Метка Мародёров

К сожалению или к счастью, уродцы превзошли все самые смелые фантазии Люси.

Ещё тогда, когда Лео впервые пришла в голову мысль, что уродцы – не оскорбление, а суть цирковой модной новинки, он решил для себя, что в таком случае слова управляющей «Золотой шкатулки» заключали в себе следующий смысл: у неё часто бывают эти самые местные уродцы, то есть, они действительно проводят там целые дни и наверняка видят всех посетителей, что будет очень кстати. Это во-первых. Во-вторых, раз второе предложение относилось, так сказать, к роду деятельности, значит, первое тоже не было ругательным. Вероятнее всего, это была кличка. Кажется, управляющая тогда крикнула: «Идите вы к дьяволовой пиранье!» Значит, имелся в виду человек по кличке «Дьяволова Пиранья». Правда, звучало это слишком длинно, и Лео позволил себе предположить, что первое слово всё-таки было обязано своим появлением эмоциональному всплеску хозяйки хроники. Тогда оставалось простое имя: «Пиранья». И к вагончикам Лео направился именно с целью выловить за хвост эту чудесную рыбёшку.

В районе фургончиков и палаток его, разумеется, никто не ждал. Та палатка, где обещали показывать уродцев, как и ожидалось, пока пустовала, но за ней слышались приглушённые голоса, и Лео, обогнув шатёр, пошёл в ту сторону, откуда они доносились.

Позади палатки обнаружилась небольшая поляна, если её можно было так назвать, со сложенными левее центра в круг камнями, ограждающими сизо-чёрное кострище, обнесённая, как забором, несколькими вагончиками, частью с какими-то потёртыми надписями, иногда с решётками или маленькими окошками. В дальнем от Лео фургоне, за костром, кто-то время от времени громко топтался и глухо лязгал металлом. Сначала мальчик подумал, что на полянке никого не было, но, уже сделав шаг в сторону костра, понял, что ошибся. Из-за одного из обшарпанных цирковых вагонов выдвинулось нечто громоздкое, сложило руки на груди и басовито неприязненно окликнуло вновь прибывшего:

– Ты чего здесь забыл?

Лео невольно дёрнулся, как будто током пронизало, решил, что бегство в обратную сторону уже бессмысленно и навсегда перекроет ему путь в открывшееся местечко, выпрямился и тотчас спросил:

– Вы не знаете, где можно найти Пиранью? – быка надо сразу брать за рога.

Увы, встретившая его громадина не была быком и, кажется, не питала к нежданному гостю тёплых чувств. При более пристальном рассмотрении она оказалась дородной бабой с широкими плечами, по-мужски мускулистыми руками и странно маленькими на этом фоне ладонями. С лица её топорщилась густая, окладистая чёрная борода, над ней простирались ровные завитки усов, очевидно, представлявшие собой особую гордость своей хозяйки.

– Да откуда ты взялся, пёсий сын? – продолжала сурово и недовольно гудеть баба, как несушка наскакивая на свою жертву и напирая грудью. – За каким чёртом выглядываешь? А? Я тебя спрашиваю, дьявольское отродье!

Лео слегка опешил от такого приёма, но всё же попробовал перевести дело в мирное русло:

– Э-э... – начал он и тут же сам себе прикусил язык. В таких случаях мямлить – себе дороже. Бородатая баба продолжала коршуном висеть над ним и зло сверлить глазами. – Извиняюсь за вторжение, но, поверьте, я здесь без дурного умысла. Мне бы проведать одного человека...

– Лапшу другим на уши будешь вешать! – взревела женщина, страшно округлив глаза. – Что вынюхивал, чертяка, я спрашиваю?

– Упаси меня Бог что-то вынюхивать!..

– Шашка наискось тебя упасёт!

– Да что Вы кричите? Давайте мирно поговорим. Я думаю...

– И окромя тебя люди думают! Что, не говоришь всё, паршивец? Я сей же час полицая покличу!

– Что Вы, зачем тревожить его благородие. Я по глазам вижу, что Вы – очень добрый человек, – попробовал подлизаться Лео, да только вышло ещё хуже, потому что вместо «по глазам» у него вышло: «по усам». Слишком он, видать, ими залюбовался.

