Воровка

Дафна

– Кажется, я люблю тебя.

Сердце самозабвенно ликует. Я едва сдерживаю улыбку, которая сейчас будет абсолютно не к месту, ведь у меня должен быть вид ужаснувшегося, морально измотанного человека после убийства другого человека. С единственной поправкой.

Подставного убийства.

Тед в ночи сделал несколько звонков. Во время первого он разбудил своего знакомого – одного из начальников полиции, заявив, что нужно «организовать немного шума» за хорошее вознаграждение; во время второго потревожил проворного репортера, что только и рад осветить что-нибудь грязное, шокирующее.

Оказалось, якобы смерть Теодора Хардмана – действительно шокирующее событие. Вот только на кадрах, снятых в совершенно другом номере того же отеля, где мы накануне измотали себя во время секса до полуобморочного состояния и выпустили пар, под пленкой на носилках лежал труп другого человека.

Странно, но у меня не закрадывается ни одной мысли о своем или о предательстве Теда. На спешное прощание он страстно целовал меня, заверяя, что, когда все закончится – у меня не будет ни единого шанса сбежать от него. А бежать уже и не хочется даже при всей нечестной, кровавой репутации мафиози. Я ведь и сама несильно далеко ушла.

Отыграть одну из самых сложных ролей, чтобы помочь Хардману с изыском уничтожить свою родную мать. Да, безумие процветает рука об руку с нашей нездоровой любовью.

Любовью?

Любовью.

И снова сердце не дает спокойно вздохнуть.

Как бы я ни отрицала всю жизнь это хвалебное чувство, испытывать его на себе – пройти шипованную дорогу от Ада до Рая и потерять себя на этом пути.

Окрыление сходит на нет, когда машина останавливается у поместья Кирка. По периметру здания вижу людей в черных костюмах, с каменными лицами и с воткнутыми в уши устройствами для связи. Телохранители. Достаточно много, если учесть, что сейчас ни проходит никакое торжество.

Меня сухо встречает прислуга и провожает к хозяину, на этот раз в его кабинет.

Я переступаю порог просторной комнаты, отделанной добротным, лакированным деревом глубокого коричневого цвета. Ловлю диссонанс с тем, какой интерьер был в доме Теодора: более лаконичный и современный, не такой душащий. И, боже, только сейчас вспоминаю, что его дом сожжен!

– Дафна, проходи! Мы с нетерпением тебя ждали.

В кожаных креслах, у стола, стоящего по центру, друг напротив друга сидят Эстер и Кристофер. Она не смотрит на меня, однако вижу, что ее губы изогнуты в какой-то недоброй ухмылке.

Они догадались, что мы их обманули? Кто-то проговорился?

Кирк встает и подходит ко мне, плотоядно оглядывая с ног до головы. Неприятно, но я приподнимаю голову и улыбаюсь.

– Кажется, ты довольна не меньше нашего, – мужчина хмыкает и, положив руку мне на поясницу, чуть ниже, чем позволяет деловой этикет, провожает к свободному креслу. – Выпьешь?

– Было бы прекрасно, спасибо, – елейно отвечаю я, устраиваясь поудобней. – Эстер, рада вас видеть.

Она не удостаивает меня ответом, по-прежнему смотря куда-то в окно и покручивая в руке бокал вина.

– Не принимай на свой счет, – Кирк протягивает мне стакан с виски и вальяжно раскидывается на своем месте, после чего с щелчком подрезает сигару. – Мать скорбит по сыну.

Его косая ухмылка и цепкий взгляд, когда он начинает раскуривать крепкий табак, леденят кровь.

Я не узнаю Кристофера. Совершенно другой человек. Учтивый лишь для данности, с приспущенной вежливостью, без желания расположить меня к себе.

Плохое предчувствие. Просто паршивое.

Тревога стремительно разрастается по всему телу.

– Расскажете, как вы это сделали? – вкрадчиво спрашивает Эстер.

Я встречаюсь с ее острым взглядом, подтверждающим факт родства с Теодором, и не позволяю себе отвернуться. Делаю маленький глоток, совсем немного морщусь и отставляю стакан на стол.

– Вы хотите узнать подробности того, как я ублажала вашего покойного сына?

Кирк взрывается грязным смехом, а вот Эстер заметно не разделяет проскочившей в моем тоне насмешливости.

Не удержалась.

Знала бы она, как Хардман сам перед отъездом полез ублажать меня языком в машине и как довел до нескольких оргазмов по собственному желанию уже в отеле.

Не думаю, что такого мужчину, как Теодор, можно обвести вокруг пальца с помощью секса. Но они, вроде бы, верят в это, и хорошо.

– А знаете, впрочем, это не так важно, – вдруг воодушевленно, подозрительно мягко улыбается Эстер. – Дело сделано. Надеюсь, это не сильно ударит по вашей психике.

– Сильно ударит по моей психике, если вы не компенсируете мне лечение тем, что обещали.

