Метка Мародёров

Из дома Лео выбрался с рассветом.

Солнца ещё не было видно за домами, но небо, пока не закрытое тучами, голубело в вышине, особенно светлое и чуть желтоватое на востоке. Камни мостовой влажно блестели, сонными провалами чернели окна спящих квартир. По улице, звякнув колокольчиком и дробно стуча колёсами по брусчатке, протрясся почтальон в синей форме и с огромными колёсами на велосипеде.

Лео как мог тихо спустился в переднюю (разумеется, жутко гремя ногами), повернул на двери замок, снял цепочку и выбрался в прохладу утра. Сначала так и хотел уйти, потом всё же помедлил, решил не оставлять дверь открытой. Ключом, конечно, закрывать было нельзя, и Лео решил воспользоваться крюком. Фишка заключалась в том, чтобы медленно довести дверь до самого косяка и резко захлопнуть; тогда крюк сам падал вниз и попадал в паз. С первого раза провернуть операцию не вышло, но вторая попытка оказалась более удачной. Тогда Лео удовлетворённо дёрнул ещё раз дверную ручку, чтобы удостовериться, что всё в порядке, вздохнул, поправил на плече свою неизменную сумку и по пустующим улицам двинулся к вокзалу.

Открытия кассы пришлось ждать добрых два часа, пока не открылось здание станции и не начали отходить ото сна люди в Друиде. Лео сидел на скамье под стеной вокзала, поглядывал на пути и складывал фигурки из пальцев. Он хмурился, потому что боялся, что дома его спохватятся раньше, чем он успеет сесть на поезд, и тогда его, разумеется, силком вернут на положенное место.

Но то ли Люси встала поздно в тот день, то ли не пошла проведать брата, то ли, обнаружив его пропажу, не догадалась, куда он мог уйти, – и Лео благополучно приобрёл в кассе билет до Твинса, а четвертью часа позже уже смотрел на медленно катившиеся за окном поезда деревья.

Поезд ехал очень неспешно, словно через силу тащил тяжёлый состав; скамьи вагона постепенно заполнялись пассажирами, и к моменту, когда протяжным басовитым гудком поезд объявил о своём прибытии к конечной остановке, Лео, в котором всю дорогу зудело противное предчувствие того, что в последний решающий миг что-то пойдёт не так, был искренне уверен, что Центральное Управление уже ждало его чуть ли не с распростёртыми объятьями.

И всё же он ошибся. Лицо его вытянулось, стоило ему подняться на ступени здания и дёрнуть ручку входной двери. Она была заперта. Лео прижался к узкому мутному стеклу, забранному решёткой, но не увидел внутри ни единого следа хотя бы намёка на деятельность. Простояв так пару минут и убедившись, что полицейские и не собирались волшебным образом объявляться в дверях, Лео нехотя сошёл с крыльца, бросил на него через плечо недовольный взгляд и только тогда увидел новенькую табличку с расписанием. Согласно ему, Управление начинало работу с девяти утра. Лео огляделся в поисках часов и, не обнаружив их, поплёлся обратно на железнодорожный вокзал.

Часы обнаружились неподалёку от столба с закреплённым на нём названием станции. До девяти оставалось ждать полчаса. Их Лео решил провести непосредственно у здания Центрального Управления и вовсе не потому, что восхищался его архитектурными решениями. Он хотел лично увидеть того, кто всё же доплетётся на работу вовремя. И почему полицейских никогда нет рядом именно тогда, когда они нужны?

– Итак, Вы сказали, что хотите дать свидетельские показания по делу «зелёных»? – спросил молодой полицейский с тонкими изогнутыми бровями, похожими на двух маленьких змей. Рядом с ним с блокнотом и карандашом наготове стояла его белокурая напарница, тоже в форме и с повязанным на шее вместо галстука платком.

– Да, – уверенно подтвердил Лео. Они сидели на стульях друг против друга в небольшой комнате, где, как понял мальчик, принято было принимать просителей и свидетелей. – Мне довелось услышать разговор, который может иметь отношение к их движению.

– Понятно, – полицейский был необычайно вежлив и неизменно лаконичен. – Вы лично слышали их разговор или информация получена Вами из чужих рук?

