Метка Мародёров

На Севере снова темнело рано.

Сумрак сваливался на деревни не постепенно, а как-то вдруг и сразу, и тогда на небе высыпали звёзды. Они были частые, крупные и мелкие и блестели остро, как битое стекло.

Всё время дул ветер. От него скрипели деревья, натужно, протяжно, ужасно тоскливо. И, хотя осень ещё не наступила, на душе уже было промозгло и отчаянно грустно, как обычно бывает в ту пору, когда опадают последние золотые листья и место прежнего великолепия занимают дождь и грязь.

Говорили, что этот год был особенно суров – даже по мнению старожилов, переживших не одну холодную войну. Все считали, что Север стал гиблым местечком, вроде кладбища, на которое тащится каждый бродяга, которому остаётся в жизни только умереть, и каждая побитая собака, которая должна вскоре издохнуть. И, хоть сейчас здесь всё ещё было достаточно сносно и даже приятно, потому что чудодейственная сила жизни, раскрывающаяся летом во всём цвету, не могла обойти стороной и эти холодные неприветливые земли, Севера действительно сторонились.

Эпидемия, настоящий бич, неожиданно больно стеганувший по всегда благополучному, богатому народу, достигла своего расцвета. По всей стране раскинулись заброшенные и разграбленные города и сёла. Кажется, сам воздух пропитался духом страшной болезни, и теперь яд вместе с кислородом постоянно поступал в лёгкие.

Города и деревни, далёкие, разбросанные на многие мили, фактически утеряли связь друг с другом. Каждое поселение было словно бы крепостью, правда, беззащитной, не обнесённой оградой, но всё же все знали, что за окраинными домами лежали только леса, пустыри и километры покорёженных железяк рельсов, по которым больше не ходили поезда. Нельзя было знать, что происходило в ближайших городках, и почти невозможно было услышать от кого-то, как обстояли дела в столице... Или теперь надо говорить: «в бывшей столице»? Этого тоже никто не знал, потому что не было ни одного человека, который взял бы на себя роль вестника, готового доставлять послания по всей стране, в любой уголок, даже самый удалённый. Но как можно куда-то ехать, если не можешь быть уверен, что дорога не оборвётся крутым обрывом? Что на том конце не будут ждать руины или пепелище? Что долгий путь не окажется дорогой на небеса?..

Страну разрывало на части. Она разваливалась на глазах, расходилась по швам, как лоскутное одеяло, и каждый новый кусок, оторвавшись от целого, быстро усыхал, скукоживался, пока, наконец, не сосредотачивался вокруг очередной деревни или провинциального городишки. Поэтому всё труднее становилось новостям и редким странникам пробиться в удалённые поселения. Поэтому становилось всё страшнее жить на маленьких островках, затерявшихся среди лесов, и знать, что за стеной деревни тебя не ждёт никто и ничего.

***

Лео медленно продвигался через леса. Вскоре после своего ухода из деревни он вышел к старой железной дороге и пошёл вдоль колеи, чтобы не сбиться с нужного направления.

В окрестных лесах почти всегда было тихо, и Лео уже привык слышать только скрип гравия под ногами, неприятный шорох колышущейся на ветру траву и стрёкот сверчков поздними вечерами.

Путешествие на этот раз выдалось на удивление спокойным. Только один раз произошло нечто, всколыхнувшее привычный дорожный день, да и то мальчик так до конца и не понял, что же такое произошло.

