Метка Мародёров

После стольких дней отсутствия хозяйки лавка осталась точь-в-точь такой, как была прежде, и на Вангу пыль, скопившаяся на полках, цветные склянки, заполнившие стены, когда-то казавшиеся забавными талисманы – всё это навевало какую-то необъяснимую тяжёлую тоску. Даже от весёлых болотных огоньков, бившихся за разноцветными стёклышками бутылок, веяло унынием... и всё той же тоской.

Ванга медленно прошла вдоль полок, бережно провела по их запылившейся поверхности пальцами – и отдёрнула руку. Она в какой-то странной, на сон похожей задумчивости вгляделась в крошечные пылинки, замершие на ладони, и всё никак не могла оторваться от них.

Глядя на крошечные частицы, покоящиеся на коже, Ванга вдруг ясно представила себя на площади в тот страшный день, когда её вели на казнь. Ах, ведь и она была такой же маленькой и ничтожной, как и эти песчинки! Взмахни рукой – и вот, ничего уж и нет. Совсем ничего. Пусто. Глупо...

Ванга медленно отряхнула руки и неспешно, плавно, скользя словно бы в неверных лучах света, протиснувшихся сквозь щели толстых штор, подошла к старому креслу и легко коснулась его кончиками пальцев. Кресло-качалка, уютное, успокаивающее, но настолько древнее, что, казалось, оно могло рассыпаться прахом, если его нечаянно побеспокоить, – заскрипело и медленно перевалилось вперёд. Это простое движение тряхнуло подушку, она упала на пол и подняла с ковра новое облако пыли. Ванга закашлялась и вернула подушку на место.

Это был такой обычный, привычный ритуал, что Ванга невольно почувствовала нереальность происходящего: вот так же точно качалось это кресло и спадала на пол подушка и месяц назад, и полгода, и год...

Сколько всего произошло с тех пор, сколько всего видел город – тот самый, что зажал её лавку со всех сторон и с придыханием заглядывал в окно. Сколько потрясений пережила она сама!.. А это кресло и подушка – они были всё те же, всё то же, как прежде, как всегда!

Мелочи вечно остаются неизменными, и в этом их загадка, и в этом их пугающая даже особенность.

Глобальное, масштабное изменяется медленно, тягуче, как смола, натужно, словно нехотя. Мелкое же слишком ничтожно для великой машины времени: она не щадит их, но просто пропускает через свой изощрённый гигантский механизм, не вредя. Так дотрагиваемся мы до пылинок и лишь смахиваем их, не в силах уничтожить.

И именно поэтому великое рождается из малого, неизменного. Вечного.

Ванга отрешённо посмотрела на кресло. В странном контрасте между тем, как изменилась она сама (а девушке казалось, что с тех пор, как она в последний раз держала в руках старые гадальные карты, прошли многие годы жизни), и тем, в каком идеальном порядке и точности деталей сохранилась лавка и запылённые товары на полках, было что-то ужасающее. Возможно, великое, быть может, даже прекрасное, – и всё же мурашки бежали у неё по спине от мысли лишь об одной только возможности такого диссонанса.

Ванга нахмурилась, хотя её рот кривился в улыбке; она и сама уже не понимала и не замечала, что с ней происходило. Ей хотелось думать обо всём и сразу, но каждое воспоминание и мысль о будущем казались ей столь тяжкой ношей, что её хрупкие плечи не выдерживали веса опухавшей от них головы – и девушка бросала недоконченными свои размышления, чтобы не томить и не мучить себя. Ванга подняла руку к ужасно, как ей чудилось, искривившемуся лицу, но тут же медленно отвела ладонь и неверяще поглядела на собственные тонкие пальцы, замершие перед самыми глазами. Они были мокры от слёз, совершенно незаметно для девушки стекавших по щекам и, судя по всему, живших своей, отдельной жизнью. Она неуклюже попыталась стереть их с лица, но достигла лишь противоположного эффекта: слёзы полились сплошным потоком и, не сдерживаемые, закапали на пол и платье.

