Метка Мародёров

Порт оказался большим и шумным, с множеством старых рыбацких сараев и привязанных лодок за причалом. Почти тут же начинались первые здания, массивные, с выбеленными стенами и окнами с мелким стеклом. Всюду сновали рабочие, моряки и пассажиры, только что прибывшие или только ждущие отправления своих судов. Посреди толпы вышагивали, надвинув козырьки на лоб, полицейские с повешенными на груди свистками и следили за разгрузкой судов и порядком в толпе. Шуму было – как на базарной площади в ярмарочный день, и после долгих дней плавания, когда слышно было с утра и до утра лишь плеск волн о борта судна, ворчание океана под ветром, выкрики матросов, возившихся с гремящими снастями, и глухое и резкое хлопанье парусов, он оглушал, как удар колокола. И всё же это был самый обыкновенный порт, разве только чуть более занятой и крупный, чем Белые Росы, откуда уходил корабль.

Так думал Лео, пока продирался через толпу на пирсе. Он ещё не придумал, куда ему идти теперь, а гам, несущийся со всех сторон, заглушал даже звук внутреннего голоса, и мальчик невольно отвлёкся от всего важного, что должно было бы его волновать, и сейчас просто во все глаза глядел на встречающих и провожающих, на здания складов и морского вокзала, и последние мысли вышибало из его головы. Когда Лео отправлялся на Восток, он думал, что сразу почувствует его превосходство над страной, откуда прибыл, так как Люси говорила ему, что Восток намного превышает своего заокеанского соседа по уровню развития; но пока всё вокруг брало лишь численностью, а не качеством.

И только когда мальчик вышел, наконец, на припортовую улицу, его встретило первое потрясение. Оно налетело на него и, побывав в поле видимости, тут же унеслось, вероятно, довольное произведённым эффектом.

Он испуганно отшатнулся в сторону, не успев даже сообразить, что произошло, когда мимо, громыхнув на колдобине, проскочила безлошадная карета, пыхнувшая из какой-то трубки паром. Она быстро пронеслась мимо и скрылась за поворотом, и никто, кроме тех, кто шёл по дороге и вынужден был только что отскочить в сторону, не обратил на это чудо техники внимания. А на лице Лео удивление и испуг тут же сменились восторгом, и он даже присвистнул от восхищения. Он ещё не знал, что прокатившая мимо карета называлась «автомобилем», что новинка эта постепенно приживалась, хотя со стороны критиков сыпались длинные обвинительные тирады, нелестные отзывы и крайне пессимистичные предсказания, и что многие горожане их не любили за производимые шум и пыль. Лео понимал только, что проскочивший по улице самодвижущийся экипаж стоял не на одну голову выше привычных технологий, если редкие механизмы, концентрировавшиеся в Барре на немногочисленных заводах, вообще можно было назвать таким громким словом. И это была только первая улица нового города! Наверное, Люси была права, и здесь действительно многое обстояло иначе, чем на Западе. И не прошло и двух дней, как картина мира в голове Лео действительно была вынуждена претерпеть серьёзные изменения. Можно было бы сказать, что его мир по приезду дал трещину, а вскоре окончательно рухнул, не выдержав давления обстановки страны Нового Света.

Восток был совершенно необыкновенным местом. Он не просто принадлежал другому времени; казалось, это был иной мир, неизвестный, нереальный.

Здесь всё слишком резко отличалось от того, что можно было найти на Западе, и огромное множество несоизмеримых различий просто не могло уложиться в голове. Между Западом и Востоком лежала пропасть длиной в тысячелетье. Там, за океаном, весь мир вертелся вокруг разрезанных надвое городов, где словно невидимая черта пролегала между лачугами бедняков и роскошными дворцами знати, а величайшим чудом техники была городская башня с огромным скрипучим часовым механизмом. А что Восток? Здесь страну, названную непривычным и грубым словом республика, изрезали линии железных дорог, по которым, ворча, тащили длинные составы желтоглазые поезда. По городам бежали аккуратные трамваи, покачивавшиеся на поворотах, и люди смотрели на них со скукой, почти с презрением. Презрение! Как можно испытывать такое мерзкое чувство при виде этих удивительных машин? А как эти конструкции приводятся в движение – это разве не чудо?