Он остановился вечером, когда уже сгущались сумерки, на привал, пристроился прямо на шпалах, чтобы не забираться далеко в лес, и уже сонно клевал носом, когда вдруг ощутил вибрацию металла. Он сначала даже не понял, что бы это могло быть, но потом пришёл в себя и быстро, спеша, прижался ухом к земле. Сначала не было слышно ничего, но потом слух всё же уловил далёкий пока топот. Кто-то скакал верхом. Лео подхватил вещи и, скользя по насыпи, спустился к придорожным кустам и спрятался так, чтобы с колеи его не было видно. Он замер и принялся ждать. Он даже не знал, сколько прошло времени; ему показалось, что много, но, должно быть, это просто разыгралось от томительного ожидания воображения. Как бы то ни было, на полотне заброшенной железки вдруг показались силуэты всадников; Лео сначала услышал топот копыт о камни и доски шпал, а потом, когда они немного приблизились к месту его засады, уже смог мельком глянуть на всадников. Их оказалось, кажется, пятеро или четверо. Они, не сбавляя скорости на покорёженных рельсах и не боясь покалечить скакунов, промчались мимо и быстро скрылись из виду. За ними поднялось с сухой земли облако пыли. Лео не смог даже толком их рассмотреть: из-за кустов особенно не высунешься, всадники мчались галопом, да и сумерки скрадывали контуры и очертания. Мальчик не стал сразу покидать укрытия, но когда прошло около четверти часа, а пути оставались безмолвными и пустыми, он выпутался из ветвистого кустарника и снова вскарабкался на насыпь. Он подумал, что за первыми всадниками на расстоянии мог следовать кто-то ещё, поэтому первым делом вновь приложился ухом к земле, опустившись на колени. Ни топота, ни гула, ни дребезжания вибрирующих рельс. Только снова стрекочут в траве сверчки. Лео послушал ещё немного, затем поднялся и почти машинально отряхнул брюки от пыли. Он решил, что вряд ли вновь пересечётся с кем-то по пути по крайней мере, в ближайшее время. И действительно: так и вышло. До самого портового городка мальчику не повстречалось ни души и нельзя сказать, чтобы он об этом сожалел.

В пути, правда, таилась ещё одна трудность, носившая исключительно природный характер, которую Лео, в общем-то, предугадал и поэтому был к ней готов, – по крайней мере, морально. Стоило солнцу войти во вкус, земля оттаяла ото льда и дорога местами просела. Пути покорёжило больше прежнего, рельсы шли косо, торчали острыми углами, вздымались на пригорках. Пару раз Лео приходилось сходить с железной дороги и обходить её стороной: это случалось там, где дождь и ветер размыли землю и та сыпалась комьями, а идущие по насыпи шпалы зловеще нависали над свежими оврагами. И как только здесь когда-то шли составы, если дорогу так корёжило и мяло каждый год с приходом летнего тепла?

Дождя не было несколько дней кряду, и над насыпью часто вздымались пыльные облака. Пути и гравий выглядели серыми, безжизненными и хмурыми, и даже зелень лесов казалась припорошенной песком, как пылью.

От однообразного пейзажа уже устали глаза, а Лео всё думал, как же это странно – то, что почти всюду сошёл снег. Ему всегда казалось, что на Севере снег должен был лежать круглый год, что все здешние земли – это белые, искрящиеся на солнце долины, что здесь все города окружены могучими крепостями и что леса, пожалуй, должны состоять из одних только окоченевших елей и сосен. На Севере, конечно, действительно оказалось холодно, да и снега он уже насмотрелся и насладился им по уши, но городов-то он почти вовсе не видел. Из-за этого Лео порой охватывали неожиданные приступы необоснованного разочарования, словно ему что-то пообещали, повертели обещанным перед носом – да и забрали, не дав толком рассмотреть. И тогда ему хотелось снова съехать по насыпи и пойти через леса напрямик, не думая о направлении, куда глаза глядят, чтобы выйти из-под сени деревьев в каком-то далёком, возможно, разорённом, но непременно величественном в дань старине городу. Ему казалось странным, что вот сейчас он уйдёт по путям, пересечёт границу, сядет на корабль в порту – и не увидит уже ни крепостей, ни старинных церквушек. Словно незаконченное дело, которое всё болтается на шее.

И всё же Лео продолжал идти вдоль путей и никуда не сворачивал. На главной дороге через границу зачем-то выставили патруль, хотя сейчас это выглядело нелепо и было мероприятием совершенно бесполезным. Документов у мальчика не было, желания с ними связываться – тем более, поэтому он решил сделать крюк и покинуть Север как-нибудь леском, в стороне от основных магистралей. Так он и сделал; пришлось здорово ободрать ладони и коленки в густых зарослях и немного попотеть в болоте. Лео даже толком не понял, где заканчивалась территория бывшей Империи и начинались родные Западные земли, но вскоре он вышел к первому городку, бедному, но очень пёстрому, типично-западному и понял, что границу он перешёл.

После этого пришлось ещё немного повозиться с маршрутом, Лео припомнил путь, которым они с Равилем пробирались на его родину, выудил кое-что у местных и, не прошло и недели, уже был в Белых Росах.

