Метка Мародёров

Гигантский паровоз натужно хрипел и выплёвывал из трубы густые облака пара. За ним толпились блестевшие вычищенными окнами вагоны, из которых доносился шум пассажирских голосов, хотя самих пассажиров видно не было. А над длинной, красивой и громоздкой цепочкой состава возвышались воздушные высокие стены вокзала. Они возносились над рельсами, шпалами и вагонами и сходились так высоко над головой, что паровоз свободно мог пройти под вокзальными сводами и клубами исторгавшийся паровозом пар путался в лёгких балках, не достигая лёгких человека.

Азамат стоял на платформе и, сам не зная, зачем и почему, смотрел на возвышавшийся перед ним локомотив, уставившийся вперёд огромным жёлтым фонарём. На платформе было мало людей, но мальчику почему-то казалось, что в вагоны всё время заходили и выходили из них всё новые господа и дамы, хотя он смотрел не на них, а только на громадный могучий паровоз.

Когда Аза только приживался на Востоке, в чужой, шаткой стране, называемой Народной Республикой, Люси часто говорила ему про непривычные, страшные машины, ходящие по железным путям:

– Поезда – спутники промышленности. Там, где появляются фабрики и заводы, непременно пройдут железные дороги.

И вскоре Азамат убедился в справедливости этих слов. Здесь, в Друиде, действительно было много поездов: они толпились на вокзале, бежали по стальным рельсам и медленно тащили в соседние города тяжёлые составы. И, что более всего поразило мальчика, поезда обнаружились на Востоке в ещё одной совсем уж чудной форме. Трамваи, похожие на маленькие хрупкие копии могучих локомотивов, гуляли по городским улочкам и проспектам, и за их гладкими стёклами неизменно собиралось множество лиц, на которых не видно было восторга от этого чудесного изобретения. Аза видел, что в Друиде к могучим поездам и к лёгким трамваям привыкли и не только им не удивлялись, но, напротив, машины эти всем уже приелись, чего мальчик совсем уже не мог понять: ему-то эти технические новшества были в диковинку. Сколько недель прошло, пока он не перестал испуганно шарахаться в сторону от звенящего трамвая, катящего по рельсам!

И вот сейчас Азамат стоял на перроне и заворожено смотрел на громадный паровоз с исторгающей дым необъятной трубой. В кабине машиниста вдруг что-то зашевелилось, задёргалось, и паровоз в тот же миг издал протяжный прощальный гудок: поезд отправлялся в путь.

Медленно пришли в движение колёса и поршни, локомотив натужно захрипел, снова загудел – и, дёрнувшись, пошёл по рельсам. А Аза всё, хмурясь, глядел на него и никак не мог решить, надо ли ему ехать сейчас или лучше остаться среди провожающих на платформе.

Колёса стучали, и пар валил из могучей трубы, чтобы затеряться под высокими сводами вокзала. Состав всё набирал ход, неспешно и торжественно катя по путям вагоны. И только когда последний из них проходил уже перед самым лицом Азамата, мальчик вдруг вскинулся и побежал за поездом, словно хотел вскочить на него в последний миг перед тем, как шеренга вагонов скроется за горизонтом.

Он бежал, не успевая набрать в грудь воздуха, и кричал что-то уходящему поезду; а тот, постукивая колёсами, спешил выбраться из-под тяжёлых вокзальных стен.

Азамат, бешено колотя по воздуху руками и едва касаясь ногами земли, спешил, спешил за составом – ему почему-то очень важно было его догнать. И вот, долгожданная цель достигнута: поезд словно бы замедлился, и мальчик, вытянув вперёд руку, почти коснулся пальцами перил. Паровоз дико, протяжно и грустно заревел, а Аза... проснулся.

Поезда в последнее время часто приходили к Азамату в тяжёлых, вязких и странно живых сновидениях. Хотя он уже и привык к ним настоящим, во сне длинные составы внушали безотчётный животный страх; каждый раз, видя их, Аза понимал, что оказался в Аду. Здесь поезда жили по своим, каким-то особенным и совершенно неестественным правилам. Они то взбирались в крутые подъёмы под невероятным почти прямым углом, то проходили через извивающиеся мёртвыми петлями мосты, то виляли по кривым путям из стороны в сторону. И, что хуже всего, в этих жутких поездках они непременно тащили с собой недвижимого от страха мальчика, который судорожно цеплялся за поручни в вагонах и до обморока боялся свалиться в бездонную пропасть, из которой вновь и вновь выползали во снах поезда. Он сцеплял на выступах стен руки и вжимался в них, пока не белели от натуги костяшки пальцев, а паровоз всё тянул вагоны круто вверх, и Аза уже не мог держаться, он соскальзывал вниз, падал, падал!..