– Молча-ать! – гаркнула баба. – Какого черта тебе надо? Нет здесь ротозеям хода!

– Я хочу...

– Никаких «хочу»!

– Да давайте...

– И без «давайте»! – снова оборвала циркачка мальчика.

– Пиранья мне нужна! – на одном дыхании выкрикнул Лео, пока бородатая дама не успела в очередной раз его перебить.

– Пираний в пруд иди ловить! Ишь, шутник! Чего тут шастать? – женщина, кажется, всё ещё злилась, шевелила ноздрями, как разгорячённый телец, но говорить начала скорее ворчливо, нежели зло.

– Да не рыба мне нужна, а человек! – обнаглел Лео, решив не поправлять бабу, хотя ему почему-то казалось, что и те пираньи, которые рыбы, живут не в прудах.

– Человек!.. Где тебе человек с рыбой мешанный найдётся? Нету у нас таких. Нечего здесь и вынюхивать!

– Да кличка это – «Пиранья», – подбрасывал дров в огонь Лео, бессовестно пользуясь тем, что женщина всё больше становилась похожа просто на ворчливую женщину, а не на разошедшийся бронепоезд.

– Слыхом не слыхивала о такой кличке! – отрезала та. – Иди отсель, не мусоль глаза!

– Да как так? Вы непременно должны были о ней слышать, – не сдавался Лео, но первоначальная уверенность уже покинула его, и тревожно-насмешливо твердил писклявый голосок внутри, что управляющая хроники всё же просто ругалась и ничего путного не сообщила.

– Это ты с чего взял? – между тем надменно вскидывалась баба, потрясая бородой.

– Мне так сказала управляющая «Золотой шкатулки», – попробовал Лео втянуть в разговор ту, из-за которой, по сути дела, и связалась вся эта несуразица.

– Не знаю такой! – фыркнула женщина и скрестила руки на груди, всем своим видом являя неприступность скалы. Но даже твёрдый камень может подточить упрямая вода. Так и Лео никак не желал уступать, хотя пока всё складывалось отнюдь не в его пользу.

– Но Вам и не нужно её знать, поверьте! Она только сказала, что у неё часто бывает какая-то Пиранья... из цирка, – поколебавшись мгновение, решил приврать он.

– Да какой урод сунется в эту чёртову хронику?! – бородачка начинала квохтать, как курица.

– Да из ваших, урод-то, – скромным голоском удовлетворил её интерес Лео.

– Это посетители её уроды, а у нас – артисты, персонал! – видимо, в бабе проснулись свежие силы, потому что взревела она, как эшелонный паровоз. – Из-за таких, как вы, иродов, детишки сюда и идут!

– А Вы что, против? – честно удивился Лео, поняв, что злятся на него даже не из-за любопытства. Неужели эта циркачка решила, что он поиздеваться пришёл? Да стал бы он ради такого удовольствия через полгорода ползти, когда своих уродцев – целая улица! Его даже немного тронуло то, что эта странная женщина с бородой так сопереживает тем, кого толкнула в оставшийся за спиной шатёр безысходность.

– Конечно, я против! – взвилась циркачка и тут же разрушила все иллюзии Лео на её счёт. – Ладно, сами рожей не вышли, это беда нередкая! А то нашлись тоже, работу отбивают! – и жалость и сострадание как корова языком слизала.

– Кстати, а тебе-то чего надо, пёсий ты сын? – разговор заходил на второй круг. Бородачка подозрительно сощурила чёрные бусины глаз. – Что, самого сцена зовёт? – она глухо и зло захохотала. – У нас, парень, местов нет, похлеще тебя звёзд хватает! Так что катись отсель, если за этой дрянью, – она пренебрежительно кивнула на закрывавший щёку бинт, – не прячется третий глаз или дырка в черепе! – баба захохотала вновь, лающе и всё так же глухо.

Рука Лео непроизвольно метнулась к повязке, но на полпути опомнилась и, дернувшись, вернулась в положенное положение.