Чуть больше недели Лео провёл в городе на берегу Большого Мифического залива. Он всё думал тогда, почему залив – «Большой», поскольку глобальными водными просторами он не потрясал, да и сами Белые Росы никак не могли принадлежать к числу великих и прекрасных городов.

И всё же мальчику понравился город, пожалуй, грязноватый, жаркий, с архитектурой, делящейся на «тяжёлую» и «картонную», потому что он был чем-то мил. Должно быть, Лео просто пребывал в прострации после неожиданного и резкого погружения в до боли привычную душную атмосферу воспитавшего его Запада. Но, чтобы там ни было, ностальгия, даже если она имела место быть, не помешала Лео вплотную заняться вопросами материальными, поскольку билета на корабль, увы, одними речами, даже очень цветистыми, добыть было нельзя. Мальчик первое время думал всё же попробовать где-нибудь пристроиться, пару дней скрёб посуду в придорожном трактире. В итоге рассорился в пух и прах с управляющим и гордо удалился под его брань, прихватив пару бокалов в качестве сувенира. Вообще трактиришко был маленький, грязноватый, с разношёрстной публикой, в основном из самых низов, и посуда в нём была дрянная, и даже вина самые дешёвые и тоже дрянные. Но бокалы были из хорошего стекла – это Лео различил сразу – и даже с позолотой по каёмке. Мальчик рассчитал, что их можно было продать, и на следующий же день сбыл их за неплохую, пусть и заниженную цену на рынке. Лео знал, что посуды могут хватиться, поэтому был весьма доволен, что избавился от бокалов так скоро. Хоть бы их и нашли, это уже проблемы не его, а той крикливой манерной дамочки, которая долго за них торговалась и, будь Лео чуть раздражительнее, наверняка довела бы его до бешенства своей замечательной персоной. Дама всё время блестела неестественно белыми зубами (передние у неё чуть выступали, и, когда она говорила, дамочка становилась похожа не белку) и в промежутках между торгом, который она, к слову, вела слишком грубо и неумела, не упускала возможности вставить парочку ядовитых слов о какой-то своей дальней родне.

Словом, Лео дамочка понравилась не особенно сильно, но деньги за бокалы он с неё получил и даже попробовал стащить кольцо. У неё был такой неприлично большой и кричаще яркий перстень на безымянном пальце, отдалённо напоминающий цветок, составленный из множества зелёных и прозрачных камней с красным самоцветом в центре. Лео подозревал, что камешки были фальшивыми, потому что сама дамочка походила на наряженную куклу с беличьей улыбкой, но всё же ценителей бижутерии на рынке всегда было много и перегруженное деталями колечко несомненно должно было кому-то приглядеться. К несчастью, любое дело требует практики, а карманными кражами мальчик занимался уже давно... Поэтому с кольцом он действительно только попытался. Дамочка заметила его поползновения, кажется, толком ничего не поняла, но, как и все недалёкие люди в таких случаях, пришла к убийственно верному выводу, что её собираются обокрасть, испуганно и возмущённо захлопала глазками, выставила крупные передние зубы и чуть не сорвала своими кудахтаньями всю сделку. К счастью, Лео её кое-как унял, бокалы сбыл с рук и решил в будущем не связываться с бестолковыми дамочками с яркими колечками и вообще проявлять чуть больше сноровки.

С работой как-то не заладилось, и Лео решил заняться тем, за что отчасти получил когда-то свою кличку. Сварганил какие-то составы, скрепя сердце, потратил часть вырученных денег на десяток-другой флаконов с разноцветными стекляшками – впрочем, здесь он не прогадал, флаконы достались разве что не даром, – разлил в них плоды своих трудов и решил позаниматься торговлей. Он знал, что на рыночной площади ему торговать не дадут. Там с торговцами договориться надо, чтобы те поделились местом и согласились разделить клиентов. Но с ними договориться, а, вернее, сговориться, – дело трудное, чёрт ногу сломит, король корону сложит. Словом, Лео выбрал себе местечко не на центральной площади, а на боковой улочке, зато вблизи аптеки и таверны, где всегда было людно. Кто-то нет-нет, да и заглянет. Тут уж мальчику, правда, пришлось проявить чудеса ума и сообразительности, чтобы закликать покупателей, в красках расписать товар и каким-то чудом внушить, почему эти странные разноцветные склянки стоит приобрести. После второго дня Лео оказался счастливым изобретателем эликсира от морщин, сыворотки от бородавок, «счастливого напитка» для привлечения денег и чего-то ещё весьма громкого и значительного – по крайней мере, по мнению горожан Белых Рос.