–Теперь ещё и убираться на-а-адо! – промычала Ванга и зарыдала с новой силой. Плач её не утихал, пока девушка не начала задыхаться от собственных всхлипов. Как ни странно, когда слёзы окончательно высохли и в напоминание о них остались лишь покрасневшие влажные глаза, девушка поняла, что чувствует себя намного лучше. Дышать словно бы стало легче, и не осталось в груди ни злобы, не раздраженья, ни странной пустоты, захватившей её в своё время на эшафоте.

Правда, Ванга с четверть часа ещё посидела в кресле-качалке, в которое опустилась, видимо, бессознательно, по привычке, всхлипывая по временам и обиженно поджимая губы. Но это было совершенно не важно; напротив, стоило всему, что зрело в ней долгое время, выйти с вздохами и плачем наружу, в голове Ванги вновь вспыхнули прозаичные, но очень своевременные мысли.

Во-первых, её магазин пустовал давно, да и о самой девушке наверняка ходило теперь немало нелестных слухов, поэтому на новых покупателей рассчитывать не приходилось. Во-вторых, сбережений тоже совсем не осталось, а последние добытые деньги конфисковали вместе с теми, что были всенародно объявлены фальшивыми. Словом, на финансовом фронте дела были совсем плохи. Вот Ванге и пришлось волей-неволей задуматься о том, как разрешить нависший над ней очередной страшный вопрос.

***

В доме у Варфоломея были гости. Ванга натянуто им улыбалась, кивала в знак приветствия, хотя прежде почти никого из них не знала лично, и всё время глазами старалась следить за хозяином мероприятия, который, кажется, и сам не стремился спрятаться.

Он вёл себя с Вангой в точности так, как вёл себя обычно в её обществе: мило лепетал что-то про казни, глупо и совершенно безвкусно шутил и всеми силами пытался обратить на себя внимание так, чтобы со стороны казалось, будто это его надоедливые восторженные преследователи не могут оставить в покое ни на мгновение. Впрочем, особого успеха на этом поприще ему, должно быть, ещё ни разу не удавалось достичь; Ванга же всегда открыто пренебрегала его компанией и даже говорила с юношей со значительной долей брезгливости. Но теперь положение её поменялось, и девушке, пожалуй, за счастье стоило бы считать тот факт, что кто-то из старых знакомых не отвернулся от неё после того шума, который всколыхнул в ближайшем окружении её арест. И она действительно изо всех сил старалась не дать улыбке сойти с лица и не позволить себе ни единой презрительной мысли в разговоре с Варфоломеем. Она понимала, что судьба её в значительной степени зависела теперь от него, но слова его всё ещё были противны Ванге и, как бы она ни старалась держать себя в руках, всё её существо взывало к бегству из ненавистного общества.

Здесь, на вечере у Варфоломея и его родителей, видимо, справлявших некую знаменательную дату, всего было чересчур, всё было слишком приторно, и блеск и лоск торжества были ярки до боли в глазах. Дамы, представительницы городского света, были не в меру надушены, а их платья были столь пышны, что, встань одна из них в дверном проёме, никто бы не смог войти и выйти из комнаты. Господа были воспитаны до неприличия, смеялись только шуткам, известным в их узком кругу и непонятным остальным, курили самые изысканные сигары и, точно как дамы, носили до нелепости элегантные костюмы.

Ванга чувствовала себя в этом блестящем обществе белой вороной. Её платье было простым и, пожалуй, несколько пестроватым. Кроме того, оно всё ещё немного топорщилось, хотя девушка сама выстирала и высушила его и постаралась разгладить с возможной аккуратностью. И, конечно, её внешний вид весьма уступал роскошным туалетам приглашённых на вечер дам. Волосы её так же были уложены в прическу приятную, но весьма незамысловатую, что, разумеется, тоже невыгодно смотрелось в сравнении с великолепными сооружениями, возводимыми на головах местных модниц. Что же касается разговоров, отвечать Ванга умела весьма колко и метко, но, увы, здесь это было ни к чему. У светских бесед свой порядок и свои правила, и, конечно, здесь девушка вновь оказывалась не при делах. Поэтому большую часть времени она вынуждена была только молчать и притворно улыбаться, сидя на одном из расставленных вдоль стены стульев.

