Во сне откроет глаз Земля

Сон укрепит тебя, ты станешь рассуждать мудро. А прогнать меня ты уже не сумеешь. Беречь твой сон буду я.

М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Неделя. Чёртова неделя!

Ровно столько прошло с того момента, как Лена, пьяная, мокрая и продрогшая, оказалась дома у Мии. Что бы могло произойти за это время? Да ничего особенного — они даже практически не разговаривали. Мия, как обычно, строчила важный для её жизни роман (но такой ли важный для всего человечества в целом?).

Лена рисовала, рисовала и рисовала — и никак не могла остановиться. Образы, мазки, штрихи, портреты, натюрморты («мёртвая природа» — так это слово приобретает поистине ужасный смысл) и пейзажи выходили из-под её руки, как вылетают из гнезда ещё неокрепшие птенцы, и кружатся в неловком танце по небу, празднуя свой первый самостоятельный полёт.

Всё изрисовано — холсты, бумага, полотна, одежда и простые тряпки, непонятно откуда взявшиеся. Ну вот, стоило только начать — теперь не остановиться.

За эту неделю Мия ни слова не сказала Лене о том, что так много рисовать — перебор. Её не смущало, что Лена больше не пытается попасть домой, не желает разговаривать с Матвеем, а на вопрос «Что дальше будешь делать?» неуклонно отвечает: «Рисовать».

И мама, безвозвратно утраченная мама, её как будто больше не волновала.

Но Лена всё равно думала. Всё равно волна отчаяния прокатывалась по её телу, всё равно задевала струны её души — играй скрипка, как умеешь, играй — со скрипом. Вот и получалось так, что душная тревога играла незамысловатую мелодию, а Лена пыталась её же вытравить из своего тела, и для того, чтобы сделать это как можно быстрее, она рисовала.

Изрисовано пять холстов, три толстовки, четыре футболки, две пары джинсов и ещё несчётное количество тряпок — лоскутных остатков от ещё некогда сносной одежды. В углу лежала внушительная стопка бумаги, совершенно разного качества. Если тщательно покопаться в ворохе листов, покоящихся здесь, то велик шанс найти разномастную карандашную и угольную графику. Ни первым, ни вторым Лена пользоваться толком не умела, а потому просто рисовала незамысловатые фигуры, которые потом не годились никуда, кроме как мусором лежать в углу.

Там же покоились эскизы. Скетчи — быстрые проворные линии, куда Лена предпочитала не только не вкладывать старание, но и элементарно душу. Так и лежали бездушные эскизы, погребённые под толщей графитных каракулей, ожидая часа, когда их выкинут или сожгут.

Мия глаз не спускала с этой стопки, Мия иногда рассматривала рисунки, прикидывая, куда можно было бы их всунуть — напечатать как иллюстрации к её книге? А может просто вставить в рамочку и развесить по стенам, чтобы хоть как-нибудь прикрыть их холодную наготу? Решила так: половину развесить, половину отдать в типографию в качестве иллюстраций.

— Ты не будешь против, если я использую эти скетчи по своему усмотрению? — спросила Мия, расфасовывая рисунки из одной смешанной кучи по двум аккуратным стопкам.

— Делай с ними, что хочешь. Хоть сжигай — я хоть руки погрею, — ответил голос из-за мольберта.

— У нас холодно?

Из-за холста выглянул один серебристый глаз — но тут же, поймав какой-то образ, упорхнул за холст обратно.

— Могло бы быть потеплее.

Мия ничего на это не ответила. Ей было не до этого. Она внезапно нашла занимательные по своей ценности рисунки, которые решила отложить в третью стопку — безымянную. На серии рисунков, состоящей из десяти картинок, красовался скорее не человек, а... чудовище. Сложно это было назвать человеком, хотя потому, что вместо рук у существа были обрубки, вместо лица — спутанная нить, зигзагами расплывающаяся по бумаге. Одежда была, но казалось, будто пошита она не из какой-либо ткани, а из самого человека — из его кожи.

Остальные девять рисунков были примерно в том же стиле и в той же технике, единственное различие, бросившееся в глаза, было в том, что человек на бумаге постепенно блёк — элементов цвета, добавленных в его образ, с каждым рисунком становились всё меньше, а то, что оставалось — постепенно бледнело. К десятому рисунку не оставалось никаких сомнений в том, что человек полностью лишился цвета.