– Я лично видел их и слышал, о чём они говорили.

– Вы хотите сказать, что подслушали частный разговор? Имели ли Вы корыстные мотивы, когда взялись за это? Простите, Вы понимаете, это необходимая формальность.

– Я всё понимаю. Не поймите и меня неправильно. Дело происходило в хронике, и, проходя мимо одной из групп посетителей, я случайно услышал несколько слов о взрыве...

– Вы имеете в виду взрыв на химическом заводе в Друиде, верно? – перебил его следователь.

Лео спокойно кивнул:

– Да, именно так. Это произошло вскоре после того инцидента, что и заставило меня прислушаться к их словам.

– Что именно они говорили? – следователь внимательно смотрел на Лео. Его помощница, написав несколько строк, замерла с поднесённым к бумаге остриём карандаша.

– Они говорили... Извините, я могу сказать неточно... Вы ведь понимаете, это было давно, да и подслушивать чужие разговоры – дело неприятное, даже если оно во благо...

– Сообщите нам то, что запомнили, – ласково попросил следователь. Лео мялся.

– Они говорили, кажется, что взрыв был спланирован удачно, но вызвал слишком много шума... И, главное, они сказали, что недурно будет повторить подобный акт, когда всё уляжется. Мол, чтобы не ослаблять давление на полицию. Вот и всё...

– Вы не вспомните название заведения, где происходил этот разговор? – переглянувшись с полицейским, спросила его напарница, опустив на Лео внимательный взгляд светлых голубых глаз. Тому вдруг показалось, что она не верит ни единому его слову. Но мальчик моргнул, и наваждение тут же спало.

– Да, конечно... Это была хроника «Золотая шкатулка», в Друиде, в Полынном переулке.

Девушка кивнула, и карандаш быстро застрочил буквы по листу блокнота. Полицейский дождался, пока она закончит, и задал новый вопрос:

– Вы можете опознать кого-то из тех, кто обсуждал проект нового теракта? Это очень важно для следствия.

– Да, конечно... – Лео снова замялся. – Простите, мне надо немного подумать... Так волнуюсь – впервые в полиции даю показания.

– Не беспокойтесь, – участливо кивнул полицейский. – Мы Вас не торопим.

– Да, знаете... – медленно, видимо, в задумчивости проговорил Лео. – Они мне были незнакомы, но, может, увидь я тех людей вновь, я бы смог их узнать. И... – он замолчал, нервно сжимая и разжимая пальцы, не глядя в лицо следователю и его белокурой ассистентке.

– Вы хотите сказать нам что-то ещё? – мягко спросил полицейский, подбадривая застеснявшегося посетителя. – Не бойтесь, Ваши показания не выйдут за стены Управления, если в том не возникнет нужды при поимке преступников и подтверждении их причастности к взрыву в Друиде.

Лео помялся ещё немного и вдруг резко поднял голову. Глаза его и лицо горели решимостью. Скороговоркой, словно боясь передумать, он произнёс:

– Думаю, я узнал одного из заговорщиков в «Шкатулке». Это знакомый моей семьи, живущий в Друиде. Вы понимаете, я не могу поверить, чтобы он принадлежал к «зелёным» и имел хоть какое-то отношение к тому ужасному взрыву, но ведь он был там, с ними. То есть, я хочу сказать, он может просто знать кого-то из них, и...

– Вы можете назвать нам имя этого человека? – снова раздался мягкий голос следователя. Две пары выжидательно настороженных глаз уткнулись в Лео.

Тот залился румянцем, сжал кулаки и, вновь не глядя на полицейских, выпалил:

– Извините, но... я не хочу компрометировать его, пока не доказана его вина.

Следователь задумчиво кивнул. Его помощница сделала ещё пару карандашных пометок. На несколько мучительных минут повисло молчание. Полицейский нарушил его первым. Уперевшись в колени, он поднялся со стула, оправил костюм и произнёс:

– Что ж, Вы правы: пока вина Вами указанной подозреваемой группы не доказана, мы не имеем права требовать от Вас назвать имя Вашего знакомого, хотя я хотел бы настаивать на этом, поскольку сведения эти важны для успешного ведения следствия... – он коротко вздохнул, машинально поправил галстук и добавил: – Благодарим Вас за содействие. Указанная Вами информация будет пущена в дело.