– Благодарю, но, боюсь, мне под силу предоставить в Ваше пользование исключительно жабры и ослиный хвост.

– И, очевидно, склизкий жабий язык, – отозвалась женщина. Впрочем, пожалуй, наиболее миролюбивым тоном за всё время беседы.

– Если Вам он предпочтительней.

– Так чего тебе нужно? – уже в который раз проворчала циркачка. И чуть ли не впервые не попыталась окрестить мальчика очередным нелестным прозвищем.

– Я ищу Пиранью, – повторил в свой черёд и Лео, тоже сбавив голос на пару тонов.

– Чего ради? – осведомилась, шевеля усами, дама, больше не спрашивая о том, кто это, и не возмущаясь.

– Поговорить.

– Про эту чертову хронику, что ли?

– Да, про неё.

Дама испепеляющим взглядом перерезала Лео с ног до головы, поджала губы, дёрнула глазом и вдруг, выбросив вперёд руку ладонью вверх, хитро произнесла:

– Ручку позолоти, милок, а там и рыбку сыщешь.

Лео это понравилось ещё меньше, чем первая часть представления. В том, что это именно представление, он не сомневался, хоть пока и не понимал, в чём состояла вся соль номера. Тем не менее, он нехотя сунул руку в карман, не отрывая взгляда от загорелой нелепо маленькой ладони и неприязненно-насмешливых резких глаз, протянул циркачке пятак:

– Так куда мне?

– Недалече, – та, неприятно усмехаясь жёсткой полоской губ под витыми усами, указала на стоявший за кружком фургончиков маленький вагон. – Не ярись только. Не любит.

– Спасибо, – бросил ей Лео, испытывая к ней всё большую неприязнь. Бородатая дамочка, уже не глядя на него, спрятала в складки необъятной цветастой юбки выманенную монету и, покачивая бёдрами, пошла месить засеявшую полянку ссохшуюся пыль.

Вагончик оказался забран решёткой с одной стороны, как делают в клетках животных. Надвое делила его изнутри тонкая перегородка, упиравшаяся в стену с одной стороны и прутья – с другой.

За решёткой, в «комнатке», расположившейся по левую руку, кто-то был. Лео передернуло, когда он понял, что это и должна была быть Пиранья. Если, конечно, он не потратил попусту монету и его не обманули.

Когда он подошёл поближе к вагончику и крикнул, привлекая внимание пленника клетки, тот дёрнул головой, как бы прислушиваясь, и достаточно живенько перебрался к железным прутьям.

– Ты – Пиранья? – поинтересовался Лео.

Пленник не ответил ему и улыбнулся.

– Вот же!.. – воскликнул Лео, отшатнувшись, затем подался вперед, наклонился почти к самой клетке. Он понял, откуда пошло прозвище этого уродца, равно как и то, почему его относили к последним. Понял, когда увидел, что зубы «артиста» все были не то выдраны, не то вживую заточены и скалились остроконечными книзу клыками. Они были желтовато-белые, острые, неестественно и уродливо выпиравшие, когда их хозяйка улыбалась.

Пиранья вообще оказалась обладательницей крайне экстравагантного образа. Это была девчонка лет двенадцати, худощавая, с бледной, без следа загара, кожей, голубыми глазами в проступающих на белках и даже радужке красных жилках, с белыми с лёгкой масляной желтизной волосами. Волосы подстрижены до плеч, длинная же чёлка, перехваченная в двух местах заколками, застилала лоб и почти скрывала глаза. На щеке, у носа, на шее и голых по локоть руках разбегались наложенные красными нитками швы, тугими стяжками стягивавшие кожу.

– Давай знакомиться, – протянула девочка, пальцем маня Лео ближе.

– Я... – начал было он, но не закончил. Лицо его впечаталось в прутья решётки, сам он не успел даже сообразить, что произошло. Пиранья смотрела ему в глаза, с силой, чтоб не вырвался, стискивала в пальцах подбородок, вертела из стороны в сторону голову, как у коня на смотру.

– Гад, – промурлыкала она, высвобождая захваченную нижнюю челюсть.