От Востока пахло дымом предприятий и извёсткой. С Запада несло помоями и табаком. Восток жил, развивался, бежал куда-то, всё готовясь прыгнуть высоко-высоко, выше собственной головы. Запад гнил и разлагался и всё топтался на одном месте, боясь, как бы от перемен «не вышло чего».

Говорят, в республике собирались запустить первый самолёт. Лео даже довелось повидать в местной газете первые чертежи. Там на первой полосе красовался схематический рисунок нелепой машины, похожей на картонную модель. У самолёта были сложенные из нескольких панелей крылья с кучей перекладин между ними, в стороны торчали какие-то трубки, и на носу красовался винт, приводимый в движение вручную. Он не выглядел тяжёлым; напротив, казалось, его мог разнести на клочки шальной порыв ветра. И всё же невозможно было представить, чтобы эта мудрёная конструкция оторвалась от земли. Что такое особенное можно заложить в самолёт, чтобы он оторвался от взлётной полосы, словно птица? Разве хватит на это сил хлипких, словно бы игрушечных винтов? И всё же Восток хотел покорить воздух, и самолёт был заявкой, самолёт был вызовом существующим законам. Он был чудны́м, нелепым, картонным – но он должен был встать на крыло. В это невозможно было поверить; очевидным казалось лишь то, что эксперимент потерпит крах, и всё же хотелось увидеть первое испытание самолёта собственными глазами, чтобы, когда он упадёт, криво улыбнуться и, насмешливо сощурившись, пробормотать: «Я всегда знал, что так будет. Летать человеку? Глупость! Это не могло кончиться иначе!» И самолёт пока был мечтой, в которую хотелось верить в глубине души, но над которой вслух можно было только смеяться.

Восток был серым от дымящих фабрик и заводов, он всё больше обрастал бесцветными и частыми, как грибы, домами. И всё же он был чудом, столь необъятным, непостижимым, что не хватало ни глаз, ни сердца, ни головы, чтобы разглядеть его во всех мельчайших подробностях и понять.

Он казался чьей-то чудовищный выдумкой. Или, может, одним из тех странных снов, которые очень подробны, в которых словно бы действительно переживаешь всё и совсем не понимаешь, что это только снится; но настаёт утро, и пелена ночных грёз спадает с глаз, и всё странное и таинственное уходит, и становится ясно, как всё, только что виденное, было глупо и нереально.

И всё же машины и производства были лишь сверкающей оболочкой, а под ней лежали старые города, пышность былых балов и пыль улиц, по которым когда-то в ногу шагали преданные империи войска. Этого не мог видеть в городах Востока Лео, он этого не чувствовал и не замечал, поглощённый и подавленный всем тем новым и удивительным, что скрывалось за океаном; но это видели и понимали те, кто родился в старых селениях и в глубоком детстве или молодости впитал их давящие грузом старины очертания.

И всё же это была теперь только тень, почти не заметная, скрывающаяся от света уличных фонарей, как бы стыдящаяся самоё себя, меркнущая год от года так, как рассеиваются настоящие тени в пасмурные дни. Старое отмирало и заменялось новым. И в этом изменении состояло единственное стремление Востока, который сам походил на огромный механизм, пышущий паром, в котором всё время занимали новые места и вытесняли истёршиеся шестерёнки свежие детали, непривычной формы и размера, такие же нелепые и такие же реальные, как картонный самолёт, чертёж которого разместили в газете.

И для Лео Восток предстал огромной машиной, блестящей обновлёнными деталями, и таким запомнился ему.

Совсем иначе видела заокеанскую республику и приморский городок, куда причалил привёзший Лео корабль, Люси. Она знала эти края и знала, надо сказать, куда лучше, чем ей бы того хотелось.

Друид, в котором у неё сейчас был дом, казался ей и родным и чужим одновременно. Она помнила многие дома и улицы, даже выбоины на мостовой откликались в голове смутными образами. И, в то же время, всё здесь было для Люси ново и непривычно: казались странными и чужими новоявленные названия, красовавшиеся над дверями лавок, изменённые и порой крайне циничные имена площадей и проспектов, крикливые заголовки газет и даже люди, серые, одинаковые, вечно спешащие и закрытые в себе и своих мелочных проблемах.