Лео тоже поднялся, закинул сумку на плечо и думал было уходить, как вдруг чёткий и звонкий голос помощницы полицейского остановил его:

– Прошу Вас ещё ненадолго задержаться. Мы должны записать Ваши данные. Это необходимая часть процедуры свидетельства. Как Ваше имя?

Лео неловко замер и незаметно досадливо поджал губы – а затем развернулся с непонимающей улыбкой:

– Простите, я не знал, что это необходимо... Я ведь говорил, эту у меня в первый раз...

– Мы понимаем Вашу ситуацию, но Агнесс права, – поддержал свою помощницу полицейский. – Прошу Вас, назовите имя и фамилию, чтобы мы могли занести их в протокол.

– Да, конечно... – засуетился Лео, внутренне мечась между несколькими вариантами дальнейшей линии поведения, один хуже другого. И всё же... – Меня зовут Азамат... – вспомнить бы! – Калле.

Помощница записала и вопросительным тоном повторила имя, чтобы избежать ошибки. Лео кивнул и, заискивающе глядя то на следователя, то на его напарницу, произнёс:

– Я бы хотел попросить, чтобы моё имя нигде не прозвучало, кроме Вашего отчёта. Если это возможно, конечно...

– Разумеется, – молодой полицейский понимающе кивнул. – В расследованиях, особенно крупных, имена свидетелей и информаторов мы не афишируем. Вам не о чем волноваться.

– Благодарю Вас, – Лео сделал шаг к двери, но, передумав, снова остановился и обернулся, виновато улыбаясь:

– Простите, могу я Вас обеспокоить ещё одним вопросом?

– Конечно, если это не идёт вразрез с принципами расследования.

– Нет, я не про следствие...

– Тогда всё в порядке, – ободряюще улыбнулся следователь. – Что Вы хотели узнать?

– Вы всегда принимаете показания свидетелей? Просто я подумал, вдруг нечто похожее уже докладывали, только другому человеку... Ведь тогда мои сведения бесполезны, верно?

Следователь на мгновение задумался и вкрадчиво произнёс:

– Делом «зелёных» занимаемся именно мы с Агнесс, поэтому все показания по их делу проходят через нас. А сейчас – уж не знаю, радоваться этому или нет – сторонние дела встречаются редко, так что основной поток свидетелей ложится именно на наши плечи, – полицейский снова улыбнулся. Лео пригляделся к нему и за всё время встречи впервые обратил внимание на то, что под глазами следователя синели глубокие мешки. – И поэтому я могу Вас со всей ответственностью уверить в том, что похожих показаний мы не снимали и данные Вами сведения могут оказаться очень ценными для расследования.

Сердце Лео пропустило один удар, но он совсем, как ему казалось, не изменился в лице.

Они обменялись напоследок несколькими формальными фразами благодарности и прощанья, и Лео неспешно, почти торжественно покинул здание Центрального Управления.

– Думаешь, он действительно рассказал нам правду? – обратилась Агнесс к следователю, как только за посетителем захлопнулась дверь и шаги его затихли на лестнице.

– Не знаю... – задумчиво отозвался тот. – Странно, что его заинтересовало, кто работает со свидетелями, правда?

– И он не хотел называть своего имени. Тебе так не показалось?

– Да, – кивнул следователь. – Так долго мялся, словно его забыл. Может, действительно переволновался...

– ...или воспользовался чужими данными, – взгляд светлых глаз его помощницы был суров и пронзителен.

– Может, и так. Сейчас такое время, что никому нельзя доверять.

– В любом случае странно, что он обратился к нам именно сейчас. Взрыв произошёл в середине лета, а теперь... – Агнесс пожала плечами.

– Как бы то ни было, надеюсь, нам пригодится его рассказ, – следователь положил руку на плечо напарницы, и та чуть заметно вздрогнула. – Нам нужно немедленно его проверить. Текущие дела позволяют выбраться в город? – под «городом», конечно, подразумевался Друид.

– Да, – кивнула помощница, поразмыслив. – Сегодня необходимо оформить отчёты, а завтра можем выехать на место. Начальство должно дать добро на проверку.