Почему Лена решила изобразить серию рисунков именно так, Мия спрашивать не стала.

— Комиксы ты больше не рисуешь? — подала голос Мия.

Она сидела на диванчике всё в той же комнате. Казалось, они не выходили за её пределы уже несколько лет подряд.

Рядом с Мией, прямо на её коленях, лежала Лена — она очень устала, ей требовалась подпитка, которую с радостью и несвойственной для этого людям лёгкостью отдавала хозяйка этого дома.

— Больше не рисую. Я зареклась заниматься этим ещё во втором классе. Мне кажется, это занятие бесполезное, неинтересное и ни разу не прибыльное, — ответила Лена вяло.

Она не позволяла себе много говорить, чтобы экономить внутренние силы, а уж двигаться — и подавно. Нужно было восстановить внутренний бассейн, чтобы продолжать работать.

Хотя, с каких это пор рисование стало «работой»?

У меня карьера — я в карьере.

— Ну и что, что не прибыльное. Ты разве гонишься за прибылью? Кто-то говорил мне, что работа — это ужасно, и если и нужно работать, то в своё удовольствие. Так ведь? А прибыль... её можно получить другим путём, в конце концов, у тебя есть муж! — воскликнула Мия, взмахивая руками.

Лена слабо улыбнулась.

— А насчёт того, что неинтересное, я бы поспорила, — продолжала Мия, внезапно укладывая ладони на лице Лены и поглаживая её лоб. — Ты не пробовала начинать по-новому, поэтому для тебя это что-то сложное и неясное. В детстве тяжело было?

— Тяжело.

— Ну и вот! А сейчас должно быть полегче.

И они замолчали. Лена рассматривала гуляющий по стене луч солнца — в последнее время этот самый луч повадился забредать в тёмную комнатку и шарить по стенам в поисках любого живого существа. Лена иногда сама попадала под свет луча, купалась в его крохотном тепле, ощущала красоту заходящего дня или восходящего солнца. Это было лучше, нежели купание в серебристых блеклых лучиках луны.

В лунных лучах купаться было холодно, голодно, одиноко и даже немного страшно. Лена постоянно стремилась поправить сбившиеся на бок волосы, постоянно затягивала растрепавшийся хвост, но потом вновь расслабляла его, потому что затянула слишком туго. А ещё почему-то под лунный свет появлялось острое желание разговаривать.

Говори, говори, говори мне на ухо...

Дома разговаривать было не с кем, но за последнюю неделю у Лены появился понимающий и важный собеседник, кажется, вовсе не знающий, что такое сон.

— Если ты хочешь, — сказала Лена, — я нарисую тебе комикс. Небольшой. Примерно в шесть кадров — для начала. Про что хочешь?

— Про птичек, — ответила Мия, посмеиваясь. — Хочу небольшую комиксную зарисовку про полёт птицы. Смотри: вот она летит, — рука Мии взметнулась над головой Лены и легко поплыла по потолку, — и её полёт никто не способен прервать, видишь? Только вот это не птица — это моя рука, и она очень быстро заканчивается. Но сейчас представим, что это — самая настоящая жизнерадостная птица.

— Ты видела хоть одну жизнерадостную птицу? — спросила Лена, укладывая горячие ладони на свой живот.

— Конечно видела. Я знаю, о чём говорю. Так вот, птица. Она летит, а к ней присоединяется вторая, и вместе они парят над деревьями, кружат в небе, но непременно — молчат. Они молчат, но каждая знает все мысли другой.

— Как мы с тобой? — спросила Лена. — Белым цветом расписала...

—  Плачет, но сильна. Это потом, Лена, ты торопишь события.

Лена слабо улыбнулась. Её тело постепенно восстанавливалось, мысли обретали правильную форму, вдохновение и жизненные силы полноценно насыщали нутро — ещё немного, и будет готова рисовать.

— Внезапно вторую птицу подстреливают — мы и опомниться не успели, а её уже насквозь прострелила пуля — и она начинает падать. Этот контраст нужно передать. Птица летит, — Мия вновь вскинула руку и начала неспешно водить ею по воздуху, — а вот она падает. — Рука камнем полетела вниз — тыльной стороной опустилась Лене на лицо. — А первой птички рядом нет, она-то успела спрятаться, она успела — спастись.