А потом он оказывался на новой станции и в новом вагоне, и кошмар начинался вновь. И просыпался после каждого такого сновидения Азамат с тяжёлой от переживаний головой и такими истрёпанными нервами, словно жуткие поезда тащили его по невероятно извивающимся путям наяву. Такой сон не успокаивал, но лишь вытягивал силы, и Аза ненавидел, всей душой ненавидел его! Но разве можно жить, не прикрывая и разу глаз за сутки?

Едва проснувшись, Азамат тотчас же вскочил и кинулся к окну, сбрасывая на ходу с себя остатки сна. Солнце, должно быть, поднялось уже высоко, но сквозь застлавшие небо тучи едва ли могли пробиться его лучи. Мальчик окинул взглядом притихший серый и блёклый город и нахмурился. Пока над Друидом светило солнце, он был красив и даже приветлив; но в пасмурную погоду город становился совершенно иным. Краска сходила со стен его домов и камня улиц, как сходит румянец со щёк безнадёжно больного; в и без того сумеречных дворах-колодцах темнело совсем, и окна зданий казались совсем пустыми и чёрными. По проспектам становилось тоскливо гулять, потому что в выцветшем городе хорошо видны были только грязь и тяжесть построек.

Поэтому-то и нахмурился Азамат, когда увидел клубящееся тучами небо и посеревшие дома через улицу. Он должен был вновь отправиться в город ради достижения всё той же старой цели: Люси опять не появлялась дома, и её длительное отсутствие настораживало и пугало мальчика. Проснувшись и приведя себя в порядок, он ещё раз обошёл комнаты в тщетной надежде обнаружить Люси спящей в своей спальне; едва ли он действительно ожидал её там найти, поэтому не особенно расстроился, когда в очередной раз убедился в том, что девушка нашла ночлег, очевидно, под другой крышей.

Перед выходом Азамат вынужден был несколько времени провозиться в гардеробной: ещё из окна он видел, как буйствовал снаружи ветер, гнувший могучие древесные стволы лип, высаженных у некоторых домов, и потому решил не уходить без тёплого пальто. Когда же проблема благополучно разрешилась, мальчик запер ключом, натужно проворачивавшимся в замке, и ступил на тёмный, как после дождя, тротуар.

На улице всё ещё ветрено и пасмурно, и того и гляди небо грозилось разразиться дождём. Азамат постарался как можно выше поднять воротник пальто, чтобы защититься от ненастья, и, щурясь от задувающего в лицо ветра, побрёл вдоль насупившихся безликих городских зданий.

Он больше не заходил на биржу, как поступил в первый раз, когда отправился на поиски Люси: там проходимцев, взявшихся невесть откуда, встречали не особо радушно. Зато Азамат, сделав небольшой круг, заглянул в давешнее кафе, в котором, впрочем, не обнаружил ни единого знакомого лица, кроме, конечно, хозяйки заведения. Её острый взгляд, кажется, выхватил фигурку мальчика ещё на улице, и во всё то время, пока Аза вертелся у прилавка, без особой цели разглядывая сладости и отнюдь не привлекательные цены, старая худощавая фигура управляющей преследовала его незримо попятам.

Куда можно бы было направиться ещё, Азамат не знал, поэтому решил просто пройтись по городу, посмотреть тут и там, послушать то и сё и, если представится случай, всё же найти Люси и поговорить с ней.

К этому времени последние слухи о взрыве на фабрике уже отгремели и, как и утверждали Янус с Люси, вокруг этого происшествия не вспыхнуло тех толков и шума, которые можно было бы ожидать. Это происшествие замялось как-то само собой и кануло в числе многих других в Лету; об этом происшествии напоминали лишь хмурые лица полицейских, всё ещё дежуривших на подходах к химическому производству.

Между тем ветер крепчал, и на нос Азамату упали первые капли дождя. Мальчик хмуро покосился на тяжёлое низкое небо и недовольно шмыгнул носом. Ему не хотелось прекращать своё предприятие, и Аза продолжал решительно шагал по улице, стараясь не обращать внимания не всё усиливавшийся дождь. Вскоре, однако, не замечать стихию сделалось совершенно невозможным: на город сплошным потоком обрушился сильнейший летний ливень. Крупные капли громко и часто застучали по мостовой. Брусчатка в одночасье намокла и влажно заблестела в свете уличных фонарей, дождевые потоки затопили стены домов и умыли от пыли черепицу.