– Да, – взгляд следователя стал жёстче. – Если понадобится, придётся снова разыскать этого парнишку. Мы должны ухватить «зелёных» за хвост хоть на этот раз. От них и так пострадало много людей.

– Если только он не решил нас разыграть.

– За такие шутки подводят под трибунал. Думаю, это все понимают. В любом случае, мы должны, повторюсь, всё проверить.

Агнесс кивнула, поправила сползшую на лоб прядь, и вновь по бумаге заскрипел грифель карандаша.

***

Мерно стучали колёса поезда, вагон покачивало. За окном снова тянулись деревья, иногда дорога бросала в глаза блестящие кровлей одинокие дома.

Лео сидел на скамье, обращённой в противоположную движению поезда сторону, не глядя на ползущие за стеклом разлапистые ели и берёзы с серёжками повисшими ветвями. Он был погружён в себя, сидел, привалившись спиной к скамье и ссутулившись, зажав между большим и указательным пальцами подбородок. Он думал о том, что теперь хоть что-то стало безоговорочно и ясно – правда, возможно, не то, что он хотел. Раз все свидетели и просители по делу «зелёных» проходят через эту пару следователей, случай Азамата не мог рассматривать никто, кроме них. И они сказали, что никто не сообщал им ничего похожего, хотя Лео постарался составить и додумать свой рассказ таким образом, чтобы он как можно более близок был к истории, которую должен был поведать полицейским его друг.

Лео, на худой конец, даже воспользовался его именем, этого-то следователи не смогли бы не заметить, если такие же данные уже предоставлял им один из свидетелей ранее. Конечно, если бы здесь вышел просчёт, Лео пришлось бы туго: попробуй, объясни, что за тёзка такой с неба свалился, – и всё же в данном случае мальчик предпочёл бы, несмотря на всё, оказаться в такой неловкой ситуации. Но полицейские не слышали имени Азамата прежде и поэтому не удивились ему.

Просто Аза действительно не успел до них добраться. Он не покупал билета на поезд и не трясся в вагоне медленно ползущего в гору состава. Он остался в Друиде. Короче говоря, дело – дрянь.

А на вокзале в Друиде на Лео, помимо дурных вестей, свалилась фурия.

Люси стояла на перроне, скрестив руки на груди и смотря не на пути, а на часы. Она была на удивление спокойна на вид для человека, выведенного из себя. Она не кричала, не топала ногами – просто молча ждала, пока пассажиры не начали высыпаться из поезда, как мука из рваного пакета. Увидев брата, Люси не пошла к нему и ни единым жестом не выдала своего настроения. Она только перевела серые глаза, в которых, как на небе, сгустились грозовые тучи, с часов на Лео и, плотно сомкнув губы, ожидала, когда он подойдёт к ней. Лео не преминул именно так и поступить, поскольку бежать от сестры было совершенно бесполезно. Как ни снашивай ноги, кара по голове всё равно ударит. Люси продолжала стоять, не шелохнувшись, идеально прямо держа спину и гордо посаженную голову.

– Извини, но я... – сразу решил приступить к делу Лео, когда от сестры его отделяла всего пара шагов, но слова увяли у него на губах. Люси молчала и смотрела мимо него, и он растерялся.

– Ты сердишься? Извини, серьёзно. Ну, Люси... Скажи хоть что-нибудь, – Лео заискивающими глазами искал её взгляда, но она была неприступна, как скальный пик посреди бушующего океана.

– Я был в полицейском Управлении, в Твинсе... – предпринял мальчик новую попытку растопить лёд. И – о чудо! – лёд тронулся, господа.

– Я знаю, – сухо сказала Люси, всё ещё глядя куда-то мимо брата. – Иди за мной, – она развернулась и... пошла к поезду, остановившемуся на соседнем пути. Лео вдруг понял, что она должна была наблюдать именно за ним. Сам он не видел состава, поскольку тот оставался за его спиной.

– Ты спланировала визит в загородную резиденцию? Надеюсь, слуги предупреждены? – попробовал пошутить Лео, но Люси снова замолчала. Тогда притих и он, но уже через несколько минут не выдержал вновь: – Скажи хоть, куда мы направляемся.

– На поезд, – скупо бросила Люси.