— Получается, у птиц не было никакой ментальной связи? Они просто думали, что могут общаться не вербально?

Вместо ответа Лена получила уверенный пружинистый кивок.

— И это — частое заблуждение любящих друг друга людей. Это я и хочу, чтобы ты изобразила.

— Словами у тебя получается лучше, чем у меня на холсте, — сказала Лена, отводя взгляд в сторону.

Вновь прикоснулась к животу. Он горел, как и горели её руки, и вместе от прикосновения друг к другу две горящие поверхности боролись за право сжечь одна другую.

— Но история не закончена, — продолжала Мия, так и не убрав рук с лица собеседницы. — Я хочу продолжение, а оно будет, как ты мне уже напела — «Птица моя, гладкие перья...»

Лена, хватаясь за ладони, бродящие по её лицу, резко села. Хватило лишь одного-единственного взгляда на то, чтобы прервать тонкий голос Мии.

— Я поняла всё. Я правда всё поняла. Я нарисую.

Проворно — так, чтобы Мия вновь не успела её поймать, — Лена встала с дивана и подошла к холсту.

Он оставался последним нетронутым полотном в океане расписанных предметов. Только здесь цвета никакого не было — если можно было называть белый цвет его отсутствием. Что-то Лену тревожило, что-то её беспокоило и заставляло думать-думать-думать и дрожать от каждого неосторожного движения, от случайных шорохов, от безумной тоски, медленно и прожорливо поедающей тело.

— Я видела, ты там картинку нарисовала, — проговорила Мия, откидываясь на спинку дивана.

Лена, потоптавшись у пустого холста, всё ещё встревоженная и нервная, обернулась.

— У меня много картинок, — ответила она, опуская взгляд — упираясь им в пол.

— Ты нарисовала фикус в горшке. Почему?

Лена вскинула голову, впилась в Мию взглядом. Она не понимала, почему, почему, почему Мия обратила внимание именно на фикус? Она разве не помнила, как он стоял — прямо тут, напротив?

— Тут фикус был в комнате, я решила попробовать порисовать с натуры, — пояснила Лена, не сводя настороженного взгляда с собеседницы.

А собеседница вдруг улыбнулась, улыбнулась вдруг хищно, плотоядно, жадно. Она подалась немного вперёд, наклонилась и выпалила прямо Лене в лицо, глядя на неё снизу вверх:

— У меня не было никогда никакого фикуса. Только кактусы, Лена. На подоконнике в моей комнате — четыре кактуса.

— Но я видела, тут стоял фикус.

Лена подскочила, огибая холст по кривой полуокружности, но не справилась с управлением, а потому чуть не влетела в стену напротив. Остановившись где-то посередине комнаты, она указала на пустое место рядом со столом, где раньше (пару дней назад) видела фикус в горшке.

Мия перестала улыбаться, Мия застыла, рассматривая голую стену — как думалось Лене, но на самом деле — её саму. И всё-таки красивая эта мышка, хотя и заметно потрескавшаяся от времени и нервов. Тебя побили, Леночка. Тебя — покалечили.

В тебе собственноручно развели огонь — никто его не потушит. И никто тебя не спасёт.

Нехорошо получилось, теперь надо быть либо аккуратнее, либо просто доламывать окончательно.

— Фикуса тут никогда не было, — ответила Мия, приглядевшись к стене ещё раз. — Тебе приснилось это.

Какой вариант ты выберешь из двух, буриданов осёл? А если я скажу, что их тут больше, чем два? Что, если их — бесчисленное множество? Всё, что ты можешь себе представить, существует если не в реальности, то в твоём воображении. Твоё воображение — это тоже реальность. Но только смотреть на неё нужно с изнанки.

— Я не могла нарисовать фикус во сне, верно? — спросила Лена, чувствуя, что говорит нечестно.

Во-первых, по отношению к самой себе.

— Во сне, Лена, ты можешь сделать всё, что угодно. Другой вопрос — перейдут ли твои действия в реальность?

Что-то до боли знакомое мелькнуло в глубине сердца, гулко отозвалось там, напоминая о своём существовании. Сон, сон, сон.

Во сне — как здесь.

— Не должны. Это ведь... неправильно, — пробормотала Лена.

— А что в этом мире правильно? Не ты не так давно придавала колоссальное значение всякому сну и каждому видению, которое легко трактуется твоим подсознанием? Ты ведь говорила мне — и я это прекрасно помню, — что твои сны постепенно что-то в тебе ломают. Что тебе снится чаще всего?