Правда, вскоре процветающий лоток пришлось прикрыть, потому что какому-то длинноносому полицейскому, сующему этот самый нос в чужие дела, показалось, что жидкость в красивой розовой склянке, видите ли, пахнет помоями и, значит, никак не может лечить от кружения головы. Лео, конечно, сам не верил, что этот состав лечит от кружения головы, но всё же он совершенно не понимал, как запах лекарства мог быть связан с оказываемым им эффектом. И всё же он сунул полицейскому какую-то другую склянку, пахнущую приятно, чтобы тот убрался восвояси с миром, но тот всё же ещё некоторое время ошивался невдалеке от юного торговца, неприязненно и подозрительно смотрел в его сторону и, наконец, сгинул под вечер. Лео полдня мысленно его костерил, мрачно наблюдая за жилистой фигурой в форменном костюме, а с наступлением сумерек собрал товар и затерялся на узких городских улочках. Большую часть флаконов с составами разного цвета и свойства он сбыл той же ночью и следующим утром, нераспроданные смеси вылил куда-то в кусты, а оставшиеся склянки сполоснул в заливе и оставил себе – на всякий случай, вдруг пригодятся. Потом, правда, он подумал ещё немного и к вечеру продал и пустые флаконы.

В целом, он остался собой доволен, на полицейского сетовать бросил, деньги пересчитал и, обнаружив, что на оплату билета их должно хватить, спрятал в сумку. Он, правда, надеялся, что звонкой монеты набрал больше, но и на сумму, добытую на деле, жаловаться не стоило, и мальчик решил поскорее делать ноги, пока здесь его не хватились и всё обстояло для него в должной степени выгодно.

Прошло ещё несколько дней, в течение которых Лео никто не видел в городе, словно он сквозь землю провалился. Но, когда на пристани вздулись потрёпанные паруса судна, отходящего на Восток и стоящего ещё в порту в ожидании поступления провизии и пассажиров, его странная, укутанная в чёрные одежды фигура замаячила на пирсе.

Порт был небольшим и далеко отбегал от города: сюда дотягивалось через перекинутый над узкой полосой воды мост лишь каменное здание с широкой округлой башней, где располагались вокзал и склады. Невдалеке рассекала солёное море длинная песчаная коса, в начале которой угадывались хлипкие деревянные рыбачьи сараи, где держали лодки и снасти. Многие из них покосились от времени, но ещё прочно держались «на плаву». Небольшая их часть торчала на мелководье на сваях.

Берега здесь были каменистыми, и очертания их резко выступали в ярком солнце. За городом толпились короткой цепью скалы, своей острой грядой прорывавшие низкие кисейные облака. Всё снижаясь, опоясывали они полукругом небольшой залив, видимо, в шутку или насмешку прозванный когда-то Большим Мифическим. Мифов здесь было, впрочем, хоть отбавляй: чего стоили одни только обещания зазывал на морские рейсы.

Корабли приходили в порт редко, часто задерживались в пути, порой сбивались с курса, иногда вовсе не выходили в плавание из-за сильного, рвущего паруса ветра или свирепствующей бури. Тогда горожане ждали нового судна, потому что должен же был корабль дойти до места назначения хоть когда-нибудь, верно? Корабли приходили разные: новые, блещущие белизной парусов и лакированными бортами; старые, как сама жизнь, кривые, едва держащиеся на ходу; огромные, величиной с каменную складскую башню; крошечные, едва ли не уступающие в размерах рыбацким судам. Корабли привозили с собой запахи далёких стран, и люди либо кривились на них, либо неимоверно приукрашивали, как и всякую почти заморскую диковинку.

Лео не посчастливилось достать билет на корабль, отплытие которого отложили аж на трое суток. Погода тогда стояла прекрасная, на чистом небе не было ни облачка, парило так, что казалось, будто дрожит над запёкшейся почвой воздух, но чёртова посудина не выходила из порта не то потому, что капитану дорогу перебежал чёрный кот, не то оттого, что лоцману привиделись далеко на горизонте жалкие обрывки туч и он испугался грозы.