Азамат, накинув пальто на голову и чувствуя, что ткань всё более и более пропитывается влагой, побежал по улице, оскальзываясь на лужах, собравшихся в углублениях и трещинах мостовых. Мальчик преодолел пару кварталов и остановился на углу полупустого в этот час дня перекрёстка в раздумье о том, куда направиться теперь. В первое мгновение этот вопрос действительно не вызывал у Азы ничего, кроме недоумения, но, как выяснилось, прохладный дождь обладал удивительным свойством стимулировать мыслительную активность: Азамату очень кстати пришло на ум, что совсем рядом находилась хроника, с которой познакомила его в своё время Люси. Эти «хроники» были чудеснейшими изобретениями Друида и новоявленной Республики вообще: они представляли собой подобие скромных, но очень уютных булочных, где плату брали лишь за время и за не очень большие деньги в руках посетителей оказывался широкий ассортимент возможностей скоротать свободные часы. Здесь были карты и чай, фортепиано и бильярдный стол, и, конечно, в хрониках царила прекраснейшая атмосфера для долгих бесед, поэтому они никогда не страдали недостатком посетителей.

У Азамата оставалось немного денег, и – как хорошо! – он смог осилить входную плату. В заведении с удивительно подходящим к нему названием «Золотая шкатулка» было тепло и сухо. Дождь и серость вымокшего города остались снаружи; в хронике же было светло, играла приятная музыка, в приглушённом свете ламп переливался золотом и серебром декор, и за столами и меж них ходили, сидели и разговаривали друг с другом люди.

Азамат пробрался через толпу и пристроился на невысоком стуле у окна. Стоит заметить, что к входу в «Золотую шкатулку» вели ступени, поскольку двери и крыльцо лежали ниже мостовой; окна же хроники шли с брусчаткой вровень, поэтому Аза через залитое дождём стекло видел прежде всего ноги проходивших мимо людей, колёса повозок и копыта лошадей и лишь после мог разглядеть что-либо иное.

Он взял с общего стола чашку, наполнил её только заваренным чаем и, вернувшись к облюбованному местечку у окна, скинул мокрое и потяжелевшее пальто. Азамат продрог и простужено шмыгал носом, поэтому ему как никогда прежде хотелось замереть в тёплом углу, чтобы просохнуть, и выпить, обжигаясь, горячего чая, чтобы согреться.

Мальчик пришёл в себя только после двух чашек свежего травяного напитка, прогнавшего хворь и усталость, и, как только это произошло, принялся, в силу своего обычного увлечения, рассматривать гостей хроники. Как и всюду в Друиде, в хронике подобрались люди разных сословий и возрастов, столь различные в своих положениях, что подчас видеть их в одном помещении было до крайности странно. И, тем не менее, все они были здесь: ученики гимназий, рабочие, стенографистки и биржевые служащие. Они сидели за соседними столами и не только не удивлялись присутствию друг друга, но совершенно не стеснялись им и порой даже перекидывались друг с другом несколькими невинными фразами.

Вдоволь удовлетворив свой интерес, Азамат уделил особенное внимание небольшой группе, окруживший бильярдный стол совсем недалеко от него. Они, как и все, хохотали и время от времени разбивали расставленные на столе шары. Несколько человек стояли к мальчику спиной, других же закрывали от него посетители хроники, кружившиеся между столиков. Впрочем, ему не составляло труда разглядеть одежду и даже лица нескольких человек из небольшой «бильярдной» группы, казавшиеся, к слову, довольно заурядными.

Заинтересовали же эти господа Азу тем, что в их костюмах мелькали оттенки зелёного, который напоминал мальчику исключительно о движении анархистов, избравших этот цвет своей эмблемой. Конечно, он и представить себе не мог, чтобы те, кто скрывался и строил заговоры в подпольях, могли очутиться в столь людном месте, и, разумеется, он прекрасно понимал, что ужасные преступление не могли зреть в милых уютных хрониках, но ему всё же очень любопытно было послушать этих странных оживлённых людей, не прятавшихся, но не привлекавших в себе внимания. Мальчик неторопливо и со всей возможной осторожностью подвинулся к бильярдному столу. Он прикрыл глаза и привалился к стене, всеми силами стараясь изобразить уставшего путника, прикорнувшего в тёплом гнёздышке. Кроме того, в таком положении слушать было очень даже удобно: ничто не отклевало и не мелькало перед глазами; впрочем, Аза не мог удержаться от соблазна приподнимать по временам веки и украдкой поглядывать в сторону приглянувшихся ему посетителей кафе.

С их голосами мешались шум музыки и гул чужих бесед, но Азамат наловчился так, что мог слушать интересовавший его разговор без особых затруднений.

Он слышал, как незнакомые ему люди о говорили о таком знакомом Марнике, отгремевшем несколько месяцев назад, торговых портах, погоде и немного – он разобрал это совершенно отчётливо – о произошедшем на химическом предприятии взрыве. Они вели разговор оживлённо и жадно перебирали темы, перебивали друг друга, вставляли какие-то фразы и шутили – словом, вели себя именно так, как и положено друзьям, собравшимся в приятной компании ненастным днём.