Вместо короткого и ёмкого ответа «Паша» Лена выпалила что-то совсем ей несвойственное — то, что таилось глубоко внутри, но наружу прорываться не собиралось:

— Что я ломаю ход Земли. Она спит — и я вижу её во сне. И пока она спит, я рассказываю ей сказки. Одну бесконечную сказку, у которой нет ни конца, ни начала. Но тут она говорит мне: «Напиши конец. Это должно рано или поздно закончиться». И что остаётся? Я начинаю судорожно искать конец, но его нет, просто нет! Его не существует во сне, он остался в реальности. И я должна его вытащить.

— В реальности конца тоже нет, — проговорила Мия задумчиво. — Жизнь Земли, как и сказки, что ты ей рассказываешь, бесконечна.

— Именно. И пока я не найду конец сказки, Земля не проснётся, но она — сломается.

— Тебе только это снится? — спросила Мия.

Лена помедлила с ответом.

— Вообще-то нет. Ещё мне снится один человек...

— Кто?

— Да так. Таракан один.

Мия улыбнулась.

— Ты уверена, что не читала никогда Кафку?

— Да. Просто однажды приснилось, что человек, как назойливый таракан, поселился в моём доме и не захотел уходить.

— Ну конечно. И что же этот назойливый таракан? Отпустил?

Лена не смогла ответить на этот вопрос. Честно отвечать ей не хотелось, а врать она не могла. Кому угодно — только не ей.

Мия словно видела её насквозь. Это не столько пугало, сколько обезоруживало, вгоняло в ступор и перекрывало все пути к отступлению. Мия видела Лену насквозь — разве тут можно что-то сделать?

— Хорошо. Не отвечай, — Мия сползла со спинки дивана, закинула ноги на сидение, расслабилась и, смотря в потолок, проговорила: — А знаешь, что снилось мне? Обычно я не верю в сны, но тут просто не могу с тобой не поделиться, потому что это касается непосредственно тебя.

Лена села подле холста в позу лотоса и принялась слушать.

— Мне снится одна девушка. Постоянно. Она не имеет возраста, не имеет характерных черт, как и не имеет имени — его ей я придумываю сама. Наблюдаю за ней так долго, что и сама забываю, кто я. А потом мы неосознанно смешиваемся, предстаём друг перед другом в кошмарном обличии — я дьявол, а она — невинная жертва. Я заглядываю в её глаза и вижу в них не испуг, а упрямую покорность. Она моя. Я ей управляю.

— И что она делает в твоём сне? — спросила Лена.

Её глаза блеснули в тени.

— Существует. Я знаю, что она — существует.

— Ты уже видела её и неосознанно запомнила. Мы не умеем генерировать лица, мы воспроизводим только то, что уже видели, — пробормотала Лена, а Мия кивнула.

— Я её и сейчас вижу.

Они долго, бесконечно долго вглядывались друг в друга. Лена словно застыла, замерла, окаменела, приобрела вид испуганной маленькой девочки, которую оставили одну посреди сурового зимнего поля. Чем дольше Мия позволяла смотреть в свои глаза, тем глубже Лена пролезала в туннель темноты, горечи и апатии.

— Я и не думала, что ты... — было начала Лена.

Мия резко перебила:

— Я сложнее, чем ты думаешь, Лена. Извини, что так говорю, но я сложнее тебя.

Но Лена не обиделась, напротив, она подалась вперёд и прошептала, с лукавым интересом заглядывая в чужие глаза:

— Расскажи.

Мия открыла рот, чтобы начать говорить что-то тайное, но вдруг застыла, не зная, как начать. Потом вдруг вздрогнула, испугалась собственного испуга, а от абсурдности формулировки просто — рассмеялась. Лена, с трудом уследившая ход этого предложения, ничего не говорила, своим взглядом настойчиво спрашивала: «Что с тобой, птичка?»

«Ничего, мышка».

— Слышишь музыку? — спросила Мия внезапно.

Лена прислушалась, ничего поначалу не разобрав: сквозящая, бредущая из стороны в сторону тишина, упрямая, холодная, звонкая. А потом услышала тонкий голос, доносившийся словно из другой комнаты.

«Я просыпаюсь в чужой постели, у меня нет своего дома».