– Чего? – опешил Лео, не ожидавший такого приёма, и на всякий случай убрался от решётки на несколько шагов. Пиранья ничего повторять не стала и, кажется, совершенно забыла о визитёре. Повернувшись к нему боком и разглядывая ногти на отставленной вперёд руке, она улыбалась своим жутким изуродованным ртом.

– Эй, Пиранья! Ты бываешь в «Золотой шкатулке»?

Уродец отозвался не сразу, медленно повернул голову, посмотрел на говорящего утопшими в чёлке глазами.

– Какое дело до этого тебе, гад?

– Я хочу спросить тебя об ещё одном её посетителе, – терпеливо объяснил Лео, старательно не обращая внимания на последнее слово.

– Ты ищешь того, с синими глазами? Другого гада?

– А? – не понял Лео. Кажется, ещё немного, и глаз зайдётся нервным тиком. Да-с, нервы и впрямь ни к чёрту. На помойку такие дрянные нервы.

– Он тоже аристократишка, – словно в задумчивости мурлыкала между тем Пиранья, упорно игнорируя собеседника. – Как и ты. По морде прописано, – она вздохнула и вдруг, как показалось Лео, с издёвкой, добавила: – Только он настоящий, а ты – порченый.

Тут уж Лео совсем лишился дара речи. Он даже не знал, на что ему следует сильнее обижаться: на то ли, что его назвали без всякого повода «аристократишкой», или на то, что к этому прозвищу прибавилось слово «порченый». Ни то, ни другое, вкупе с интонацией особенно, ему особо не льстило.

– О ком ты говоришь? Он из «Шкатулки»? – спросил Лео. У него буквально язык чесался сказать что-нибудь не то. Он помнил наказ бородатой циркачки, но... Что ему сделает этот уродец, заключённый по ту сторону железной решётки?

Пиранья бросила на него удивлённо-задумчивый взгляд, блеск глаз скользнул между белёсыми сальными прядями.

– Да... Человек с синими глазами и мальчик в красном платке...

– Что?

– Я знаю, что больше там не о ком спрашивать. Они такие скучные, эти люди. Сорняк, – дружелюбно сообщила Пиранья и причмокнула губами. – Они были там после взрыва. Играли в прятки. Интересные. Сойдут за удобрения.

– Но-но, не перегибай палку! – Лео неприязненно покосился на зубастую девчонку. У неё определённо были не все дома. И знакомство с ней стоило свести к минимуму. Но она знала что-то про Азу. Точно знала. Это же он – мальчик в красном платке. А человек с синими глазами... Что-то знакомое... Недавно... Вспоминай, дурья башка, вспоминай!..

– Человека с синими глазами зовут Янус? – бешено пуча глаза, спросил Лео, выхватив мучительно застрявшее в памяти имя.

– Не знаю, – последовал ответ. И он так удивил Лео, выбил его из седла, словно он не сомневался никогда, что на весь Друид существует единственный человек с синими глазами, что это именно Янус и что его все кругом знают, что называется, по имени-отчеству.

– Ты не можешь не знать! – зло воскликнул он, подскочив к клетке и исступленно схватив Пиранью за ворот рубахи. Та продолжала улыбаться, скаля два ряда одинаковых остроконечных клыков, красуясь в красных стяжках швами на щеке, чем ещё больше вывела мальчика из себя. В его руках рвалась первая и, наверное, последняя целая нить, связывавшая его с пропавшим другом. И, надо сказать, это было чертовски больно. Хуже, чем укол вакцины от ведьминой хвори.

– Говори! – повелительно выплюнул он в лицо уродливой девчонке. Он видел, как блестели её задумчивые глаза под чёлкой.

Внезапно левое его плечо обожгла резкая боль, вспыхнуло огнём запястье на правой. На обросшую пылью сухую землю шлёпнулась тёмно-вишнёвая вязкая капля. Мальчик взвизгнул и в ужасе посмотрел на правую руку, где над венами тыльной стороны чуть выше ладони разодрана была кожа и обильно сочилась кровь.