Варфоломей время от времени подходил к ней, и для Ванги это уже было развлеченьем, отвлекавшим её от поверхностного изучения разноцветной пышной толпы. Ему она тоже улыбалась и, забываясь на мгновение, вновь отпускала колкости, которые, впрочем, адресат порою даже не замечал. Девушка чувствовала, что Варф временами переносился мыслями куда-то далеко от празднества, хотя старательно и в неприятно резкой манере старался убедить и гостей, и саму Вангу, визит которой должен бы был наиболее его интересовать, что манеры его были самые повседневные и что его интересовали исключительно пышное общество гостей да толки о недавних казнях банды мелких заговорщиков.

И всё же Ванге казалось, что взгляд болезненных жёлтых глаз становился на мгновение рассеян, словно юноша пытался что-то припомнить или никак не мог поверить в какую-то очевидную глупость, совершённую им самим или кем-то из его окружения. Впрочем, уже в следующий миг его губы растягивались в обычную неприятную улыбку, и глаза смотрели вновь надменно, а вся поза выражала превосходство и болезненное желание быть замеченным.

Быть может, странная рассеянность в самом деле только мерещилась девушке, ещё не вполне оправившейся от ужаса смертного приговора? Ванга и сама хотела думать так, чтобы не взваливать на себя новых переживаний и пустых путаных мыслей. И она, пожалуй, уже действительно находила свои мысли глупыми, а подозрения – напрасными; и девушка вновь вымученно улыбалась гостям и Варфоломею и вставляла в беседу несколько нарочито выверенных красивых фраз.

***

Участие в судебных процессах стало на Западе интереснейшим делом с тех пор, как судопроизводство стало публичным делом и в залах судов появились скамьи для вольных зрителей и слушателей. Многие обыватели теперь желали не только быть свидетелями разворачивавшегося на и глазах действа, но стремились лично поучаствовать и в обвинении или оправдании и в вынесении приговора. Это было интереснейшее занятие, в которое не составляло труда погрузиться с головой и, как говорится, забыть обо всём прочем на свете. Не обошло массовое помешательство стороной и Варфа. Он сам уже не мог припомнить, с чего всё началось, но теперь кроме тюрьмы и эшафота он стал завсегдатаем в ещё одном заведении – Городском Суде имени Его Величества.

Варфоломей уже давно вызубрил наизусть клятву свидетеля. Привычка креститься и прижиматься губами к холодному кресту, наигранно-добродушным и сладким голосом произнося требуемые слова, уже успела укорениться в нём и скрипела на зубах, как песок, попавший в рот во время пыльной бури. Он так увлёкся этой игрой, так проникся своей ролью, что уже не делал различия между обвиняемыми. Он мог с одинаковой уверенностью и честностью в чёрных мутных глазах обвинить в кровавом убийстве и закоренелого преступника и маленькую девочку с мягким испуганным личиком и растрепавшимися кукольными локонами. Он никогда не чувствовал себя виноватым, потому что думал, что говорил правду. Истинные показания и лживые, сочинённые за пару минут на пьяную голову, так прочно слились в его сознании, что не только другие не могли с точностью определить, врал ли он, но и самого Варфа этот вопрос ставил в тупик. Всё, что ни было в его голове, было для него правдой-истиной, и это успокаивало его и давало чувствовать себя не только безнаказанным, но действительно борющимся за торжество правосудия.

Он не знал финалов многих дел, на которых выступал. Происшествие для него теряло всю соль, стоило ему озвучить показания и заверить их росписью или жестом; дальнейшая судьба заключённых была ему безразлична. Лишь изредка он выбирался посмотреть на казнь особенно неприятных ему по той или иной причине людей; тогда уж Варфоломей развлекался на полную катушку. Он смаковал изображавшееся на их лицах страдание, со страстью фанатика заслушивал выносимый приговор и долго ещё горланил и завывал вместе с толпой зевак.