И всё же Азе чудилось что-то неуловимо подозрительное в их речах. Не то чудным был тон, не то как-то странно расставлялись в речи акценты и ударения, но мальчик чувствовал, что с этими людьми было что-то не так, сколь бы заурядны и обычны они ни были. Он всё тщательнее и тщательнее вслушивался и вглядывался в компанию, окружившую бильярдный стол, и всё больше хмурился по мере их разговора. Ему не особо нравилось то, что он слышал, но мальчик не думал бросать свою затею; напротив, он всё больше увлекался начатым делом.

В какой-то момент он слишком сильно наклонился в сторону группки, покачнулся и, чуть не упав, схватился за громоздившуюся у стены стойку с книгами.

Покраснев как рак, Азамат пробормотал неизвестно к кому обращённые извинения, выпрямился и, обратившись в позорное бегство, быстро переполз к своему старому месту у окна. Кровь бешено стучала у него в висках, и причина этого крылась не только в стыде за неловкий в обществе поступок: падая, взгляд Азы совершенно случайно упал на лица игравших в бильярд людей, которые снизу, с самого пола, были видны лучше всего. И одно из этих лиц принадлежало вдруг оказавшемуся знакомым человеку, которого он и не чаял встретить в небольшой хронике на боковой улочке, да ещё и в такой непогожий день. Точёное, словно бы мраморное лицо, без всякого сомнения, могло принадлежать только Янусу, с которым Азамата впервые свела судьба пару недель назад.

***

Азамат нёсся по улице, буквально не слыша и не видя ничего вокруг; по поднятому над головой вместо зонта пальто стучал дождь, из-под подошв ботинок на каждом шагу вылетали брызги, но мальчик и этого не замечал.

Он думал о том, чему довелось ему стать свидетелем в хронике, и мысли лихорадочно метались в его голове. На ум приходили всё новые фразы и жесты, и слова складывались в цельную картину, становившуюся всё ужаснее и отвратительнее с каждой секундой. Мальчик припоминал услышанное, выуживал из памяти упоминания о бунтах и каком-то страшном и неведомом акте, который должен был свершиться на следующей неделе. Картина очередной кошмарной провокации, походящей на прежнее несчастье на городской фабрике, вырисовывалась в воспалённом воображении Азамата, и он всё ускорял и ускорял шаг, торопясь принести кому-нибудь ужасные вести.

По пути он чуть не врезался в нескольких человек, едва не попал под ослеплённый потоками дождя трамвай, и вырвался из круговерти захвативших его идей, лишь ступив на домашнюю улицу. Мальчик разглядел сквозь пелену ливневого потока чей-то силуэт, направляющийся к родной двери, и с новыми силами кинулся вперёд, вздымая потоки брызг.

Он нагнал Люси у самого домашнего крыльца и с жадностью голодающего кинулся на неё. Девушка поражённо и непонимающе хмурилась на его неразборчивые торопливые речи и, наконец, высвободившись из его рук, отыскала в складках платья ключ и отперла дверь. Она ясно дала Азамату понять, что не собирается его слушать, пока оба не приведут себя в порядок, то есть переоденутся, успокоятся и устроятся в доме, как подобает приличным людям. Аза же суетился, торопился, путался, всё пытался что-то сказать и не унялся, пока не раздался щелчок задвижки за спиной безнадёжно покачивающей головой девушки.

Мальчик, впрочем, не сдавался: он немного подождал у двери, нервно ёрзая в предвкушении предстоящего разговора, но, через несколько минут поняв, что Люси вряд ли объявится в ближайшее время, вынужден был тоже удалиться в комнату. А вскоре из небольшой ванной раздался шум текущей из крана горячей воды.

– Ну, с чего, с чего ты так решил? – в энный раз повторяла Люси, недоверчиво покачивая головой, пока Азамат зло скрипел зубами. Разговор, в его понимании, совсем не клеился: Люси совершенно не верила. Не верила ему! Она не воспринимала всерьёз ни единого его слова, ни единого предположения и заверения! И, что хуже всего, она его осуждала! Конечно, подслушивать и подглядывать – совсем не в правилах высшего общества, и не важно, что, если бы не он, Азамат, заговор (в чём он более не сомневался ни на секунду) мог созреть в тайне и окрепнуть. А теперь можно было его предотвратить!

– Мы должны донести это до сведения полиции! – восклицал он, энергично потряхивая кулаком и бешено блестя глазами.

– Мой милый друг, но как же ты расскажешь в полиции об этом происшествии, даже если бы всё обстояло так, как ты утверждаешь? – вскидывала брови Люси. – Скажешь, что подслушал частный разговор? Или что ненароком разобрал несколько фраз и без малейших затруднений воссоздал идеи и слова незнакомых людей?

