Метка Мародёров

Лео решил не брезговать советом сестры хоть на этот раз и, выйдя из дома, отправился по обозначенному ей маршруту. Как ни странно, сначала он побывал в той хронике, которая была расположена дальше: первую, прятавшуюся в цокольном этаже, он пропустил просто потому, что смотрел на вывески, болтавшиеся на уровне крыш и дверей, и даже не глянул на табличку, здоровавшуюся день ото дня лишь с подошвами ботинок, пыльными подолами юбок и отворотами брюк.

На улице же Алой Розы сразу за аптекой с крышей, увенчанной похожей на шприц маленькой башенкой, топорщившейся над бурой черепицей, действительно обнаружился белый, в коричневатых рельефах дом, над одной из двух дверей которого значилось: «Красное яблоко». Изображение означенного фрукта, увенчанное изогнутым изумрудным листком в морщинах потрескавшейся краски, красовалось неподалёку от надписи и выпирало над улицей на двух металлических стержнях.

Лео критически осмотрел вывеску, весело фыркнул, в мыслях обрисовывая предстоящее дело, и вошёл в хронику под звон дверного колокольчика, смутным воспоминанием о лавке гадалки из Барры отозвавшийся в голове.

Плата за вход действительно была небольшой, и по внесении положенной суммы в распоряжении Лео оказались час времени, фарфоровая, с золотым по краю узором кружка с неровным дном, горячий чайник с раскалёнными докрасна боками и человек семь, не считая управляющего и единственной официантки, приятной компании.

Лео первым делом принялся за персонал, присел рядом с веснушчатой официанткой, скалившейся гостям матово-белой улыбкой со щелью между передними зубами. Она оказалась приветливой и милой, но выражалось это, правда, исключительно в вечно подёрнутых пеленой внимательных глазах и широкой улыбке; говорить она не любила, всё больше слушала, кивая и качая головой, хихикая и шевеля бровями. Насилу допытался у неё Лео, кто бывал в хронике частым гостем, а разобрать, бывала ли здесь шумная, любящая бильярд компания, не смог и вовсе. В уголке у бильярдного стола было пусто, и по замершему на зелёном его сукне кию и отсутствию необходимых для игры шаров мальчик понял, что популярностью у гостей он не пользовался.

От официантки перекинулся мальчик лесным пожаром на указанных ею нескольких человек завсегдатаев, одинаково занимавших мягкие кресла у стены без окон, и те с охотой подтвердили, что бильярд и другие схожие увеселения здесь не в чести и что компаниями в «Красное яблоко» вообще заходят редко.

У двери перехватил Лео рябой парень с крупными рабочими руками и кусками седых прядей в волосах, смотрел поверх его головы, словно за горизонт, бормотал про правительство и погоду. Лео нехотя последовал за ним к подушкам, разбросанным на полу, слушая монотонный рассказ о краже полотен из разграбленного дворца, примостился на полу; затем вовлёкся в беседу и просидел, слушая словоохотливого работягу, пока, случайно глянув на часы, не заметил, что время его уже на исходе. Тогда мальчик одним глотком прикончил остававшийся в чашке горький травяной чай, пристроил опустевшую кружку на столик для посуды и, бросив на прощание разговорчивому парню, глядящему на горизонт, пару фраз, выкатился из хроники на шершавую мостовую.

Идти к первой хронике, о которой упоминала Люси, Лео теперь было не по пути, поэтому он сперва заглянул в несколько заведений, разбросанных по улицам по ходу его продвижения, оставляя в каждом по несколько монет. Всюду он применял тактику, взятую за образец в «Красном яблоке»: беседовал с завсегдатаями и другими посетителями, иногда – с управляющими и каждый раз выпивал по кружке чаю. Ему казалось, что в него каким-то неведомым образом должен уже был уместиться добрый самовар этого напитка, поэтому с чая он перешёл на печенье, пастилу и припудренную клюкву. Действовал он с переменным успехом: в одной хронике он почему-то ужасно не приглянулся посетителям и до белого каления довёл управляющего своей болтовнёй и обмотанной бинтом щекой; в другой едва не забыл колбочку с плескавшейся внутри мутью, из числа скромного носимого с собой запаса, и насилу отбил её у внимательного к посетительским вещам карманника. Зато в довольно обширной хронике в Тупом переулке, прилепившейся и пустившей корни в здании бывшей шляпной лавки, узнал о шумной компании, еженедельно занимающей бильярдный стол и ужасно увлекающейся этой игрой, и даже увидел воочию нескольких её членов. Компанию Лео взял на заметку, хоть, приглядевшись к ней, отнёс увлекающееся бильярдом сборище к категории славных, но не особо далёких ребят.