Во время каждого подобного мероприятия кровь играла в жилах Варфа, и внутри бурлил дикий восторг. Правда, после, особенно вечерами, воспоминания и о процессах и о казнях были ему противны, и юноше всё казалось, что он словно бы облит вязкой грязью, которую никак не отмыть и не оттереть. Это ощущение было гадким и, что самое противное, очень стойким. Оно всегда проходило к утру, но оставляло после себя чувство какого-то низменного стыда и всё той же липкой грязи. Но, хоть это было неприятно, эти ощущения были в некотором роде естественными, а факт их появления – не страшным.

Вот только со временем с Варфоломеем начала происходить всё более тревожные метаморфозы. Теперь он плохо спал, каждую ночь видел тяжёлые сны, которые не запоминал, постоянно проспался с бешено колотящимся сердцем и вспотевшей шеей, а иногда и вовсе не мог заснуть и только лежал в темноте с закрытыми глазами, считая удары часов. Недосып и эти мучительные сновидения, конечно, никак не могли положительно сказаться на и так далёком от идеального характере Варфа: он стал более раздражительным, чем обычно и то и дело впадал в состояние беспричинной злобы, имевшей свойство изливаться в драках, в которых юношу непременно сопровождала его «шакалья» банда. Впрочем, несмотря на то, что Варфоломей вообще плохо распознавал переходы и проявления чувств и мыслей кого бы то ни было, кроме себя самого, в сложившихся обстоятельствах даже такое толстокожее создание не могло не заметить, хоть краем мысли не заподозрить, что с дружками теперь всё обстояло тоже не так гладко, как бы ему хотелось. Составлял почву для подозрений тот факт, что «шакалы» в последнее время не так охотно исполняли указания своего главаря, как они делали раньше и как им, пожалуй, следовало делать и теперь хотя бы в целях соблюдения устоявшейся традиции. Кроме того, Варф уже не раз и не два замечал, что дружки его вели шёпотом какие-то таинственные беседы, тотчас обрывавшиеся при его появлении. И, главное, после каждого такого совета «шакалы» бросали на своего главаря опасливые взгляды и, будь они в самом деле животными, они, должно быть, поджимали бы при этом хвосты и скалили зубы. Но зверями они не были, и Варфоломею приходилось в одиночестве зло и бесполезно думать над их поведением и над тем, показались ли ему те странности, что он отметил для себя, или же они существовали в действительности.

Словом, привычное существование дало трещину, и чем больше Варф пытался вернуть всё на круги своя, тем сильнее эта трещина разрасталась. Он чаще стал спорить с отцом, которому вдруг вздумалось предъявлять претензии к сыну, и доходило до того, что Варфоломей не мог уже решить, стоило ли ему открывать дома рот. С одной стороны, его всё время тянуло что-нибудь сказать, особенно если дело касалось его персоны и нужно было либо защищаться, либо вытянуть из себя язвительную шутку (которые, кстати сказать, по большей части оставались всеми непонятыми и считались за грубость или глупость). С другой стороны, каждое сказанное невпопад слово (а их было много, потому что Варф часто говорил прежде, чем успевал толком подумать) выливалось в очередное слово и объявлении его, родного чада, чуть не изменником и подколодной змеёй.

И, опять же, чем плотнее скручивалось кольцо невзгод и вражды вокруг Варфоломея, тем злее сам он смотрел на окружающих, тем чаще видел во всех своих противников и тем более значительные усилия прилагал, чтобы вести себя как ни в чём не бывало. А в итоге, конечно, всё выходило с точностью, да наоборот, и озверелые взгляды парня, иногда проскальзывавшие и в обществе, где они были совсем некстати, стали замечать, пусть пока только и краем глаза.

Когда исчезла Ванга, то есть с месяц-два назад, Варфоломей, занятый своими судебными драмами и общими с приятелями авантюрами, сперва этого не заметил. Евангелия всё время стремилась от него отделаться, и, хоть он предпочитал этого не замечать, юноша начинал от недели к неделе заглядывать к ней чуточку реже. На момент же её ареста он и вовсе давно не заходил в гадательную лавку: всё суды, показания... казни. Словом, целая уйма дел, требующих срочного разрешения. Где уж тут в гостях время тратить?