– Это я и сам вижу... Куда он идёт?

– Обратно.

– В смысле? О!.. В Твинс, что ли?

– Да.

– А билеты?

– Куплены. Просто заткнись и иди, – тут Лео в очередной раз опешил, потому что «заткнись» было словом действенным, но отнюдь не свойственным для лексикона сестры. Смирившись, он действительно умолк и последовал за ней, спеша временами, стараясь нагнать её широкие шаги, к открытой двери поезда, выпущенного с запасного пути.

До Твинса доехали в молчании и так же двинулись по его улицам, не проронив ни единого слова.

Люси шла быстро, и Лео пришлось поспешить, чтобы не отстать от неё. Он больше не спрашивал её о цели их поездки, но всё ещё не понимал, что взбрело ей в голову. Она наверняка должна была обидеться на него или разозлиться. Это, конечно, неприятно, но вполне естественно и поправимо, но постоянное молчание сестры и ни с того ни с сего выдуманное отправление в Твинс никак не вязались ни с обидой, ни со злостью и прекрасно нагнетали тревогу. Лео становился всё мрачнее. Не хочет же Люси сдать его кому-нибудь на руки, в самом-то деле? Куда она его тащит? Хотя, впрочем, не тащит; сам пошёл. Чёртова человеческая натура, мог ведь сбежать ещё в Друиде, а сам идёт добровольно невесть куда, точно привязанный!

На путешествие ушло не больше четверти часа, и завершилось оно за большой площадью, крытой брусчаткой, с боков, как озеро берегами, облегаемой домами. Впереди за забором с вплетёнными в прутья решётки гербами, с покосившимися воротами и оцарапанными будто шрапнелью каменными столбами стояли огромные покои с осиротевшими забитыми окнами, пластами лезущей со стен краской, перебитой досками широкой парадной дверью.

– Это дворец, – пояснила Люси, когда они остановились перед оградой. – Нам дальше.

Ворота заскрипели, когда она толкнула их рукой, и, запинаясь, отъехали в сторону. Следом за сестрой Лео проследовал в падший оплот бывшей монархической власти. Со смутным чувством тревоги, часто возникающим близ брошенных домов, он шёл по сложенной из плит старой подъездной дорожке, начавшей сдавать в борьбе с прораставшими тут и там пучками травы.

Люси остановилась перед широким крыльцом и, повернувшись к чуть приотставшему Лео, ждала его. Тот вертел головой по сторонам и гнул шею, стараясь рассмотреть забитые дворцовые окна. Ему стало интересно, зачем они здесь, но он не хотел спрашивать об этом у Люси. У него вообще не было желания говорить после показательного безразличия сестры. Но на сей раз она сама расщедрилась на слова:

– Я хотела, чтобы ты своими глазами увидел, что сделали с нашей страной. Как надругались над старыми ценностями и нашим классом. Эти... варвары разрушили здесь всё, вырезали людей целыми семьями. Трупы, уж извини, я не стану тебе предъявлять. Когда-то всё здесь процветало, а теперь наши города разграблены революционерами, и страна измотана гражданской войной. И это, – Люси кивком головы указала на заколоченное здание дворца, – одно из лучших подтверждений краха нации. Если дворец – не только памятник истории, но и, на худой конец, ценный образец архитектуры эпохи – превратился теперь в пристанище для нищих и гнуса, если нынешнее правительство даже не подумало воспользоваться его покоями, несмотря даже на то, что это – одна из лучших существующих резиденций, о чём ещё это может говорить, как не об ужасном моральном упадке нации? Современные управленцы всеми силами стараются напомнить народу об окончательном падении старого режима. О, его хотят вытравить, выжечь дотла, и для этого новые власти не остановятся ни перед чем. И ты действительно считаешь, что их действия достойны поддержки?

Лео слушал Люси, не прерывая её, и всё больше хмурился. Медленно, но он начинал понимать, что за представление разыграла Люси и почему. Мысли об Азамате и «зелёных», всё утро занимавшие его, вдруг улетучились, и всё место в голове заняли забитый, обшарпанный дворец, мрачной громадой возвышавшийся над расступающейся площадью, и Люси, с суровым и напряжённым видом переводившая дух. Сначала Лео усмехнулся, а затем и вовсе рассмеялся, постепенно входя во вкус:

– Господи, Люси... Ты не должна была всё это изобретать. Это, бесспорно, великолепно, но напрасно. Тебе незачем вбивать в меня ненависть к революционному правительству. Я хочу сказать, что ездил в Управление вовсе не из-за наших семейных связей. И даже не из-за родословной Януса.