– Ах! Ты был прав, Крис, она просто душка! Давайте выпьем за наше удавшееся сотрудничество.

Мы коротко бьемся стаканами и делаем по глотку. Я вскользь мажу взглядом по этим двоим.

Жарко. В глазах повисает темная пелена. Слишком крепкий алкоголь и тревога делают свое дело.

– Вы правда не жалеете о том, что ваш сын погиб? – вновь позволяю себе излишне рисковый вопрос.

– Мой сын был всего лишь инструментом для достижения цели. Поэтому нет, дорогая. Меня не капли не трогает его смерть. По правде, я даже не верю в то, что он вот так легко погиб. Упрямство все же ему передалось мое.

– У всех есть желания и слабости, – вспоминаю я слова Теда. – Мне просто повезло, что ваш сын оказался падок на красивых женщин.

– Давайте сменим тему, дамы, – вклинивается Кирк и подается вперед, чуть повернувшись ко мне и чокнувшись своим стаканом о мой, уже почти пустой. – За вас, Дафна. И за ваши первоклассные навыки вранья.

Я допиваю алкоголь, морщусь сильнее. Хочется выплюнуть. Горло саднит неприятным послевкусием. Тогда-то до меня доходит.

Кристофер даже не притронулся к своему стакану, а Эстер пьет вино. И только я пью виски, который мне налили. Мутность в сознании не от опьянения – я выпила ничтожно мало.

Мне что-то подмешали.

– У вас и правда могло бы быть счастливое будущее, мисс Палмер, – фальшиво досадно вздыхает Эстер. – Но увы, у богатых мира сего свои причуды, и ваши рвения никому попросту не нужны. Не стоило верить всему, что видишь.

Прежде, чем я успеваю что-то предпринять, пустой стакан вываливается из моей ослабшей руки. Веки тяжелеют, тело теряет опору.

– Теперь, дорогая моя обольстительница, можете отдохнуть, – Кристофер встает и нависает надо мной в полный рост, засунув руки в карманы брюк. – А я поухаживаю за вами, как подобает мужчине за женщиной. Вы этого заслуживаете в полной мере.

✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧⋄⋆⋅⋆⋄✧

Я всегда знала, что когда-нибудь жизнь сыграет со мной ужасную шутку. Что за всю ложь и неизгладимое притворство захочет проучить меня по всем справедливым и не очень канонам. И, к сожалению, справедливость правда обошла меня стороной, как бы я ни молилась на снисхождение.

Голову трогает головокружение. Я не улавливаю, где нахожусь, когда содержимое желудка резко является наружу. Дергаюсь вперед, закашливаюсь, чувствую желчь на языке и холод каждой клеточкой тела. Дрожу и приподнимаю голову в попытке разглядеть, где нахожусь.

И вижу себя. В огромном зеркале.

Во всю стену напротив, оно отражает пустую белую комнату, посреди которой сижу я. Мои руки туго связаны за спинкой стула, босые лодыжки разведены и прикованы к металлическим ножкам. Передо мной безобразная зловонная лужа, мое лицо отекшее, волосы спутаны.

Я ничтожна и уродлива.

Дверь слева распахивается. Не молодая, не пожилая худощавая женщина с ведром и шваброй в руках. Она, боязливо склонив голову, подходит ко мне и молча убирает со светлой плитки рвотные брызги.

– Вы поможете мне? – сиплю я.

Молчит. Игнорирование раздражает и подпитывает тревогу.

– Пожалуйста, помогите мне! Просто вызовите полицию! Почему вы молчите?!

Закончив, она, так и не посмотрев на меня, уходит.

– Эй! – вскрикиваю я, изо всех сил дернувшись на стуле.

Дверь вновь распахивается. Надежда ликует, что женщина сжалилась надо мной и вернулась, но я мертвенно застываю, увидев переступающего порог Кирка.

Именно он подмешал мне что-то в виски. Или Эстер? Кто-то из них.

– Наконец-то ты очнулась, – довольно улыбается Кристофер и подходит ко мне, остановившись за спиной. – Хотел насладиться видом этого перекошенного от боли личика при сознании.

Сердце пропускает удар. Я расширяю глаза от ужаса и резко вдыхаю, когда Кирк хватает меня за подбородок и задирает его вверх.

– Что вы собираетесь делать? – несмело спрашиваю я.

– Как что? Выжать из тебя максимум пользы, – мужчина кривит губы и опускает ладонь на мою шею, теперь с мягкостью поглаживая кожу. – Эстер только рада, что мы утилизируем тебя безотходно. Жаль ведь не воспользоваться такой красотой.

«Мы?».

Боже, господи, нет!

– Отпустите меня, пожалуйста, я просто уеду и никогда не вернусь больше, я ничего не расскажу, – всхлипываю я, когда лицо начинает жечь от соленых слез, превращающих тушь в грязные разводы. – Кристофер, зачем вы это делаете? Почему? Я ведь ничего вам не делала!