Когда-то, в те далёкие времена, когда она сама ещё была ребёнком, Друид был совсем другим. Да и назывался он иначе: Римнус. Красивое, звучное слово, от которого оставался терпкий привкус на губах и на которое откликалась какая-то струна в глубине души. С ним и рядом не стоит нынешний пустой топоним, ещё не прижившийся до конца и для многих совершенно чужой. Отчего он появился? Что значит? Никто этого не знал, да и никого, наверное, это не волновало. А город хотел забыть своё прошлое; хотела этого и страна, и люди хотели тоже. Поэтому всё вокруг претерпело такие метаморфозы: лишь бы ничего не было как раньше. Лишь бы не видеть всюду следы ушедшей эпохи.

Люди всегда предпочитают идти по пути наименьшего сопротивления: внести в жизнь какие-то значимые преобразования сложно, вот они и радуются этим мелким, надуманным переменам. Вроде бы ничего не делаешь, а на деле выходит, что уже и город другой, и страна не та, что прежде. И никаких глобальных потрясений. Хорошо, что и говорить!

Люси бывала в Друиде много раз. Сначала, когда-то давным-давно, с родителями, потом, повзрослев, не единожды приезжала сама – теперь уже по делам службы. Год от года в далёкой Восточной стране что-то менялось, но чувство, пробуждаемое ею в груди Люси, оставалось прежним: при виде аккуратных домиков и угрюмой серой мостовой что-то щемило в груди. Есть чувства, которые нельзя описать словами; и именно к этой категории принадлежало отношение девушки к старому городу.

Теперь ей часто казалось, что родные места какая-то чужеродная сила с хрустом вырвала из эпохи и атмосферы, которой они принадлежали, искромсала всё и выплюнула их в искорёженном виде, уродливые, грязные, неуловимо, но ощутимо изменившиеся.

Люси не хотела цепляться за прошлое, вовсе нет; просто ей почему-то досадно было от того, что наследие, копившиеся многие века, оказалось так просто втоптать в землю. И самое печальное здесь то, что раз уж новый режим недрогнувшей рукой склонил к земле бывшую столицу, гордо поднятую всегда голову былой империи, то перекроить ещё оставшиеся устои жизни ему не составит труда. Рухнет то, к чему ещё привычна память... Хорошо только, что Люси большую часть жизни провела вдали от мест, где родилась: теперь ей не было больно их терять.

Но, как бы то ни было, прогресс требует жертв, а революция пожирает своих детей. Чтобы создать новое, нужно разрушить старое. Прогресс напирал, и пыльные традиции осыпались прахом под его натиском. И вместе с внешней оболочкой потихоньку менялась городская начинка: исчезла со стен и флюгеров старинная символика, прежде распространённые и всеми любимые легенды, всегда процветающие в селениях разного статуса и размера, забывались и сходили на нет. Наследие империи покрылось трещинами и вырождалось.

И только в этом Люси была заочно согласна со своим братом: Восток выползал из трущоб вроде западных, как бабочка, претерпевшая метаморфоз, из кокона, и этот процесс нельзя было остановить. И это было удивительно.

***

И всё же, как бы ни кружили голову и не пьянили цвета, запахи и формы нового мира, в жизни преимущество всё ещё принадлежало рутине. И как бы Лео ни стремился впитать в себя непривычные свежие ощущения, невзирая на факт, что это в любом случае выходило за грани человеческих возможностей, ему пришлось вернуться к мыслям о своей будущности и, как следствие, об обеспечении существования, в особенности же – о поисках Люси.

Лео прекрасно знал, что у Люси на Востоке был дом. Он даже был уверен, что он находился в одном из портовых или ближайших к портам городов. Но здесь его торжество и кончалось: ни точного населённого пункта, ни тем более номера дома, где жила Люси, и названия улицы, где этот самый дом был расположен, мальчик не знал. То ли сестра никогда не посвящала в такие подробности брата, то ли он сам невнимательно слушал, то ли даже и знал всё когда-то, а теперь забыл, но адреса у него, как ни крути, не было, а помощь Люси была бы ему теперь ой как кстати: уж он-то прекрасно понимал, что в чужой стране долго в одиночку не прожить, особенно при настоящем положении дел.

И Лео принялся напряжённо соображать. Обмозговывал это дело он долго, благо ещё на корабле ознакомился с картой побережья, выцыганенной на время у одного из матросов за микстуру от мигрени (которая, кстати, справилась со своей задачей; правда, возможно, только потому, что вскоре после её применения означенным матросом погода переменилась и головные боли несчастного могли пройти по естественным причинам), и теперь мог обрисовать в голове картину этой части страны.