– Чёрт, чёрт! – взвыл он и, забыв про присмиревшую вмиг Пиранью, принялся рвать с головы бинт, чтобы успеть перевязать вовремя рану, наложить повязку. Остановить кровь. Чёрт, а что было бы, если бы маленькая дрянь добралась до шеи! Левая рука не слушалась и казалась неестественно вывернутой. Только вечером, изнывающий от боли, случайно попавшись на глаза сестре, узнал Лео, что причиной его мучений был вывих – к счастью, не слишком сильный, – которым занялась Люси, кляня его за халатность и глупость.

Пиранья снова отвлеклась на собственные ладони, словно ничего и не произошло, вытерла о рубашку пару оставшихся на ногтях капель чужой крови и принялась с наслаждением и долей критики изучать красные стяжки ниток на швах.

– Чтоб тебе подохнуть, стерва! – в сердцах промычал Лео и, не пытаясь больше ничего вызнать, бодрым шагом зачастил к цирковому шатру, зализывать в безопасности раны. Боль пульсировала в руке и запястье, отдавалась в голове и застилала глаза. Ему хотелось убраться подальше от Пираньи. А там уж плевать на неё будет, пусть хоть ножи на него точит.

Пиранья подняла голову и удивлённо посмотрела ему вслед. Пожала плечами и улыбнулась, ощерив острые клыкастые зубы. Люди всё же отличаются от сорняков: их так легко выдрать с корнем из своей жизни! А она между тем так и не выдала двух тайн, которых совсем не скрывала. Во-первых, мальчик в красном платке следил за человеком с синими глазами, а тот об этом прекрасно знал. Во-вторых, что уже совсем никакого отношения не имело к первому факту, Пиранье было тринадцать лет от роду, и он никогда не принадлежал к числу представительниц прекрасного пола.

Любопытство сверлило Лео до самого вечера, когда Люси объявилась дома, мучения с рукой остались за спиной и маленькая их семья обосновалась, как и обычно во время пребывания Люси дома, в гостиной. Дождавшись, пока сестра займётся чаем, Лео как бы между прочим спросил:

– Люси, послушай... А Янус... он выходец из дворян?

– Это кто тебе сказал? – Люси оторвалась от своего занятия, распрямила спину и в упор посмотрела на него.

– Да так... – Лео замялся. – Человек один.

– Опять секреты? – со вздохом безысходности произнесла Люси. – Уж не тот ли это человек, чьими стараниями ты домой такой красивый пришёл? – спросила она, намекая на вывих и расцарапанное запястье.

Лео попытался не обращать внимания на язвительную интонацию, с которой брошены были слова, но не вышло, ответил, бурля затаённой злобой:

– Хоть бы и тот. Что с того?

– Ничего. Я тебя серьёзно спрашиваю: кто тебе это сказал?

– Просто один... знакомый.

Лео было невдомёк, что мрачные мысли зашевелились в голове его сестры. Не знал он, что недавно по Друиду прошла очередная волна арестов, что по домам, выспрашивая документы, навостряли уши и носы правительственные патрули. Искали возможных сторонников бывшего контрреволюционного течения, царских офицеров и дворян, приверженцев старого режима. Дополз до правительства грязный тревожный слушок, будто бы собираются новые кружки, готовящие заговоры против недавно укоренившейся власти, и теперь необходимо было с корнем вырвать начавший становиться на ноги сорняк.

Люси, скрывая переживания от других и себя самой, боялась очередных арестов и проверок. И внезапный вопрос брата с новой силой всколыхнул успокоившиеся было настроения. Он насторожил её, потому что, родившийся вскоре после волны проверок, казался странно с ней родственным и вызывал невольные подозрения, подогреваемые и тем, что Лео не желал выдавать своего информатора.

– Так он из дворян? – вновь поскрёбся во взбаламученное липким подозрением сознание Люси вопрос.

– Нет у нас теперь дворян, – медленно, с расстановкой произнесла она. – Есть равноправное гражданское общество. Рабочие и интеллигенция, если прибегнуть к грубой классификации.

– Но раньше-то они были, дворяне?