В остальные хроники посетители приходили преимущественно в поисках тихого местечка, сплетен, книг и иногда – музыки. В одной из них бряцала на гитаре черноволосая девушка в целом ворохе юбок, ревел какую-то песню безвозрастный паренёк в полинялом жилете, и им так охотно вторили другие гости кафе, что сразу было видно: сходились они здесь часто, сидели подолгу и давно уже притёрлись, сколотили компанию.

Под вечер зачастил дождь. Надвигался чёрной размазанной тучей угрозы комендантский час.

На полпути к дому рука Лео, словно сама по себе что-то вспомнив, конвульсивно дёрнулась и залезла в карман. Тот оказался пуст. Рука пошарила там ещё немного и, так ничего и не обнаружив, выбралась пустой на свет божий. Поздно Лео спохватился, что обронил где-то копию ключа от кладовки, выданную сестрой, недовольно подумал, что получит теперь от неё нагоняй. По улице проскрежетала, ухая на колдобинах мощёной мостовой, машина и окатила весь левый бок дождевой мутной грязью.

По дороге, пересекая последний перед улицей Народного Единства квартал, мальчик взглядом неожиданно выхватил ненужную теперь вывеску хроники, забрызганную грязью, мутневшую над тротуаром: «Золотая шкатулка». Лео оценивающе её оглядел и прошёл мимо. Как бы между прочим скользнула мысль, что нужно заглянуть туда завтра. Сегодня запасы мелочи и красноречия были на исходе, а организм отказывался выдержать хоть ещё одну чашку чая. Да и, кроме того, за день Лео успел заприметить пару хроник, где мог бы слышать Аза странно взбудораживший его разговор незнакомых людей. К их числу принадлежало заведение из Тупого переулка, где обнаружившаяся у бильярда компания с таким рвением принялась учить его этой игре, интересоваться чуть ли не здоровьем двоюродных бабушек и сыпать шутками, что Лео едва смог уговорить себя вспомнить о деле и вырваться из лап нечеловеческого дружелюбия новых знакомых. Он подумал, что такие скорее бы занялись устройством чего-то вроде клуба любителей кошек, чем взрыва, но решил, что со счетов их сбрасывать нельзя, потому что в чужих головах всё же черти водятся, и что уж взболтнуть-то, по крайней мере, эта компания много чего могла.

В общем, впечатления от пережитого дня у Лео были богатые и путаные. Совет Люси ему помог, отмёл надобность тратить лишнее время на то, чтобы собственным рогом вскопать всё, что сестра знала сама, и тем не менее мальчика даже с её подсказкой изрядно покидало по городу. Может, стоило не упрямиться и сразу после «Яблока» пойти в эту с окаченной вывеской грязью «Шкатулку»? Удалось бы ему тогда сразу найти место, которое он искал? Или он бы впустую потратил время и здоровье, глотая обжигающий чай под квохтанье чьего-то голоса? Лео подумал о двух взятых на заметку хрониках и решил, что в выборе им иного маршрута не было ничего страшного. Он смог узнать хоть что-то полезное. И, разумеется, объесться печенья и похабных шуток до тошноты. Короче говоря, чёрт с ней, с «Золотой шкатулкой», никуда она не убежит, подождёт и до начала нового дня.

По крайней мере, так думал Лео, когда, наполовину облитый грязью, плёлся в мути вечерней городской толпы к дому.

Но на следующий день он не пошёл в хронику, как и ещё через день, и добрался до неё только под конец недели, на третьи сутки после первой своей прогулки. Тогда, наверно, от дождя, он подхватил лёгкую простуду, и Люси заботливо и с воинственно-насмешливым видом не пускала его наружу. Лео скучал и думал о том, что сделала бы сестра, если бы узнала о куда более неприятном «подарке» с Севера. Но она не знала, до сих пор перебинтованную щёку не трогала и вообще – не лезла не в своё дело. Лео это должно было бы радовать, но всё же ему было немного обидно от этой небольшой между ними дистанции и того, что Люси не принималась вновь пытать вопросами. Что бы он там ни говорил, всем ведь немного приятно, когда за них переживают. И ещё приятней было бы, если б Люси беспокоилась и сыпала вопросами, а он отнекивался, мол, всё в полным порядке, и мучился в одиночестве, не желая тяготить собой других, как герой. Но Люси всё же ничего не спрашивала и не предполагала – по крайней мере, вслух, – и сладкого чувства жертвы Лео был лишён. И временами тосковал об этом, сердясь на самого себя.