Он хмыкает. Наклоняется и поворачивает пальцами мое лицо так, что теперь мы оба смотрим в отражение.

– Посмотри на себя. Как тебя не хотеть? Как не попытаться тобой воспользоваться? Мы, богатые люди, вкусив все прелести жизни, которые только можно, начинаем искать что-то новое, что-то... Что притворяется реликвией, нами, а на деле является безродной шавкой. Как ты, например. И наши фантазии, грязные, безобразные, вспыхивают по новой.

Зрелище моего низкого положения давит еще сильнее. От отчаяния я добровольно готова упасть на колени, лишь бы мне сохранили жизнь. Но зачем она уже будет нужна, если меня изуродуют? Морально, физически. Кем я смогу быть после этого?

– Знаешь, сейчас ты выглядишь еще безупречней. Такая беззащитная и беспомощная. Это очень возбуждает мужчин, ты ведь знаешь, правда?

Я хочу умереть. Прямо сейчас. Просто умереть, лишь бы не слышать этого, не видеть, не чувствовать.

– Мне жаль, Дафна, что твои ожидания на мой счет не оправдались. Такова суровая жизнь. Ты создана для того, чтобы тобой пользовались и ломали, с твоего согласия или без. Чаще без. Этим ты могла бы заработать себе на жизнь куда больше и быстрее.

Зависаю. Отчаяние сменяется прострацией, пустотой, в конце концов, смирением.

Я ничего не могу сделать.

– Пошел ты к черту, импотент сраный, – сухо срывается с губ вместе с тем, как мой поблекший взгляд безотрывно прожигает зеркало.

Плевать. Уже плевать.

Кристофер молча буравит меня карими глазами, а затем, сперва тихо, затем сильно громче взрывается злорадным смехом. Улавливаю, как он достает что-то из кармана брюк. Какой-то маленький целлофановый пакетик. Перестает смеяться и становится передо мной, вскрывая его.

Таблетка. Знакомая. Не одна.

Эгершельд.

Это все было подстроено с самого начала.

Теодор...

– Открывай, – приказывает Кирк, поднося что-то к моему рту. – По-хорошему.

Я с ненавистью смотрю на напряженное мужское лицо, плотно сомкнув губы.

– Блять, – он раздраженно шипит и, выйдя из себя от нетерпения, больно впивается пальцами мне в щеки. – Открывай, зазнавшаяся сука, не то я передумаю и тобой успею попользоваться не один я. Желающих достаточно!

Тело инстинктивно продолжает бороться, пусть мозг уже и смирился с неизбежным. Я брыкаюсь, мычу, стискиваю челюсть до мышечного спазма, пока Кристофер не хватает меня грубо за волосы. Я вскрикиваю от новой резкой боли – он пользуется моментом, заталкивает неизвестное вещество мне в рот и зажимает его, чтобы не было возможности выплюнуть.

– Расслабься. Тебе может понравиться. Вдруг начнешь меня умолять дать еще и продолжать? Я даже засниму это на камеру. На светлую память, так сказать.

Крик глухо тонет в мужской ладони. Таблетка размягчается слюной, постепенно растворяется. Горько, страшно до ужаса.

Я действительно заслуживаю этого?

– Ну вот и все, Дафна. Теперь нужно немного подо...

Выстрелы. Грохот. Еще выстрелы, за ними – женский визг.

Дверь едва не слетает с петель и распахивается, ударяясь о стену. Громко и загнанно дыша, как в бреду и спотыкаясь, спиной вперед забегает Эстер. Она дрожит и поднимает руки, как если бы умоляла кого-то пощадить ее также, как я умоляла Кирка, но кто-то делает еще один выстрел.

– Твою мать, что за! – Кристофер отскакивает от меня. – Ты!

Эстер застывает с зажмуренными глазами и раскрытым от шока ртом. Багровые брызги в мгновение безобразно окропляют ее лицо и бежевую блузу.

Теодор?

Я склоняю голову и сплевываю таблетку вместе со скопившейся во рту слюной. Пытаюсь сделать это настолько, насколько возможно, но что-то все равно успеет попасть в организм. Дерьмо.

И в мгновение мое предположение подтверждается.

С его лба стекают густые бордовые дорожки. Его руки смочены кровью. Со стороны кажется, что он даже не дышит – так походит на настоящее восставшее из-под земли, из самой преисподней исчадие Ада.

Каждая черта лица – заточенное лезвие. Взгляд – ледяной, но полыхающий гневом.

– Ты ведь должен был сдохнуть, – нервно усмехается Кирк и дергается обратно ко мне, но не успевает схватить – Теодор перенаправляет пистолет на него и незамедлительно пускает пулю в плечо. – Сукин сын! Блять!

– Верно говоришь, Кирк, – Хардман перешагивает через труп какого-то парня, которого он пристрелил прямо перед Эстер. – Я сын той еще суки.