– Нет? – красноречиво изгибая брови, не веря, спросила Люси.

– Нет, конечно! Я просто подумал, что... в Центральном Управлении смогу узнать что-то про Азу и тот взрыв – ну, на химическом предприятии. У меня и в мыслях не было... Люси, поверь, я считаю, что доносить на, грубо говоря, кровь – глупо. Я, может, и страдаю от скуки, но не до такой же степени.

Люси смотрела из-под полуопущенных век на брата, и глаза её были холодны, серьёзны и беспощадны, как прорвавшая по весне оковы льда река. Затем вдруг в ней что-то дрогнуло; Лео видел, как на секунду скривились её губы, будто в немом крике; она отвернулась и посмотрела на заколоченные парадные двери, на широкую щель за сдвинутой вбок доской.

– Прости, – бесцветным голосом обронила она, не поворачиваясь к Лео. Но тому было достаточно и одного слова. Брови удивлённо метнулись вверх, и сердце стиснуло от внезапного сильного прилива жалости. Люси извинялась. Ей было стыдно за свою горячность.

К дому на улице Народного Единства шли торопливо, спеша. Поезд пришёл к ночи, и улицы уже погружались в сумрак. Из-за рваных занавесок облаков прорезались осколки звёзд, бликом на зрачке ночного неба зиждилась белая маленькая Луна. Её света хватало, чтобы дать силу теням, и те, путаясь с сумраком, размывали очертания зданий. Лунный свет пробивался через навесы зданий, лизал рукава одежды и подошвы ботинок.

Свернули в арку к цепочке проходных дворов, где не было ни чадящих фонарей, ни мертвенного света битой луны. Эхо шагов глухо отдавалось в туннелях подворотен и узких дворов, замирало у самых фасадов домов. Ноги оступались на неровных камнях мостовой. Из редких окон просачивались покривлённые блики, блёклый свет – свеч и резкий – керосинок. За окном с горшком герани мелькнуло и скрылось лицо с кудрявыми от ножек стульев волосами и заячьей губой.

По правую руку выплыл прямо перед глазами из темноты остов забора, ограждавшего не то свалку, не то крошечный захламлённый сквер.

И вдруг брусчатка поплыла перед глазами и начала стремительно приближаться. Лео понял, что упал, только когда хорошенько саданулся обоими коленями и локтем правой, до сих пор наиболее целой, руки о камень мостовой. Должно быть, оступился, задел носком ботинка выступающий край булыжника. Он вытянулся во весь рост, неловко поджав при падении ноги, едва не врезавшись в камень лицом, успев подставить руку под удар.

Лео так и не успел сообразить, что случилось. Он услышал вскрик Люси. Локоть начало саднить, сумка куда-то исчезла. Лео поднялся на четвереньки, затем выпрямился во весь рост.

Сумрак шевелился. Слышались чьи-то тяжёлые вздохи, сопенье, топот каблуков по брусчатке и звон, как от колокольчика на двери лавки. Лео всматривался в темноту, но не мог ничего разобрать, в глазах мелко зернилась темнота. Рядом мелькнула тень, и живот тут же взорвался болью от удара. Лео вскрикнул и, пятясь, шаря впотьмах руками, добрался до стены одного из зажавших узкий переулок домов.

– Люси!.. – зачем-то позвал он; губы дрожали, расширенные зрачки въедались в густой сумрак. Никто не ответил ему, только вновь донеслись до слуха какие-то нечленораздельные звуки. Мурашками вздыбились волоски на коже. Снова промелькнуло что-то мимо. Теперь Лео с трудом мог угадать двигавшиеся во мраке переулка фигуры.