Наконец, путём многих проб и ошибок, мальчик пришёл к выводу, что Люси должна была непременно жить либо в Твинсе, либо в Друиде. Это он решил потому, что про морской путь на Восток он и подумал только из-за близости жилища Люси к месту прибытия корабля, а из Белых Рос, про которые уж точно сестра сама ему когда-то рассказывала мимоходом, суда приходили только в Твинс. Что касается Друида, непосредственно в самом городе порта не было, зато он соединялся с Твинсом короткой перемычкой железной дороги и, значит, наверняка находился в прямой связи и с припортовым городком и с самим причалом, куда могли доставлять грузы, в дальнейшем перетаскиваемые поездами. Больше городов поблизости и в зоне досягаемости не было, поэтому остальные приморские поселения Лео тут же отмёл из числа возможных «искомых».

По окончании новой серии размышлений мальчик постепенно начал утверждаться в мысли, что жила сестра даже не в Твинсе, а скорее в этом самом Друиде. Во-первых, насколько он понял, город этот был более крупным, и, значит, для занятых в торговле людей, к числу которых принадлежала и Люси, дела там было больше, причём менее пыльного, чем в самом порту, и более выгодного. Во-вторых, он не помнил, чтобы Люси часто в разговорах упоминала о море, а уж ей бы нет-нет, да и пришлось разок-другой сказать о нём, если бы она жила на его побережье. Да и, в конце концов, название Друида показалось Лео чуть более знакомым, словно эхом в голове откликнулось. Может, он и слышал его уже, и, может, именно от сестры. Хотя, конечно, последнее он мог сам себе и придумать для пущей убедительности.

Но, как бы то ни было, Лео решительно постановил, что в Друид ехать было надо.

А для этого стоило достать билет на поезд, а перед этим поменять деньги, чтобы все сбережения оказались в местной валюте. И мальчик честно постарался провернуть последнюю операцию и, хоть в пункте обмена валюты щуплый служащий с недовольно-надменной миной на лице косился на него поначалу, пока не увидел деньги, довольно подозрительно, намеченный план всё же выполнил.

С билетами дело обстояло сложнее: во-первых, оказалось, что на двое суток вперёд все места во всех поездах заняты. По этому поводу Лео даже сцепился с продавцом, пытаясь внушить ему что-то в духе того, что пару-тройку билетов тот нарочно попридержал, чтобы перед самым отправлением состава продать их подороже. Ни доказать, ни выяснить, впрочем, ничего не получилось, и мальчик, злой и с напрочь измотанными нервами, вынужден был удалиться из здания вокзала, пока дотошный кассир не призвал на помощь дежурившего неподалёку стража закона и порядка. Это столкновение ясно дало Лео понять, что ни на каком поезде он никуда не поедет, даже если в лепёшку расшибётся, убалтывая продавца в билетной кассе. Конечно, пару дней до отправления поезда со свободными местами он бы мог переждать без серьёзных потерь, но вся соль дела состояла в том, что обнаружились новые препятствия к поездке, помимо мнимого отсутствия билетов. Здесь возникала вторая причина, по которой дорога из Твинса Лео была заказана. В кассе, в числе прочего, с него потребовали какой-то документ, удостоверяющий личность, которого у мальчика, разумеется, не оказалось. Он тогда с издёвкой подумал о том, что досмотр документов прибывающих забыли провести в самом порту, но потом одумался и обрадовался этому недосмотру: иначе, пожалуй, серьёзные проблемы начались бы у него много раньше.

Как бы то ни было, после провала с билетами Лео окончательно удостоверился в том, что жить по правилам дано только избранным, а всем остальным, хоть из кожи вон лезь, выпячивая честность наружу, нет-нет, да и приходится лукавить, чтобы хоть чего-то от жизни добиться. В общем, дело сводилось к тому, что на поезде он поехал, причём без лишних материальных затрат: «зайцем». Вскочил в последний вагон, в котором перевозили какие-то коробки и прочий хлам, когда поезд, уже покинувший вокзал, сбавил ход на выезде из города, где за крутым поворотом следовал узкий мост через тёмную безымянную речку.