Спустя примерно неделю Варф, однако, всё же прошёлся протоптанной за годы дорожкой до магазинчика, попробовал заглянуть в окна и после, не обнаружив в них признаков жизни, - начал скрестись в дверь. Минут через пятнадцать этого бесплодного занятия в мозгу у него что-то зашевелилось, и минут через десять раздумий стало ясно, что, во-первых, Ванги дома не было и что, во-вторых, отсутствие её в этот час и в особенности во время его визита было подозрительным и настораживало. Тогда Варф посопел ещё немного у двери, ушёл, снова заглянул под вечер и, найдя лавку вновь закрытой, всё же заинтересовался тем, куда могла деться её хозяйка. Всё это подействовало на него должным образом, и юноша решил заняться поисками лично – то есть, при активном участии преданной банды, тогда ещё не начавшей потихоньку бунтовать.

Система слухов, к счастью, в городе была поставлена превосходно, и дня через три прохвосты разузнали, что гадалку взяли под стражу за кражу и что отвезли её недалеко – в городскую тюрьму. Ещё, правда, кто-то поговаривал, будто повязали её за то, что третьего месяца она наколдовало бурю путём плясок с чулком на подветренной стороне пятой по высоте горы в полнолунную ночь, но тут уж даже Варфоломею хватило ума махнуть на эти сочинительства рукой (впрочем, выслушав и их для полноты картины тоже). Впрочем, остальные собственные сведения тоже требовалось проверить, и юноша решил заглянуть в тюрьму.

Там он поболтал со стражниками, вразвалочку, по-хозяйски прошёлся до погреба и обратно и потом уже со всей серьёзностью пронёс себя через ряды камер: город должен знать своих героев, а преступники – видеть и чувствовать авторитет важных людей (к которым, само собой, причислялся в числе других он сам). В тюрьме Варф пофыркал, с гордым и независимым видом покорчился и покрасовался перед заключёнными, которые, как ни удивительно, оказались не особо рады его появлению, и, в сущности, позабыв об изначальной цели своего визита, так и не повидался с Вангой. Вспомнив об этом уже на полпути к дому, он ненадолго задумался, но решил в тот же день в тюрьму не возвращаться – опять же, в целях поддержания авторитета. Он, правда, решил как бы невзначай спросить о заключении девушки у отца, но снова не то забыл, не то раздумал, и дело всё оставалось нетронутым.

Потом опять потянулись показания и суды. Варфоломей лично упивался новыми драмами, с видом знатока вслушивался в плач женщин, крики мужчин и похожий на скрип плохо смазанных петель детский вой. Вдоволь насладившись подобными культурными мероприятиями, он возвращался домой и к ночи отправлялся шататься по городу с друзьями. Словом, дел вновь было много, и все наперечёт значимые, поэтому тюрьме Варф вновь объявился лишь через неделю. В этот раз он решил придерживаться своей цели с особым рвением, вплоть до остервенения и проходил к камерам с намерениями весьма твёрдыми. Но, как назло, именно в этот день у стражи был праздничный вечер по случаю прибытия некого следователя из столицы, о котором молодой человек слыхом не слыхивал и слышать ничего не желал. Впрочем, здесь главным был не повод, а событие: стражникам открыли винные погреба, и на вечер планировалась организация шикарного пира. Когда провизия предоставлялась на халяву, честные служители закона всякий раз раскрывали в себе таланты великих кулинаров, и стол поэтому ломился по таким случаем от яств. Когда Варфоломей пришёл в тюрьму, из комнаты стражи уже доносился стойкий аромат жареной свинины и уксуса, и он, решив, что Ванга сейчас всё равно от него никуда не убежит (подумав, он решил, что это даже можно будет в будущем считать за удачную шутку), направился в сторону чудесных запахов. В общем, в тот вечер до камер ему добраться так и не удалось, потому что сына начальника тюрьмы, на правах местной знаменитости, отпускать не хотели долго, чему он, стоит заметить, не особенно и сопротивлялся.

