно наблюдая за своей некогда дорогой подругой.

— Ты что, даже картины свои не заберёшь? — спросила Мия слёзно. — Мне они не нужны!

— Если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно. Тебе не нужны, а кому-нибудь — да.

— Перестань. Что я буду с ними делать?

Лена, подойдя ближе, снисходительно улыбнулась:

— Впишешь в свою книгу. Ведь за этим ты просила меня рисовать — тебе нужен был кто-то, кто мог бы тебя творчески поддержать. Допишешь свой роман вместе с моими иллюстрациями — они должны подойти, а если нет, то в углу есть ворох неразборчивых скетчей, можешь найти что-нибудь там. А потом покажешь роман мне. Ведь таков порядок вещей, верно?

Мия, опустив взгляд в пол, притронулась ладонями к горячему лицу, чтобы прикрыть непрошеные слёзы.

— Прости меня, мышка.

Лена, подойдя ещё ближе к Мие, одной свободной рукой обняла её, потихоньку оттесняя её внутрь дома.

— Я не злюсь. Прощай, птица.

И вышла, пока та не успела поймать её за ворох развевающихся одежд.

А теперь Лена шла, пиная обувью камни, и ничего не ощущала внутри, кроме жжения. Это чувство ни на что особенно не намекало, и, тем не менее, Лена знала, на что оно указывало.

Разбудить Землю — разбудить Землю — разбудить — разбудить — разбудить...

Город тонул в воздушной мути подходящего к концу вечера, а Лена шла, не тая улыбки на лице.