Друидский вокзал оказался старым деревянным зданием с высокими потолками и резьбой под самой крышей. Лео видел его, когда пробирался по мокрой траве через лес в обход станции, до которой он не доехал и спрыгнул, когда поезд только в первый раз прогудел, предупреждая о своём прибытии людей на вокзале. Рядом расползались пути: здесь к основной колее прибавлялись боковые и дополнительные.

Небо было равномерно серое, без единого просвета и претензии на солнечный свет. Деревья и трава были повсеместно мокрые: видимо, недавно прошёл дождь. На вокзале, судя по отрывочным возгласам и загадочному глухому грохоту, доносившемуся с путей и из недр деревянной станции, возились люди.

Лео подумал было о том, что за вокзалом наверняка начиналась дорога, прямо выводившая в город, но потом заметил, что за пустыми железнодорожными колеями скрывалась под сенью деревьев неприглядная, совершенно свободная дорожка, и, пожертвовав ещё минуту на размышления, решил идти по ней. Сколько мальчик мог судить, тропа шла в сторону города, как и не видимая с этой стороны вокзала главная дорога, зато она, в отличие от последней, казалась пустой и редко используемой, а, значит, обещала прогулку без посторонних глаз и ушей. «В крайнем случае, я всегда смогу вернуться тем же путём. Выйдет крюк... Но это, в конце концов, не так уж и страшно», – подумал про себя Лео, оглядевшись по сторонам, пересёк пути, и вскоре его силуэт растворился в лесу по другую сторону железной дороги.

На полпути дорожка растворилась среди деревьев, но Лео не стал сворачивать назад, а просто продолжил двигаться в том направлении, куда изначально вела тропа.

В лесу было тихо и тоже мокро, пахло прелой листвой, мхом и землёй. На деревьях появились первые жёлтые листья, и некоторые из них уже смешались в подстилке со своими прошлогодними собратьями. Мокрая листва и мох скользили под ногами, поэтому приходилось почти всё время смотреть вниз и ступать осторожно, чтобы не оскользнуться. Кругом замерли, едва заметно покачивая ветвями на ветру, влажные стволы деревьев, обросшие лишайником.

Хоть уже и в Твинсе и на вокзале было пасмурно, в лесу и вовсе царил предвечерний сумрак. Он скрадывал очертания стволов и размывал контуры кустов, сглаживал и без того бледные краски леса и путался с тенями от совсем не видного здесь блёклого солнца.

Только один раз Лео встретилось яркое пятно, выбивавшееся на сером сумрачном фоне. Мальчик заметил его чуть раньше, чем дошёл до места, где что-то краснелось, а, поравнявшись с молодой коренастой сосной, увидел, что одна из её ветвей, на пару-тройку голов выше человеческого роста, перевязана красным платком. Он хотел сначала просто пройти мимо, но раздумал и остановился под деревом, задрав голову и разглядывая находку. Он подумал о том, кто мог привязать платок на сук и для чего это было нужно делать. Может, это что-то вроде ленточки на счастье? На Западе их вешают в праздник на деревья, – в основном, конечно, девчонки, – чтобы они принесли им удачу или привели к суженому. Или, может, кто-то оставил здесь платок на память? Просто для того, чтобы когда-нибудь вернуться в эти края. На Западе так изредка поступали приезжие. Наверное, они забавлялись, оставляя всюду такие «сувениры». Да, пожалуй, платок на ветке был делом какого-нибудь шутника... И всё же сердце отчего-то тревожно дёрнулось, и в душу закралось странное и неприятное предчувствие чего-то дурного. Лео ни с того ни с сего вдруг подумал, что Аза всегда носил вот точно такой же красный галстук и что, наверное, забавно бы было, сними он находку с ветки и носи они с другом одинаковые. Он ещё немного постоял около сосны, наверное, задумавшись о чём-то, а потом вновь двинулся к городу. Платок остался висеть на ветке, потому что Лео не хотелось с ним возиться, а след от мимолётного гнетущего ощущения смутной тревоги остался. Это заставило мальчика в очередной раз с угрюмой усмешкой заметить, что нервы у него сдали и стали совсем ни к чёрту.

***

В Друиде Лео первым делом наведался в подвернувшуюся по дороге лавку парфюмера, приторговывавшего косметическими средствами, и в маленькую чахлую аптеку, одну из множества ютившихся на городских улицах. В первой он, перекинувшись парой фраз с милой молоденькой продавщицей, купил пудру и румяна, а во второй – моток дешёвого бинта. В лавке он, дружески посмеиваясь, сообщил, что решил купить подарок сестре, «обожающей такие девичьи штучки», а в аптеке просто тихо сгрёб товар с прилавка.