– Правда важнее формулировок! – фыркал Азамат, ерошась, как потревоженная птица. – Вдобавок, я знаю одного человека из тех, что видел!

– И, как ты утверждаешь, это Янус, которого ты и видеть не мог больше двух раз в жизни...

– Я знаю, что говорю! – вновь храбрился Аза, и разговор начинался сначала.

Мальчик совершенно не представлял, как истина, столь очевидная для него, могла быть закрыта для кого-то другого.

Он ведь чувствовал и всем существом своим понимал, что говорит правду, не приукрашивая ни единого поступка и фразы! Так почему глуха к уверенности, звучащей в его голосе, собеседница? Как может она не чувствовать того, что он и не думает лгать и прибегать к каким-то ухищрениям? Как может она не желать донести до сведения полиции сведения, которые, возможно, помогут предотвратить очередной теракт?

– Ты думаешь, что они из числа «зелёных» лишь потому, что некая дама надела зелёную ленту, а на джентльмене был зелёный камзол? – усмехалась Люси. – Боюсь, так тебе придётся записать в анархисты добрую половину городского населения, включая меня, – добавляла девушка, откидывая прикрывавшую ухо с изящной изумрудной серьгой прядь упругих тёмных волос.

– Я сужу по речи, а не по внешности! – горячился Азамат и для пущей убедительности ударял ладонью по столу. – Разве не очевидно, что эти люди затевают какую-то гадость? Они говорили про взрыв на химзаводе так, словно сами были к нему причастны! Они сказали, что это снова произойдёт на будущей неделе!

– Быть может, они говорили про поход в кафе или поездку в соседний город? – пожимала плечами Люси в ответ. – Те, кто слышал о взрыве, не могут не вспоминать о нём; поверь мне, это был действительно чёрный день в истории нашего города.

– Если мы ничего не предпримем, скоро на истории вашего города появится ещё одно чёрное пятно! – язвительно отзывался Азамат и вновь дулся, точь-в-точь как обиженный малыш, у которого отобрали любимую игрушку.

Так, должно быть, могло продолжаться очень долго, поскольку у разгорячившегося Азы в запасе был огромный запас равно стоящих и бесполезных аргументов, а пробуждённой энергии хватило бы, чтобы обеспечить ему не менее пары-тройки суток бодрости. Поэтому Люси пришлось самой предпринять решительные меры, чтобы охладить пыл мальчика. Она поднялась и жестом заставила его замолчать, после чего твёрдым и решительным голосом заявила:

– Азамат, я прошу тебя закончить эту дискуссию, поскольку ею мы ничего не достигнем. И ещё, – Люси вновь подняла руку, видя, что Аза уже открыл рот, намереваясь ей что-то возразить. – Изволь выслушать, не перебивая. Я запрещаю тебе обращаться в полицию. И если я узнаю, что ты ослушался меня, я буду вынуждена лично отозвать твоё заявление и предпринять против тебя соответствующие меры. Твои мысли не достаточно основательны, и доводы не настолько логичны, чтобы принимать их всерьёз. Любой мало-мальски образованный человек найдёт, что возразить тебе, и, возможно, он будет прав. Ты слишком поспешен в своих выводах и суждениях, и поэтому я советую тебе не предпринимать ничего на горячую голову, но посидеть и вновь самому всё про себя проговорить и обдумать. Ты сам поймёшь, сколь несовершенна твоя теория... И, повторюсь ещё раз, не ходи в полицию и даже не думай говорить кому бы то ни было о том, что услышал. Это возымеет лишь обратный эффект и, чего доброго, ты сам привлечёшь к себе подозрение. Или, хуже того, по твоей вине беспокойство будет причинено невинным людям. Поэтому обдумай всё вновь... и забудь. То, что слышал, и то, что, возможно, только хотел бы услышать. Я знаю, что юность любит героизм и не чужда пылким порывам; я сама ещё молода. И именно поэтому я не могу позволить тебе поступить опрометчиво... Для твоего же блага, то, о чём ты рассказал мне сейчас, не должен узнать никто, кроме нас с тобой.

Азамат в неверии упёр в неё пожирающий взгляд и криво усмехнулся:

– Нет... Нет! Ты не можешь так думать. Не можешь... Утаивать это – преступление! Я не могу молчать!

Но Люси подошла к нему и сжала, успокаивая, запястье:

– Это пройдёт. Иди спать. Успокойся. Не нужно никуда ходить, – и девушка, не отпуская руки взбудораженного мальчика, отвела его в спальню. Дождавшись, пока он устроится в постели, Люси сама выключила свет и заперла на ключ дверь – чтобы Аза, упаси Господь, не побежал со своими путаными пылкими речами в ближайшую полицейскую контору, где сонные и злые от скуки стражи порядка могли принять его историю слишком близко к сердцу.