– Были, а теперь перевелись. Почему тебя это интересует? – всё больше настораживалась Люси, хоть ей самой уже противно было от своей подозрительности.

– Мне просто подкинули тему для размышлений, а я за неё и взялся. Нельзя, что ли? Кстати, я-то про семью Януса спрашиваю, а не про него самого. Они-то уж точно родились до этой вашей революции, – добавил Лео и, самым невинным образом хлопая глазами, спросил: – Неужели тебе сказать жалко?

– Мне, конечно, льстит, что ты полагаешь, будто я всё на свете знаю, но... – проворчала Люси. Фактически, это была капитуляция. – Думаешь, многие в такие-то времена откровенничают? Родословные составляют да гобелены с ними на стены вешают?

– Значит, ты ничего не знаешь наверняка? – не без разочарования в голосе откликнулся Лео.

– Именно.

– Хорошо... А если рассуждать чисто гипотетически? Ты бы могла предположить, какого Янус происхождения?

– Может, и дворянского, но за истинность своих слов не поручусь, хотя подобному известию бы не удивилась. В конце концов, он родился за океаном...

Лео помолчал, переваривая слова сестры, упрямо вздернул голову, снова упёр внимательный взгляд в Люси:

– А мы?

– Что – мы? – переспросила она, хотя уже догадывалась о том, что стояло за этим скромным «мы».

– Из какой мы семьи? Рабочих? Или военного сословия? Ты говорила, будто у нас было принято давать детям военное образование.

Люси задумалась, помолчала, хмуря брови. Жёлтый свет лампы сгущал тени на лице, резче очерчивал скулы и нос.

– Мы с тобой из хорошей семьи. Думаю... – она замялась, оборвала сама себя, серьёзными в серой радужке глазами посмотрела на брата. – Об этом сейчас не говорят, да оно и неважно. Какая разница, что там было за два колена до нас? Мы живём в новом мире и новом обществе, и мы... – Лео показалось, что Люси сдержала вздох и что говорит она принуждённо, – ...мы – его часть. Разве тебе этого мало?

– Тем более расскажи, раз сейчас это неважно, – упорствовал Лео, решивший не выпускать удела из рук, раз уж подвернулся случай. – Ну, должен же человек знать, какого он рода и племени? Ты со мной никогда ни о родителях не говоришь, ни о себе. Ни даже о своей работе. А потом ещё обвиняешь... обвиняла, – поправился он, – нас с Азой в том, что мы с тобой недостаточно откровенны. Где же тут справедливость?

– Лео, почему, почему ты вечно до чего-то докапываешься? Ты знаешь, сколько детей после войн и революций остаются сиротами, родного лица не знают, даже фамилии не помнят? А ты? Тебе что, живётся плохо?

– Но-но, ты на запасные рельсы-то не сворачивай! Да и сама, выходит, говоришь, что им живётся плохо, а меня с ними поравнять хочешь. Это, знаешь ли, предательство, вот что!

– Да что же на тебя нашло? Столько лет ничего не интересовало, а теперь – пожалуйста! Пойми ты, наконец, гражданская война ещё не улеглась, – Люси прорвало, голос её невольно начал ползти вверх, отнимая дыханье, – патрули по домам ходят. Ты их не видел, повезло, тихо пока живёшь, но я-то рубашку жизни знаю! И ты именно теперь начал... Как назло. Нельзя сейчас об этом говорить, нельзя, понимаешь?

Лео смотрел себе под ноги, ответил не сразу; нехотя поднял потом голову, с лихорадочным блеском в глазах отрезал:

– Нет, не понимаю! Не понимаю и не хочу понимать, что такое ужасное может случиться, если ты скажешь, как хоть отца с матерью звали. Ну, не помню я их, а ты помнишь. И молчишь, чтоб тебя!..

– Лео!.. – укоризненно воскликнула Люси.

– Что – Лео?! – вскинулся тот в ответ. – Я вот думал, у нас отец всё же был военный, а сегодня... Этот человек, который говорил про Януса, и про нас то же самое сказал!

– Да что за чудо подобными словами бросалось, в конце концов?