После этого он на некоторое время куда-то пропал, а потом обнаружился вновь в безлюдном узком переулке, бежавшем между глухими стенами двух соседних домов, где были свалены в кучу старые подгнившие ящики. Лео примостился на одном из них и кинул рядом сумку, выудил из неё сегодняшние покупки, задумчиво выпятив нижнюю губу, покачал головой и, вздохнув, принялся за дело. Он стянул с головы платок, в котором как обычно проходил весь день, и, сложив его на скорую руку, спрятал в недрах сумки. Ходить в таком виде постоянно он не мог: несмотря на то, что встречных на улице чужой вид интересовал, кажется, мало и за день никто его ни разу и не подумал остановить, выступать перед Люси обмотанным тряпками пугалом мальчик не собирался. В конце концов, им обоим будет проще ужиться с мыслью, что он просто с кем-то что-то не поделил и подрался. Люси, конечно, возмутится, но вскоре поймёт, что дело это уже прошлое и тут остаётся только смириться. Для этой цели был куплен бинт: ему отводилась роль средства, способного скрыть повреждённую кожу на щеке.

С бинтом Лео пришлось повозиться, потому что самого себя со стороны он видеть, разумеется, не мог, из-за чего дело значительно усложнялось; да и бинт был тонким и поэтому легко перекручивался и успел даже пару раз запутаться.

Когда дело всё же было сделано и бинт, наконец, смирился со своей участью и покорился, Лео отложил остатки марлевой ленты и перешёл к следующему намеченному пункту, ради которого в лавке у миловидной девушки были приобретены румяна и пудра. С ними возни предстояло ещё больше. Лео покопался в сумке и вытащил из неё небольшую округлую склянку. Мальчик поднёс её к глазам. На стеклянной поверхности показалась маленькая покорёженная копия конопатой физиономии. Лео осмотрел себя с обоих боков и принялся за румяна. Особым талантом в обращении с ними он похвастаться не мог, но всё же надеялся, что простенькая косметика поможет замести следы нездоровой бледности и желтизны кожи. Да, а в магазине ещё зубы заговаривал про подарок сестре – любительнице прекрасного!.. Впрочем, здесь можно было утешить себя тем, что это действительно был в некотором роде подарок для Люси: так хоть сможет, как говорится, без слёз посмотреть на братишку и, быть может, даже не с закрытыми глазами и не в темноте.

По окончании процедуры нанесения макияжа Лео скептически осмотрел отражение всё в той же округлой колбе – и тут же поморщился. Результат оказался несколько ярковатым, и нанесена косметика была не слишком умело. Мальчик недовольно скривил губы и отправился на поиски колонки с водой, где можно было бы смыть своё художество с лица. К счастью, далеко ходить не пришлось, и минут через пять Лео уже вновь восседал на коробке со стеклянным пузырьком в правой руке и кисточкой, вымазанной в румянах, в левой. Теперь, наученный горьким опытом, он действовал осторожнее, и всё же через некоторое время был вынужден остановиться и тут же упрямо сощурил глаза. По его непредвзятому мнению, очередная порция краски пошла насмарку. Путешествие к колонке повторилось, после чего Лео вернулся в прежнее положение.

– Вы упрямые, а я – ещё хуже, – пробормотал он, очевидно, обращаясь к румянам, чтобы хоть немного себя развлечь, и, обречённо вздохнув, вновь принялся за старое. Всеми правдами и неправдами нужно было справиться с этой дурацкой косметикой, и Лео никак не собирался перед ней пасовать. Ещё пару раз, правда, ему пришлось сбегать умыть лицо, но после очередной попытки нанести краску он нашёл результат более чем удовлетворительным и с облегчённым вздохом победителя, чуть ли не взмокнув к этому времени от усердия, поспешил убрать остатки дневных покупок в сумку.

Прелюдия была завершена, и можно было переходить к активным действиям. Как-никак, адрес Люси, увы, сам себя не разыщет и не объявит, а без него придётся прозябать на улице. Это в планы Лео совершенно не вписывалось, поскольку он справедливо полагал, что добирался через океан на Восток отнюдь не ради этого сомнительного удовольствия.