В голове заметались обрывочные мысли. Нападение? Люси боялась идти домой так поздно, поэтому торопилась, знала, что на улицах неспокойно. Зачем она вообще решила возвращаться дворами? Не уберегли ни осторожность, ни спешка. Значит, их решили ограбить. Где тогда Люси? Разве нападавшие не должны были первым делом вытрясти из них все сбережения? Но ведь в темноте все ещё кто-то возится; Лео видел уже размытые контуры человеческих фигур. Неужели Люси попробовала им сопротивляться? А он и сообразить ничего толком не успел, стоит в сторонке побитой собакой. Н-да, а Люси еще говорила, что мальчиков в их семье отдавали на службу... И где она сама? Может, уже скрылась? Или её давным-давно огрели по голове, чтобы не мешалась? Но тогда бы и нападавшие уже скрылись. Что-то скрипит, тяжело дышат люди. Подоспел полицейский на помощь? Нет, их не докличешься ночью, особенно в проходных дворах. Левая рука ноет от недавнего вывиха, на правой саднит содранная кожа. Боль в животе всё ещё не даёт разогнуть спину. Чёрт, чёрт... Что делать? Почему нет рядом никого, кто разрешил бы за него этот вопрос? Как будет правильно? Люси здесь? Он должен ей помочь? Не хотелось бы получить ножом в спину. Хоть бы у воров не было оружия. Особенно холодного, Лео всего передёргивало при одной только мысли о безжалостно режущем плоть лезвии топора или кинжала. Если оно будет недостаточно острым, застрянет в теле, будет уродливо рвать, тащиться, как сквозь вязкое тесто...

Зрение всё больше прояснялось. Лео разобрал фигуру, загораживавшую проход в следующий двор; ещё одна метнулась в ту сторону; раздался свист. Это сигнал? Полиция? Что?

В переулке метались двое. Лео не мог разобрать их лиц и даже одежды, но одним из этих людей наверняка была Люси. Попробовать помочь ей? Но что он может сделать? Он хоть и юркий, но иногда ужасный тугодум, сразу заработает очередное увечье и чего доброго помешает Люси. Он вообще никогда не думал, что она умеет драться, но, как выяснилось, постоять за себя сестра могла не только на словах. Невозможно ей не восхищаться!

Почему не вмешивается сообщник нападающего? Почему стоит истуканом в проходе? Не хочет получить случайный удар? А про него, Лео, что, забыли? Почему его больше не трогают? Можно попробовать сбежать, но живот всё ещё болит, все внутренности свело. Заметит ли его тот, второй, если он медленно, по стеночке отползёт за угол? Попробовать вырваться и добежать до полиции? А что за это время может случиться с сестрой? Чёрт, да что же делать?!

В пробившемся в узкую щель между зданий блёклом свете луны стало лучше различимо происходящее. Это что, блеснул клинок? Неужели они всё-таки вооружены? Как тогда Люси управляется с ними? Почему не зовёт никого на помощь, хотя бы его, брата? Боится? Не успевает? Не может?

Снова что-то звякнуло. Зернистые фигуры перед глазами движутся смазанно. Выпад с одной стороны, с другой. Фигуры не соприкасаются, но иногда перекрывают друг друга. Опять лязг металла. Что это, что? Шпаги? Но разве Люси умеет биться на шпагах? Да ведь это её платье мелькнуло, тёмное, мешающее её разглядеть! Даже если предположить, что она обучена фехтовать, откуда у неё взялась шпага? Женщины ведь не носят оружия. У Люси никогда не было никаких шпаг. Что за чертовщина?

Человек, заслонявший спиной выход в переулок, исчез. В окнах ближайшего дома темно. Ни зги не разобрать в нескольких шагах. С далёкой улицы не доносится ни звука, слышно только сопение борющихся людей.

И кто борется? Напрягая глаза изо всех сил, то щурясь, то как только можно широко распахивая веки, вглядывался Лео в тёмную на тёмном фоне фигуру, откинувшуюся на щербатую брусчатку. Этот человек ранен? Что с ним? Кто это? Боги... неужто Люси? Во что он одет? Когда успел получить рану? Чёрт... Дьявол, кто это?

И вдруг Люси оказалась рядом. Её дыхание казалось более частым и глубоким, чем обычно, растрепалась продержавшаяся весь день аккуратная корзинка волос.