Искать место на другом судне было уже поздно, и Лео пришлось застрять в Белых Росах, жарких, душных, ужасно пахнущих потом, тухлой рыбой и почему-то жасмином. У него от этого духа шла кругом голова, и нестерпимо хотелось прилечь где-нибудь в тени, за городом.

Наконец, день великого путешествия всё же наступил. Лео добрался до порта с утра, когда солнце уже давно взошло, но ещё не достигло горизонта и лишь лизало вершины ощерившихся скал, а Белые Росы были залиты его ранним розовато-рыжим светом.

На борту пришвартованного к пристани корабля виднелись размытые куски крючков и палочек, и Лео не сразу понял, что это было название судна, теперь затёршееся и совсем неразличимое. От корабля, как и от всего в порту, несло рыбой и водорослями, краска на его покатых боках облезла и крошилась, но всё же он не принадлежал ещё к числу тех жутких посудин, которые могли развалиться от одного шутливого, лёгкого удара по какой-нибудь доске на палубе.

Лео пришлось дождаться появления других пассажиров, которых оказалось на удивление мало, не более дюжины. Они, кажется, принадлежали к числу тех крепких бедняков, которые одеваются очень пёстро и просто, но никогда не ходят в драных платьях, считают себя и вид свой приличными, житьё своё – трудным, но вполне достойным, говорят всегда с какой-то странной и слишком явной светлой грустью опыта жизни и смотрят на молодёжь трагически, из-под полуприкрытых век.

В день отправления Лео почти не обращал на них внимания, и с самого утра у него почему-то ужасно мутило живот, что было очень некстати. Рыбы несвежей ему, что ли, подсунули? Или ему плохо уже от одного её тяжёлого вездесущего запаха?

Ступив, наконец, на палубу, мальчик немного успокоился, выдохнул, но сердце всё билось как-то неспешно, но неровно, словно дёргалось в груди. В нос ударил солоноватый запах морской воды, каната и всё той же несчастной рыбы, давно испустившей дух и оставленной нерадивыми рыбаками в сетях или на пристани, в лавках.

До того самого момента, когда корабль оттолкнулся от причала и тяжело стал на воду, Лео стоял на палубе, облокотившись на борт, в каком-то странном оцепенении и после никогда уже не мог припомнить, о чём он думал в те долгие минуты и почему ни разу не взглянул на суетившихся внизу, на пристани, людей. И только когда судно, покачиваясь, как гусыня, пошло прочь от Белых Рос, мальчик будто бы ожил, кинулся на корму и бросил прощальный взгляд на дорожку, разбегавшуюся за кораблём по воде, и черневшие на побережье городские домишки. Невдалеке желтело освещённое солнцем здание вокзала и складов с толстой красночерепичной башней, и бежала в море песчаная коса с рыбацкими сараями. Какой-то широкоплечий, сутулый, похожий на медведя мужик выводил на воду лодку и, оступившись на проломившейся доске, упал в лодку и чуть было не перевернул её.

Лео безучастно проводил его взглядом и отвернулся, чтобы не смотреть уже больше на город, а только вперёд, где должен был показаться когда-то далёкий неизвестный материк. Пока за носом корабля виднелись лишь снижавшиеся остовы скал, окруживших залив, а ещё дальше блестело и искрилось в свете дня море. Лео снова почувствовал, что у него кружится голова, но лишь прочнее вцепился в борт и остался стоять, глядя на открывающиеся впереди водные просторы и висящие чуть не над самым носом снасти.

Примерно через час – так думал Лео, может, всего через десять минут – подошёл какой-то человек в старой, вычищенной форме с накрахмаленным воротничком и увёл его с палубы. К тому времени пристань уже растворилась вдалеке, и теперь на месте города синела лишь невнятная тёмная полоса да чернели звериными клыками прибрежные скалы. Корабль пересёк залив, бросил позади песчаную косу и вышел в открытое море.

– Вот и всё, – подумал вдруг Лео, как это часто бывает, ещё не до конца веря в эти свои мысли, не чувствуя ещё свершения факта, не испытывая сожаления по оставленной позади тёмным пятном стране. – Никакой больше Барры, никаких катакомб под городом... Интересно, как скоро я найду Азу?