Когда он выступил в путь к хронике на третий день, сквозь сизые бесформенные тучи, застилавшие небо, сочилось болезненно-жёлтое солнце.

Хроника полнилась народом, и Лео предвидел широкий фронт работ, но, не успел он пробыть в «Шкатулке» и пяти минут, как под вой сирены вынесла его на улицу толпа. Из занимаемого хроникой подвала вскоре повалил густой коптящий дым, блеснуло где-то в глубине пламя; толпа, ничего не понимая, галдя и толкаясь, кочевала волнами то к лестнице в цоколь, то подальше от неё, к середине мостовой. По обрывочным возгласам прислуги и крикливым бессвязным перешёптываниям баб Лео понял, что в «Золотой шкатулке», определённо родившейся не под счастливой звездой, по недосмотру взыграл где-то шальной огонёк, быстро перекинувшийся на деревянные столы, лизавший занавески, подушки и ковры. Лео хмурился на едва видный с улицы всполохами огонь, пожарную команду в металлических блестящих касках и крупных пряжках на поясах, злился, что не сделал три дня назад крюк и не заглянул в хронику, пока там было спокойно. Пообтёрся в гуще локтей и пыльных тел всколыхнувшихся посетителей «Шкатулки», зажимая рукавом нос, чтобы не дышать дымом, выцепил в суматохе силуэт управляющей и наобум спросил про завсегдатаев. Та не сообразила ни кто, ни о чём спрашивает, вообще не сразу увидела и поняла слова обращавшегося человека; оттопырив, как лошадь, верхнюю губу, наконец прокаркала, вероятно, не понимая, зачем, как кукла на заводе: «Идите вы к дьяволовой пиранье! Вечно здесь уродцы ошиваются!» В толпе было шумно и душно, и, пожалуй, вообще никто ничего отчётливо не соображал; управляющую в мгновение ока поглотило месиво толкающихся тел.

Лео решил, что его-то, пожалуй, она могла посылать куда угодно, но вот клиентов называть «уродцами» с её стороны было крайне неосмотрительно. Это же какой урон бизнесу! Лео сочувственно покосился на то место, где растворилась кудрявая овечья голова хозяйки хроники, скосил глаза на дым, стлавшийся ниже, но чадивший пуще прежнего, и направился прочь от горящей хроники, пока его усылали куда-то только на словах, а не на деле.

И он, пожалуй, забыл бы и о разнесчастной «Золотой шкатулке» и о на собственное же горе грубой её управляющей, если бы где-то через неделю Люси, кривя губы неприязненной ухмылкой, портившей её красивое лицо, не заговорила про собиравший на новое представление публику цирк. Вообще всё кривенькое-косенькое расследование Лео топталось на месте, и от этого он большей частью был ужасно не в духе, так что слушать возмущения Люси цирком ему не особо хотелось. Но деваться от неё было некуда, и он, вяло ковыряя ложкой в тарелке дышащую жаром кашу, слушал сестру и вяло кивал её замечаниям. Всё сводилось к тому, что Люси говорила про испортившиеся, извращённые вкусы, нарушения в транспортировке и уходе за животными, о контрабанде оных же циркачами, артистах, не желающих делать хоть что-то стоящее и вместо этого гоняющих балду, и необоснованно высоких ценах. Это не могло ей понравиться как человеку в целом и как торговому представителю в частности.

Лео заинтересовали только две части возмущений: об извращённых вкусах и о контрабанде. Ко второй теме интерес был, можно сказать, профессиональный, а первая привлекла рассказами о жестокости, призванной веселить зубоскалов, и часто использующейся для этой цели модной новинке, расползавшейся по странам Нового Света и завлекавшей толпы, как выразилась Люси, представителей клоаки общества, - уродцах.