***

Посреди ночи на улице Народного Единства скрипнула несмазанная оконная рама, и в бледных лучах привинченных на столбах фонарей выскользнула на мостовую и мелькнула вдоль стен зданий размытая чёрная тень.

Дождь закончился, и лишь временами падали на мостовую застрявшие на крышах капли и, шипя, разбивались о камень. Было темно и очень тихо, как и всегда бывало в Друиде по ночам: все знали, что в тёмное время суток выбирались из своих контор патрули.

Тень, видимо, памятуя об этом, двигалась совершенно бесшумно и вдоль самых домов, там, где свет фонарей мог пасть на неё всего только на мгновение; вскоре же она и вовсе растворилась в тёмном переулке.

А через полчаса заспанный и скучающий дежурный местного отделения полиции уже выслушивал путаные речи растрёпанного мальчика с залёгшими под глазами синими кругами. Посетитель, кажется, очень спешил и всё твердил что-то про «зелёных», взрыв и помощь. Дежурный слушал его без особого увлечения, лениво подпирал голову рукой и то и дело зевал.

– Нет, парень, мы этим не занимаемся. Здесь проверка нужна, э-эх, – вздыхал он, прерывая рассказ мальчика.

– Да ведь я сам слышал всё, я засвидетельствовать могу! – упирался ночной посетитель, не желая замечать, сколь явным образом от него желали отделаться в участке. Помимо попавшего под удар дежурного, здесь было ещё несколько полицейских. Один привалился к стене у казавшихся пустыми камер, ещё двое дремали за письменным столом, сидя чуть не в обнимку друг с другом. Правда, один из стражей закона всё же бодрствовал: молоденький сухощавый полицейский с рыжими топорщившимися в стороны усами с интересом наблюдал за вовлечённым в беседу дежурным, и лицо его выражало полнейшее удовольствие. Его всегда увлекали малейшие происшествия, происходившие в городе, должно быть, в силу того, что ещё не остыл юношеский пыл, тянувший его всерьёз относиться даже к работе, которую мало кто любил. Кроме того, он всего достигал своими трудами, и, наверное, именно поэтому ему доставляло особое удовольствие потворствовать протеже, младшим себя, и сегодня он решил избрать юного посетителя таким счастливчиком.

– Эдди, не груби молодому человеку, – решился встрять в беседу усатый полицейский, когда его товарищ принялся зло шипеть на мальчишку, обвиняя его в том, что тот якобы возмущал своими нелепыми выдумками общественное спокойствие. Как показалось бодрому молодому человеку, сейчас подвернулся самый что ни на есть удачный момент вступиться за парнишку. – Он ведь принёс нам важные новости верно? Что Вам нужно, мой юной друг? – пожалуй, излишне вежливо спросил он, будто и не слышал весь разговор с самого его начала.

– Я слышал сегодня, как заговорщики говорили о провокации, которая должна состояться на будущей неделе, – повторил ночной посетитель, видимо, довольный тем, что хоть кто-то, наконец, уделил его сообщению должное внимание. – Мне довелось стать свидетелем их разговора, и я готов указать место, где он состоялся, и, возможно, даже некоторых участвовавших в нём лиц.

– Я тоже много чего указать могу, особенно спьяну да навеселе, - откликнулся дежурный и вновь широко зевнул. – Я, вон, третьего дня самим покойным императором под ручку гулял, а на прошлой неделе так и вовсе с главой «зелёных» чаю испил, – продолжил он и расхохотался глухим, лающим смехом.

– Быть может, рассказать о твоих похождениях боссу? – насмешливо отозвался обладатель рыжих усов и, довольный презрительно скривившимся лицом собеседника, вновь обратился к мальчику.

– Мы, бесспорно, уделим Вашему заявлению внимание, но... – он ненадолго замолчал, смакуя оказавшуюся в руках власть над просителем и желая произвести на него как можно более сильный эффект. – Видите ли, наше отделение носит лишь местное значение, поэтому, как и заметил мой коллега, мы не занимаемся крупными делами. Все сведения о «зелёных» проходят через Центральное Управление, и мы не в силах изменить этот порядок.

– Но Вы... Вы мне верите? – с надеждой спросил мальчик, и полицейский удовлетворённо хмыкнул себе в усы. Наконец-то не он вынужден был стоять перед кем-то в ожидании решения своей участи, а, напротив, кто-то видел в нём одном своё спасение!

– Конечно, верим, – ответил полицейский. – Так же, как верим мы словам любого достойного гражданина.