Музыки позади голоса как будто не было слышно. Лена, как ни старалась, не могла себе представить мелодию, тембр и ритм звука, но слыша далёкий голос.

— Плохо слышу, — пожаловалась она.

Тогда музыка стала как будто громче, наполнила всю комнату, завертела мольберты, мебель закружила по кругу, потом — поставила на место всё, что взяла, и вихрем прокатилась по стенам, спугивая блуждающий луч, примостившийся у дальнего угла.

— Потрясающе, — пробормотала Лена, совсем не понимая, откуда ей слышится звук.

— Опиши свои чувства, — сказала Мия. — Я знаю, что ты слышишь музыку и можешь её представлять. Опиши эту песню — нужно сравнить наши ощущения.

Лена закрыла глаза, утопая в череде перекликающихся между собой звуков. Она слышала тонкий тихий голосок, тянущий одну ноту, она слышала мелодию, которая была не просто осязаемой, — она была живой. Мелодия двигалась, ползла рядом с голосом, обнажая его не с помощью многогранности и необъятности звуков, но с помощью минималистичной её составляющей.

— Я представляю эту музыку как змею, что нетерпеливо вибрирует, следуя вразрез сладкому голосу. Голос — это лишь отвлечение от музыки, это характерное повторение одной и той же строчки, одной и той же мысли. Голос тихий, тонкий, по-доброму меня дурманящий — он не противен, но он же как-то странно сказывается на моем внутреннем балансе. Он словно гипнотизирует, укладывает спать...

— А почему?

— Потому что жизнь это явление временное, а сон — сладок и вечен.

Брезжащая мелодия продолжала трепетать возле Лены, заполняя собой всё пространство комнаты — если от музыки Эллингтона комната округлялась, то от этой музыки пространство искривлялось настолько, что выворачивалось наизнанку — будто в резиновой геометрии.

— Музыка же булькает и пузырится где-то на фоне, — продолжила Лена вдохновлено, — но фон так огромен, что одиночная фигура певицы [голоса] теряется в звуке, что, повторяю, как змея, ползёт своею дорогой — и лишь иногда замирает, прислушивается будто, что там такое этот тонкий голос поёт?

— Ничего сверхнового, ползём дальше.

Лена открыла глаза и улыбнулась. Её лицо удивлённо вытянулось, как вытягивается каждый раз, когда она довольна произведённым эффектом. Мия наигранно похлопала в ладоши — вот тебе моя награда.

— Я тоже представляю эту песню немного... разрозненной, — проговорила Мия. — Дело в том, что мелодия у неё идёт будто бы рядом с голосом, изредка (кажется, всего два раза) пересекается, но непременно шагает самостоятельно, рядышком. Как будто девушка — её голос — ведёт на поводке змею, своевольную, но всё-таки послушную. Змея ползёт следом за девушкой, ползёт как-то... петлями, волнообразно, отчего создаётся впечатление, что голос поёт одно, а музыка повествует о другом.

Лена, продолжая улыбаться, вскочила, чтобы закружиться в танце вместе с волнующейся музыкой. Её не волновало то, что на неё смотрят, как и не волновало то, что она не умеет танцевать. Лена просто поймала змею за хвост и начала кружиться, кружиться, кружиться, шаря руками в пустоте. Расправить затёкшие от стабильности пальцы, прохрустеть всеми застоявшимися конечностями, всеми клочками ветреной души, пробудиться ото сна и воспрянуть к самым небесам!

«Я просыпаюсь, от этого страшно — у меня времени не осталось».

Совсем не заметила, как Мия тоже встала и присоединилась к этому странному, неумелому танцу — и обе двигались так, как умели, и делали то, что могли. Подпевать смысла не было, ведь слова ещё не успели как следует запомниться, да и не нуждались они ни в какой подпевке — они сами по себе существовали хорошо.

Безумствовали ещё минуты три, а потом музыка постепенно стихла, оставив за собой только [тонкий слой из звёзд] — и Лена бессильно приземлилась на диван, и Мия, покачивающаяся, как пьяная, присела рядом. Посмотрели друг на друга, внимательно сравнив отражения друг друга с собой, а потом рассмеялись — одновременно и как-то даже одинаково.