– Они, видишь ли, собирают тех, с кем у матери-природы вышел просчёт. Прямо охотятся за ними, заманивают, а то и нападают, если те добром не идут. Правда, увы, многие собой недовольные сами скребутся теперь к циркачам. Это, конечно, люди опустившиеся, загнанные, которым и терять уже нечего. В большинстве своём, по крайней мере. А некоторые, представь себе, вполне довольно такой работкой: выставляют изъяны и шрамы напоказ, ничего не делают своими руками, а деньги какие-никакие получают, себе не нарадуются. И ещё хватает наглости смотреть свысока на других! Вот мы, мол, какие умные, без хлопот ручки греем, а вам, дуракам, только спину надрывать остаётся. Их, я думаю, нельзя уже считать за людей. Они падают ниже всех, а думают, что взлетают до небес, – говорила Люси, хмуря тонкие брови. А Лео ещё долго не понимал, откуда поднялось вдруг в ней столько желчи, пока она не бросила вскользь, что поймали в порту на днях циркачей, пытавшихся тайком протащить из трюма в город очередной модный «товар».

Тут-то Лео и вспомнил, что визгливым от накатившей одури голосом крикнула ему управляющая «Шкатулки» в толпе. Может, про этих-то уродцев она и говорила, а вовсе не клеймила посетителей гадким словцом? Верилось в это смутно, но мало ли чего не бывает на свете. Пожалуй, если эти «новинки» таковы, как рассказывала про них Люси, едва ли многие из них стали бы наведываться в полнящиеся гостями хроники. Совсем не так представлялись они сейчас Лео.

И всё же с него не убудет, сходи он к цирку, да и из любого правила есть исключения. Только на сей раз лучше уж сразу идти готовым ко всяким неожиданностям. Хотя каким же дураком он будет выглядеть, если хозяйка хроники просто распустила язык и нет в её словах никакой подоплёки!.. Что ж, тогда её обвинения станут хоть немного более справедливыми. Стоило дать ей шанс.

Остальную часть разговора мальчик выслушал исключительно из вежливости и голода, пригвоздившего его к стулу на кухне. В ответ на реплики Люси он кивал и поддакивал – временами невпопад. Она пребывала в праведном гневе и не замечала его невнимания.

Лео не стал говорить Люси о том, куда собирался, чтобы она чего доброго не разразилась новой лекцией об извращённости современных вкусов и, чего доброго, не приписала его самого к «клоаке общества». Она сейчас, кажется, была на взводе, и мальчику совсем не хотелось попадаться под горячую руку.

***

Когда Лео выбрался на затесавшийся посреди города, близ железнодорожной колеи, пыльный пустырь, занятый цирковым шатром, сквозь тучи всё так же слабо, но упорно пробивалось солнце. Шатёр выглядел пропылённым, сверкал выцветшими красно-белыми полосами; на задах его топорщились крыши фургончиков и сараев.

Лео по пыли пошаркал в ту сторону, но был остановлен охранником, окликнувшим его и сообщившим, что кассы в другой стороне: очевидно, он решил, что мальчик заблудился. Лео не стал его в этом разубеждать и, внутренне скрипя зубами, вежливо поблагодарил служивого, посетовал на свою рассеянность, прошествовал в указанном направлении. Правда, у самых касс он резко свернул, обогнул шатёр по широкой дуге, чуть не оставил кусок рукава в лапищах мужичины, решившего, что он хочет без билета в числе других мальчишек протиснуться на представление. Лео ловко вывернулся из захвата могучего, но неповоротливого борца с жульём и метнулся через дыру огораживавшего пустырь забора. Там он тут же бухнулся за частоколом досок на землю, переводя сбившееся дыхание и потирая вывернутую вместе с рукавом мужицкой пятернёй руку. Пытаясь глуше вбирать в себя воздух, прислушался, но не услышал ничего, кроме пчелиного гула кучковавшихся на пустыре у цирка людей. Должно быть, больше его никто не заметил. А если и заметил, будет искать не в обросших бурьяном бараках: здесь достаточно небольшой пока возраст и отбивающий, ко всему прочему, пару лет скромный рост играли ему на руку и в чужих глазах наверняка роднили с мальчишками, норовившими прорваться в шатёр, не тратя денег на билет. Собственно, последнее уже было подтверждено на практике.