Дежурный тут же захохотал вновь, так же глухо и сипло, как прежде. Товарищ бросил на него едва уловимый насмешливый взгляд и вернулся к куда более интересовавшему его разговору.

– Я дам Вам один совет, молодой человек, – полицейский внимательно посмотрел на мальчика и, увидев, что тот уже замер в ожидании его слов, продолжил, медленно и торжественно, словом, именно так, как и полагается говорить важному человеку, от которого многое зависит. – Мы не сможем организовать расследование, но, как я и говорил, его может объявить Центральное управление. Оно находится в Твинсе. Вы бывали в этом городе?

Мальчик покачал головой, и полицейский, всё более воодушевляясь, продолжил.

– Туда легко и быстро можно добраться на поезде. Это, знаете ли, город-спутник Друида. Составы ходят туда почти круглосуточно, так что Вы не задержитесь в пути. Твинс лежит к северу от нас, – молодой полицейский махнул рукой куда-то себе за спину и, поморщившись, укоризненно глянул на дежурного, который, слушай его, время от времени взрывался приступами своего странного глухого смеха. – Если Вы торопитесь, молодой человек, я бы советовал Вам сейчас же отправиться на вокзал и ждать времени, пока подойдёт следующий по расписанию поезд. Здание Управления находится в Твинсе неподалёку от железной дороги. Знаете, прекрасное такое сооружение, высокое, окружённое колоннадой... Уверен, Вы найдёте его без затруднений. Скажите, что Вы от Эдварда и Тома, и Вас пропустят.

Дежурный зашёлся новым приступом лающего смеха, и его напарник, будто бы ненароком, хорошенько ударил его по спине; тот зашёлся таким же глухим кашлем.

– Вы действительно уверены, что меня там примут? – на лице мальчика изобразилось сомнение. Усатому полицейскому это недоверие совсем не понравилось, но он приветливо улыбнулся и положил руку юному посетителю на плечо:

– О, не сомневайтесь, – заверил он мальчика. – Только помните: Вы от Тома и Эдда.

– Спасибо, спасибо Вам огромное! – восхищённо, как того и хотелось полицейскому, пробормотал паренёк и, порывисто пожав ему руку, пулей вылетел из полицейской конторы.

– Что, радуешься шансу выставить себя большой шишкой? – язвительно спросил дежурный, как только дверь захлопнулась за ночным посетителем. – Вы посмотрите на него, красуется перед пареньком да знай болтает!.. Натурально, павлин.

– Ну, я-то хоть болтать умею, а не только переливать пиво из одного бочонка в другой, – откликнулся Том, намекая на округлившееся от регулярного посещения таверн и пивных брюхо своего коллеги. Деловито покручивая ус, он оглядел контору и в очередной раз удостоверился в том, что остальные их товарищи безмятежно спали.

– Дорвёшься ты, Томми, ой, дорвёшься, – выплюнул дежурный и, поднявшись из-за стола, побрёл к ютившемуся в углу чайнику с остывшей мутной водой. Он терпеть не мог своего сослуживца, но ещё меньше, чем видеть его рожу, хотел связываться с таким восторженным пройдохой.

***

Азамат бежал к железнодорожной станции через лес, чтобы не привлекать к себе в городе излишнего внимания. Был темно, и он то и дело налетал на стволы деревьев и колючие ветви кустов, иногда едва не падал, запинаясь о корни – но продолжал бежать. Он знал, что до станции оставалось не так много, и уже воображал, как постучится в двери Центрального Управление. Там должны будут проверить принесённые им сведения! Там никто не станет винить его в глупых выдумках! Как же удачно, что ему попался в конторе этот оживлённый молодой полицай, с жадностью бросившийся на приплывшее в руки дело!

Аза придушенно вскрикнул, когда ветвь очередного дерева, едва различимого в ночном сумраке, полоснула его по щеке. Мальчик прикоснулся к царапине и понял, что она немного кровила. Впрочем, он тут же забыл о ней и снова пустился в путь: подумаешь, крошечный порез! Разве может он остановить его на пути к брезжащей впереди цели?

Он снова думал о Центральном Управлении, и о местной конторе, и о том, когда будет докладывать о случившемся. Его воображение живо вырисовывало лица и разговоры, поступки и слова, и захватывало его всё больше и сильнее. Хоть Азамат и бежал по лесу, он уже был не здесь, не в Друиде; он стоял в окружении полицейских и говорил с ними о готовящейся провокации. Он был словно в лихорадке и бреду и не видел уже, где была правда, а где – лишь его вымысел. Он был охвачен своими идеями, неожиданно ярко и резко заполнившими сознание.