– Правду он говорил?

– Кто? Я не собираюсь давать объяснений до тех пор, пока ты не ответишь на мой вопрос.

– Так – правду?

Люси сердито поджала губы, круто, словно вмиг подкосились ноги, опустилась на стул, утвердилась на его спинке локтями и, очевидно, перебирая что-то в памяти, надолго замолчала.

– Почему ты спросил про семью? И почему именно сейчас? – чётко и уже совершенно спокойно, цедя слова, спросила она.

– Потому что мне стало интересно... Ну, не могу же я идти от вопроса, когда он мне сам в глаза суётся. Я как-то никогда об этом не задумывался, а теперь меня буквально... кхм... лицом в него ткнули, понимаешь? Этот человек – ну, который про Януса сказал – стал говорить... Мне стало любопытно. И я... – у Лео, напротив, цепочка речи начала обрываться и сыпаться, сложнее становилось кроить фразу.

– Что он тебе сказал, этот человек? Только вспомни как можно точнее... пожалуйста. Раз уж ты так не хочешь говорить, кто именно это был.

– Сказал, что Янус – «аристократишка». И что я – такой же, только порченый. И всё.

– Так... Понятно... – Люси тяжело вздохнула. – Да, не собиралась я об этом беседу заводить... Ну, да ладно.

Выжидающие тревожные глаза уставились на неё, и она, заразившись этой же непонятной смутной тревогой, добавила глухо:

– Только помни: ты нем, как рыба. Ты никому не расскажешь того, что я скажу тебе, и, упаси Господь, не обмолвившись об этом при патруле. Пожалуй, звучит слишком помпезно и вообще нелепо, но это важно. И, опять же, как бы для тебя, возможно, необоснованно это ни звучало, от этого зависит наша безопасность, – Люси замолчала, всё ещё думая о том, правильно ли она поступает и кто вдохновил брата на размышления о семье. В любом случае, ему, наверное, действительно должно было быть интересно. Наверняка бы она на его месте тоже полезла расспрашивать взрослых.

– Ладно. Я – могила, – отозвался Лео, вспоминая взломанный в незапамятные, как теперь казалось, времена склеп на кладбище и прогремевшие невдалеке тогда выстрелы. Да, у могил вообще всегда царит тишина...

– Тут на самом-то деле не так много интересного, – Люси замолчала ещё на пару секунд, снова поджала губы, начала: – Так вот... Не знаю, с кем ты говорил. Надеюсь, не с полицейским и не с человеком, который так же откровенен со всеми, включая наших легавых... В любом случае, он прав. Мы сами, может, не можем именоваться «аристократишками», но наши родители ими были. Они, как и многие равные им, жили тогда в столице. Вот, пожалуй, и всё.

– А потом что случилось? Революция?

– Да, конечно... Они не хотели всё бросать, ждали чего-то... Наверное, всё пытались верить в чудесное избавление... Потом пришла гражданская война, и их убили, как и многих других дворян. А мы бежали за границу – тоже одни из многих... Об этом ты уже знаешь. Возможно, даже помнишь что-то, – Люси задумчиво сплела и расплела пальцы, посмотрела на Лео. Тот, кажется, ждал ещё чего-то, сидел за столом, уперев подбородок в ладонь, отстранённо-скучающими глазами поглядывал на неё. Люси вздохнула и продолжила, наверное, надеясь уловить хоть какой-то отклик в его глазах: – Новый строй вырубал наш класс, опору старых порядков. Нам с тобой повезло... Мы, конечно, были только детьми, когда это началось, но... могли и от нас избавиться... вместе с родителями. Тогда вырезали целыми семьями. Ужасное было время, – Люси больше не смотрела на Лео, взгляд её изучал обстановку гостиной.

Лео задумчиво посмотрел на сестру и спросил:

– Как, по-твоему, а сейчас, после революции, жить стало лучше?