Мия, вытерев выступивший пот со лба, бросила взгляд на монитор ноутбука. Мгновенно её лицо покраснело, приобрело вид болезненный, нездоровый. Она подскочила к столу и, подтянув к себе стул, провалилась в него. Лена не лезла, потому что знала, что её подруга совершенно не хочет показывать своё творчество — ну и ладно. Печатный экземпляр своей книги она всё равно ей обещала.

— Я тут, кстати, вчера практиковала одну интересную вещицу, — проговорила Мия, роясь в столе. — Приём — автоматическое письмо. Его использовали сюрреалисты во время написания своих фантасмагорических произведений. Всё, что я знаю об этом приёме — это только то, что нужно войти в состояние транса, чтобы написать что-нибудь. Так сказать, задремать и включить подсознательное. При возникновении писательского ступора этот метод — отличная разрядка.

Лена не стала подходить ближе, но она внимательно слушала поток речи своей собеседницы и вникала в то, что ей говорят.

— Ну и как? Хорошая вышла практика? — спросила потом. — Прочесть дашь?

— Хорошая. — Мия наконец-то извлекла тончайший листочек бумаги из стола и протянула его через спину Лене. — Держи.

Лена выхватила из небрежно запрокинутой руки бумагу и, повернув её к свету, стала читать. В глаза сразу же выстрелил почерк, больше похожий на мелкую россыпь звёзд, а не на выверенные человеческой рукой буквы. Если присмотреться, можно заметить, как одна и та же буква в каждом слове выглядит иначе, что все они написаны, по меньшей мере, в трёх разных стилях и техниках, и что во многих случаях буквы из пухлых шариков превращались в острые пики.

Течение ест таких херувимов вьюг горстями

У памяти есть перспектива, она как глюкоза — сладкая. Я вижу, как хватаю её за хвост — пушистый мягкий хвост, наполненный ватой. Ты плюшевый, плюшевый, плюшевый, ты мишка, ты сладкая глюкозная перспектива. Память это сложно, у памяти много ячеек, и в каждую нужно обязательно что-нибудь запихнуть — чтоб не пустовало. Если в памяти пустует ячейка, то в ней больше не будет сладкой глюкозы, в ней будет отсутствовать перспектива, а для чего нам нужна память без перспективы?

Течение ест таких херувимов вьюг горстями. Вроде бы странное предложение, лишенное логики, хотя кто вообще ищет логику в сюрреализме? Логика это когда одно вытекает из другого и когда все взаимосвязано, например, когда все пазлы состыковываются краешками картонных... эм... штучек, забыла название. Тогда всё — логично. Я же никогда не любила складывать пазлы правильно и всё время норовила испортить рисунок неправильно вставленным элементом. Картонные пазлы я расщепляю водой, пластмассовые приходится подправлять зажигалкой — чтобы края удачно сошлись и все правильно встало на место. мы лёгких путей не ищем, мы ищем лишь куда бы выйти, а через какую дверь — без разницы.

и пока я пишу этот текст, вдруг резко пропадают заглавные буквы, а следом за ними я напоминаю одну важную вещь, которую мало кто заметит: каждое слово в бессмысленной, казалось бы, фразе, начинается на ту же самую букву, которой заканчивается слово предыдущее. таким образом, моя смехотворная мысль превращается в правильную.

— Ну, как? — спросила Мия, не отрываясь от рассматривания клавиш.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Лены.

Чтобы понять, в чём дело, Мие пришлось обернуться.

Лена сидела с зажатым в руках листком, и раскрасневшаяся, взволнованная перечитывала его. Вопроса собеседницы она не расслышала, а может, просто не поняла, и осталась сидеть, как сидела — поражённая.

«Ну, как?» висельной верёвкой повисло в воздухе, недавно наполненном звуками и чудным голосом. Там же, в воздухе, это слово и растворилось, словно его никогда и не было — словно никто не мог бы его произнести.

Мия дождалась, пока Лена оттает сама, а когда это случилось (это Мия поняла по поднятому к её лицу взгляду), мягко поинтересовалась:

— Тебе нравится?

Лена разлепила ссохшиеся губы, чтобы выдавить из глотки хотя бы одно одобрительное слово, но оно застряло внутри, не желая выходить без боя. Сопротивлялось, казалось, долго. Лена боролась с собственным голосом несколько долгих и мучительных секунд, а потом вдруг неосторожно выпалила, — и слова её срикошетили от стен, попав Мие в голову:

— Я хочу это нарисовать.