– Идём скорее, – немного хрипло, на выдохе произнесла она, перехватывая руку брата, чтобы он смог опереться о её плечо. Морщась, Лео выпрямился, оглушённый, со спутанной пряжей мыслей в голове, ошарашено глядящий на повалившееся на землю человеческое тело.

– Люси, он что... – Лео казалось, у него получится сказать это равнодушно, но не вышло. Голос дрогнул, как лист осины на ветру. – ...мёртв?

Он, не отрываясь, глядел на неподвижное тело, сворачивая назад голову, ступая из-за этого нетвёрдо, оступаясь; Люси тащила его вперёд, к выходу из переулка, в следующий изгиб лабиринта проходных дворов.

– Нет, – ответила она. – Не знаю... Ты в порядке?

– Ага, – Лео кивнул и наконец отвернулся от лежащего навзничь незнакомца, начавшего растворяться в сумраке. Люси вгляделась в брата и похолодела. Ей показалось, что он смотрел на неё такими же огромными страшными глазами, как в детстве, когда она застрелила напавшего на них солдата. «Неужели всё повторяется? – с горечью подумала она, бросая взгляд на Лео, на расширенные зрачки его глаз. – Неужели в его глазах я снова убийца?» Она чувствовала его руку у себя на плече. Ускоряла шаг. Было темно; похолодало. В голове – звенящая пустота, и кажется, что только тонкие стенки черепа отделяют сознание от воздуха, от сумрака ночи, от единства с миром.

И было что-то жуткое в одиноких шагах, стучавших по камню мостовой, и в темноте глухого дворика, окружавшей их обладателей, и в изображающей омертвевшее солнце белёсой бельмоватой луне, и в навалившемся на шпагу размытом в ночи человеческом силуэте, и в том, что в темноте нельзя было разобрать, были ли на шпаге и куртке поверженного человека и на брусчатке тротуара ржаво-красные пятна вязкой крови.

***

Вернувшись домой, долго сидели в гостиной; на столе исходил паром, остывая, чай; тихо и мерно отстукивали настенный часы. Лео исподлобья задумчивым взглядом изучал Люси; когда за окном обозначился первый просвет грядущего восхода, пожелал сестре спокойной ночи и удалился в комнату, заперся. Там некоторое время просидел за столом, смотря на его шершавую деревянную поверхность расфокусированным взглядом, затем встал, принялся рыться в ящиках. Наконец, извлёк на свет божий несколько склянок, маленькую закупоренную бутылочку, где мутнелось на дне что-то медвяно-жёлтое, маленький тугой сверток из побуревшей газетной бумаги и склонился над своими богатствами, мешая, выверяя, разглядывая что-то, часто вертя склянки перед глазами.

Сварганил что-то в низкой фарфоровой чашке сестры, медленно перелил в последнюю бутылочку, на дне которой чуть не с прошлого года студенела смола, вновь принялся в чём-то копошиться, пошарил руками в недрах тумбы.

С рассветом лёг в кровать, расчистив столешницу, мертвецким сном проспал около часа и с болезненно ясной головой опять встал на ноги.

С утра Люси обреталась в столовой, одетая, причёсанная, бледная. Видимо, тоже не спала остаток скомканной ночи.

Завидев Лео в дверях, облизала пересохшие губы, отвернувшись, взялась за оставленную на столе сумку; рука её чуть заметно подрагивала. Бесцветным голосом сообщила, что уезжает, но вернётся к вечеру, и вскоре действительно ушла из дому, ничего почти не взяв из вещей, оставив брата одного без обычных наказов и просьб.

В опустевшем доме не было слышно ни единого звука, кроме перестука часов. Рассветный сумрак не отступил ещё до конца, но свет был затушен. Двери комнат были прикрыты, как в нежилом помещении.

Не прошло и часа, как Лео последовал примеру сестры, выбрался в свежесть городского утра. Перед этим он добрался вновь до комнаты, чем-то немного пошуршал, захватил сумку. Уверенно рассекая тишину постылых комнат, добрался до двери, вышел на крыльцо. Звякнув в замке ключом, запер входную дверь и, выйдя из тени арки, двинулся по брусчатке по-утреннему тихой и пустой улицы Народного Единства, облитой бледно-жёлтым светом только поднимавшегося над кварталами Друида солнца.