– Смотря о ком ты говоришь, – язвительно откликнулась Люси. – Если конкретно о нас... Или хотя бы, – она фыркнула, – о тех же дворянах... Что ж, теперь мы живём в Друиде снова, пользуемся общими харчами, и нас не трогают, потому что гражданка перемешала документы и людей, и никто не знает, что когда-то нас могли объявить врагами народа по требованию военной диктатуры. Так что теперь мы снова можем жить в Арии... Точнее говоря, в Арийской Народной Республике, как они её теперь обозвали... Но у нас нет старых прав, мы должны прятать свои имена или, того хуже, вовсе скрываться по подвалам, как вшивые псы. Сегодня у нас всё в порядке, а завтра, если власти с прежним рвением примутся за искоренение бывших верхов, нам придётся рваться с места и бежать, оберегая тылы от побоев. Ты это хотел узнать?

Лео насупился, не сразу нашёл в себе силы ответить, подавленный тем, что неожиданно, без всякой подготовки, так вывалили на него то, что он хотел знать и не верил, что узнает.

– Так... – затеплилась вдруг ещё какая-то мысль. Вспомнил: – А почему он говорил... «порченый»?

Люси не сразу поняла вопрос, видно, сама отвлеклась на свой рассказ, забыла, с чего начинали.

– Порченый... – повторила она, досадливо поджимая губы. – До каких дебрей мы добрались, а?.. Думаю, ты и так уже слышал это слово... Называют «порчеными» обычно детей, которые родились вне брака, закреплённого церковью и законом. Это незаконнорожденные... Плод случайной связи, грубо говоря. Надеюсь, что это такое, объяснять не надо?

Лео кивнул, мрачным взглядом сверля зеленоватую, как болотная вода, обивку сиденья стула.

– Только вот ещё что... Извини, но... Это относится лично ко мне или к нам обоим?

– Насколько я знаю, только к тебе... – кривя губы, как от горького, ответила Люси. Ей было противно и неприятно говорить об этом.

– Хочешь сказать... ты мне не сестра? – после небольшой паузы спросил Лео. Конечно, выцепил самое главное для себя.

– Сестра, – легонько повела плечом Люси. – А ты мне брат... Единокровный. Если верить тому, что я слышала когда-то, отец у нас был один, а матери... – она виновато и растерянно улыбнулась, пожала плечами. – Мы неполнородные брат и сестра, понимаешь?

– Думаешь, поэтому мы так не похожи, а?

– Да, пожалуй... По крайней мере, если говорить про внешность. Это, конечно, будет уже только моё предположение, но... Знаешь, у смешанных браков бывает интересное потомство.

– Чувствую себя тельцом или козлёнком, – буркнул Лео.

– Ну... – рассмеялась Люси, пытаясь избавиться от неловкости. – Ты же не станешь отрицать, что у тебя внешность... менее ординарная в сравнении с местным окружением?

– В семье не без урода, хочешь сказать?

– Я этого никогда не говорила. Кстати, я думаю, твоя мать могла быть южанкой. Ты же у нас рыжик, а там такие встречаются чаще.

– Значит, подумала и не сказала, – подытожил Лео, игнорируя обе последние фразы. – Да? Как по мне, это ещё хуже.

– Лео... – укоризненным тоном протянула Люси. – Не надо накручивать самого себя. Ты ведь просто из интереса спрашивал, правда? Разве это всё что-то меняет? Мы ведь по-прежнему... – она мягко улыбнулась, так, что улыбка это отразилась даже в тёмных обычно глазах, подобралась к Лео и, склонившись над ним, приобняла брата за плечи, – ...семья.

– Ага, – нехотя ответил Лео, отворачиваясь от её ласк. Наверное, это всё действительно ничего не меняло. Он сам не чувствовал, чтобы что-то дрогнуло в нём, хоть как-то отозвалось на всё услышанное. И всё же теперь, совершенно неожиданно и до боли отчётливо, вспыхнуло в нём и затухло странное ощущение, что Люси – чужой, посторонний человек, что мысли её навсегда от него закрыты внутри черепной коробки, что, даже находясь с ней рядом, он не знает, о чём думает она... а она не представляет, о чём думает он. Это ощущение было новым и непривычным и, даже быстро отступив, оставило после себя неприятный горький осадок.