И лишь одно не вязалось с общей идеальной картиной: где-то по краю сознания Азамата, словно в одном из кошмарных снов, бежали поезда. Могучие паровозы гудели и шутя разносили высокие стены, возведённые одной-единственной навязчивой идеей о заговоре «зелёных». Поезда фыркали, ползли и пихались в голове, и их совершенно не волновали планы мальчика и его мечты. Аза даже не понимал, откуда взялись эти странные неестественные поезда. Они просто были.

И ещё один поезд, настоящий и очень нужный Азе, должен был ждать его на путях у вокзала, и мальчик, как мог, спешил к нему, продираясь через чащу и путаясь в кустах. А в голове его стремительно рождались и гибли, как галактики, мысли о «зелёных», Центральном Управлении и важных сведениях, которые нёс он сам.

В лесу тогда было тихо, и только совы перекрикивались временами в вознесённых к небесам вершинах деревьев, но Азамат не слышал тишины, зато отчётливо разбирал собственное дыхание и, как ему казалось, далёкий скрип колёс о рельсы.

За всё время длинного пути мальчик лишь пару раз останавливался на пару секунд, чтобы перевести дыхание. Так сделал он и теперь: сперва перешёл на шаг, а затем и вовсе замер, упершись руками в колени и глубоко вдыхая прохладный ночной воздух. После дневного дождя в лесу было ещё сыро, и воздух пропитался влагой и запахом старой листвы, год от года всё новыми слоями покрывавшей землю. Азамат прислушался и улыбнулся, услышав, как тихо шуршали листьями деревья на ветру. Он так давно не любовался природой! Но сейчас было темно и грязно, и он едва ли мог насладиться её красотой. Мальчик вновь набрал в грудь свежий влажный воздух, приготовляясь, и через мгновение вновь сорвался с места. Глаза его привыкли в темноте, и бежать теперь стало много легче.

Он не знал, какое расстояние ему осталось преодолеть, но предполагал, что вокзал должен был показать не более чем через десять минут.

Его ботинки намокли, и он иногда оскальзывался на влажной листве и сыром мху. Царапина на щеке саднила и немного чесалась. Надо будет по возвращении хорошенько умыться и найти в аптечке антисептик. Чудеснейшее изобретение человечества, без которого Азамат теперь почти не представлял свою жизнь, хотя не так давно, живя на Западе, не мог вообразить себе его существование.

В воздухе пронеслась пчела. Азамат всегда терпеть не мог этих надоедливых насекомых и вечно отмахивался от них, из-за чего пару раз оказывался ужаленным и вынужден был некоторое время ходить с раздувшейся от укуса рукой; но теперь он так спешил и так увлечён был своими мыслями, что не обратил на пчелу и малейшего внимания. А не прошло и секунды, как из его груди вырвался и тут же оборвался удивлённый сдавленный вскрик. Мальчик оступился, будто вдруг запутался в собственных ногах, и тяжело повалился на землю. Он должен был собраться, встать и кинуться со всех ног к станции – скоро, должно быть в Твинс отправится поезд. Но он не шевелился и всё лежал, уткнувшись в сырые листья лицом.

Всё вокруг замерло, не слышно было пчелы, и Азамат замер тоже. А через какое-то время листва с той стороны, откуда он прибежал, тихо зашуршала под чьими-то шагами.

Человек в плаще, мокром от ночной влаги, быстро подошёл к неподвижному Азамату и опустился рядом с ним на колени. Он вытянул руку, сняв предварительно с неё кожаную перчатку, и осторожно прижал кончики пальцев к шее мальчика. Проведя в таком положении несколько секунд, человек отнял руку и, вновь нацепив перчатку, поднялся и окинул окрестности стремительным взглядом. В лесу не было ни души, но где-то вдалеке одиноко и грустно прогудел и затих паровоз.

Тогда человек небрежно перекинул несколько листьев носком сапога, как бы прикрывая ими обнажённую землю, и обошёл всё ещё не шевелившегося мальчика. Завершив этот ритуал, он вновь наклонился над Азой – теперь, правда, у самой его головы. Человек осторожно, будто не желая потревожить мальчика, повернул его шею вбок и аккуратно опустил веки на широко распахнутые замершие глаза.

Затем он отряхнул руки, словно желая смахнуть налипшую грязь, и, поднявшись, вновь безмолвно и как-то странно серьёзно упёр взгляд в черневшие впереди деревья. На ночной лес опускался голубоватый утренний туман. Где-то высоко в кронах деревьев звонко запели и, осёкшись, умолкли не видимые глазу пичужки. Через несколько часов над миром взойдёт солнце.

Человек легко развернулся и неторопливо побрёл всторону городского вокзала. За его спиной, словно заснув, лежал, растянувшисьна груди, мальчик, окружённый ворохом влажной прошлогодней листвы.