На цирке, его упрямо подпиравшем небо красно-белом, полосами, шатре, всём сером под серым же небом инвентаре и имуществе лежал, распространяя неприятный кислый запах затхлости, какой чувствуется в заброшенных домах, плесневелый отпечаток западнического. Принадлежал этот цирк со старыми его фургончиками и телегами миру убогости заокеанского соседа республики, а не блестевшей металлом труб и шестерён механизмов здешней земле. Лео вспомнил, как видел когда-то такой же почти шатёр, надрывающийся от чьего-то гогочущего смеха, на Западе, и словно грязью окатило его это воспоминание. Стало гадко и от шатра и от ближних палаток. Цирк у Лео с давних времён ассоциировался с запахом старого сена, навоза и пота, толчеёй, свистящими в странном исступлении ребятами и «фокусником», надувавшим живых жаб через трубочки. Они у него пухли, как воздушные шарики, смотрели в никуда одичалыми глазами и разрывались, разбрызгивая вокруг сгустки слизи. Зрелище это было отвратительным. Может, Лео и был чересчур щепетильным, но всё же от таких трюков его воротило. С поры того неудачного представления, принадлежавшего к числу немногих, на которые завлекали его когда-то не то Люси, не то Аза, не то кто-то из ребятни, Лео не совался в цирк. По крайней мере, во время представлений и особенно – во время выступлений фокусников.

Отдышавшись, он поднялся, отряхнулся и, немного пригибая голову и спину, чтобы не заметили издалека, пошёл вдоль забора, косясь то на фургоны, то на пришпиленные к доскам разного возраста рекламные афиши.

С одной из них скалился мальчишка с двумя головами, одна из которых лепилась над левой ключицей. С другой топорщился в прореху между рубахой и шароварами чьего-то силуэта розовый, с привязанным на конце бубенчиком и лентой хвост. Это, пожалуй, было лучше лопающихся жаб, но всё же заставляло невольно дёргаться губы и брови. Впрочем, были и нормальные для цирковых представлений плакаты, некоторые даже достаточно заманчивые, чтобы усомниться в их принадлежности руке циркового оформителя. На одном из них девчонка в трико на руках шагала по натянутой над залом веревке, стрункой держа увенчанные браслетами стройные ноги.

Около одной афиши, не успевшей ещё отцвести, видимо, недавно пришпиленной к шершавой поверхности забора, Лео ненадолго задержался. Она действительно оказалась новой, и с неё смотрели красные вычерченные буковки, слагавшиеся в расписание сеансов и отдельных, особо замечательных, по мнению автора плаката и дирекции цирка, номеров. Уродцев среди них не было, и всяческий интерес к афише Лео потерял. Впрочем, на единственном гвозде болтавшаяся на боку ближайшей телеги брошюра штукой оказалась куда более полезной и полностью сгладила впечатление. Здесь красовались маленькие рыжеватые фотокарточки всё с тем же двуглавым мальчишкой, хвостатым пареньком и какой-то девицей с по-слоновьи крупными ушными раковинами. Лео воровато огляделся по сторонам и подобрался поближе к телеге, чтобы лучше видеть текст.

Как выяснилось, смотреть там было особо не на что: прописано всё было скупо и сводилось к нескольким многообещающим лозунгам, один из которых обещал предоставить любому желающему возможность глянуть на человеке в змеиной чешуе и с жабрами вместо лёгких. Лео оставалось лишь отдать должное изобретательности чьей-то нездоровой фантазии, умудрившейся породить такое чудо. Впрочем, польза брошюры заключалась отнюдь не в призывах. Она сообщала, что уродцев показывают после представления за дополнительную, кстати, не особо скромную, плату в отдельной палатке: мол, некоторые из участников программы требуют пребывания в неких особых условиях, которые, как подозревал Лео, заключались лишь в необходимости руководства заработать лишнюю монету.

Представление в цирке недавно началось: это следовало из того, чтомальчика пытались задержать, как желающего бесплатно посмотреть номера, а укассы во время его прихода дожёвывал вход в шатёр последних посетителей,расставшихся с крохами сбережений. Около брошюры услужливо была прилепленапорванная в уголке синяя изогнутая стрелка, указывавшая направление «выставки».Лео оглядел застывшую впереди груду вагончиков и, повинуясь стрелке, двинулся кним. Ему надо было успеть найти уродцев до конца представления. Сколько онопродлится? Час? Два? Меньше или больше? А что, если этих «артистов» утащат ввыставочный шатёр раньше? В общем, чем быстрее он покончит с делом, тем лучше.И Лео пошёл по пустому двору, вздымая ногами облака пыли и думая о том, чтоесли многие из цирковых уродцев такие жалкие и забитые, как расписывала ихЛюси, будет не так сложно что-нибудь у них разузнать, следуя проверенномувременем методу кнута и пряника.