Но уж чем Варфоломей не был обделён, так это добротным ослиным упрямством. Пожалуй, он был из тех людей, которых сравнивают с «неваляшкой»: её толкаешь-толкаешь, она всё встаёт и встаёт. Через два дня Варф вернулся в тюрьму, перекинулся парой фраз с начальником стражи и, наконец, добрался до того крыла, где должна была быть заключена Ванга. Он даже краем глаза увидел её бледное лицо и плотно сомкнутые губы за решёткой камеры и думал подойти, как с ним часто бывало, когда он решал определённую простенькую задачу, без ясных намерений, но сам себя задержал на углу и в итоге только так, издалека, посмотрел на девушку. И ушёл.

Ушёл не потому, что не хотел с ней видеться, особенно теперь, когда её положение было весьма плачевно и, значит, можно было извлечь из того некоторую личную выгоду, а потому, что цели своей, то есть удостовериться, что Вангу действительно заключили под стражу, он достиг, а что делать дальше он пока не знал. Судов, хоть и занимательных, но всё же выматывающих, наконец, не было, ночью вновь не спалось, и Варфоломея была целая пропасть времени подумать. Дело это было тяжкое, изнурительное, поэтому в кровати он много вертелся с одного бока на другой, и вот под самое утро снизошло истинное озарение. К тому моменту, как солнце с жадностью кинулось на городские крыши, дьявольский план уже был готов.

Список действий в нём был короток, а замысел предельно прост, и всё же это была замечательная в своём роде идея. Состояла она в том, чтобы несколько дней походить в тюрьму, к Ванге, не разговаривая с ней, лишь прогуливаясь мимо и будто бы её не замечая. В камерах был темно, поэтому хождения его подозрений вызвать не могли ни малейших. Варф за ночь сообразил, что девушке в её положении стоило надеяться единственно на счастливую случайность, ведущую к спасенью, и даже догадывался, что для Ванги этой ниточкой к свободе мог стать единственно он. Действительно, кто ещё похлопочет за несчастную жертву, как не сын начальника тюрьмы, можно сказать, его поддержка и опора?

Словом, Варф дошёл в своих мыслях до того, что, если он несколько дней словно бы невзначай будет проходить мимо клетушки Ванги, рано или поздно (он, пожалуй, даже смел надеяться, что рано) она сама его окликнет и станет просить, нет, наверное, даже умолять о помощи. Один уже этот факт тешил его самолюбие: эта всегда независимая, показательно неприступная девица, столько раз искавшая повод отделаться от его общества, вверит свою судьбу в его руки и будет слёзно уговаривать уладить вопрос с освобождением из заключения!

Но и на этом планы Варфоломея не останавливались. Он, конечно, намеревался, всё обдумав и подержав должный срок Вангу в томительном ожидании, милостиво согласиться выполнить его просьбу и, как настоящий герой, вступиться за неё перед отцом и перед судом и, таким образом, вызволить из передряги. Тут же он сообразил, что у Ванги всё же были принципы, и уж такая девушка, как она, не должны была забыть того, кто протянул ей руку помощи в трудную минуту и, значит, должна была в дальнейшем чувствовать себя ему обязанной. А уж это было ему особенно выгодно и лестно.

В общем, всё было продумано до мелочей, и Варф уже было приступил к осуществлению своего плана – но здесь, как назло, приключилась ссора с отцом, да не пустяковая, а весьма значительная, серьёзная и, значит, обещавшая затянуться надолго. Варфоломей ходил тогда мрачнее ночи, от всего воротил нос и стал ещё дольше пропадать невесть где с дружками. А когда он очухался и с отцом дела пошли на лад, Вангу уж перевели в новое отделение, и она оказалась втянута в такие дрязги, что уж не то что спасителем её быть, видеться с ней было невозможно.

Варф тогда поскрипел зубами, вдоволь позлился на отца, из-за которого прогорело столь выгодное дельце, сдуру передрался с какими-то оборванцами при поддержке приятельской своры, пропал на пару дней в районе, где было особенно много кабаков и игральных домов, да на том дело и кончилось. Потом опять пошли суды, казни, драмы... И вот Ванга объявилась на праздничном вечере, вполне себе живая, сколько мог судить Варфоломей, и даже улыбающаяся и как будто не только его общества не избегающая, но, напротив, ищущая его.

Впрочем, то, что Ванга несколько к нему переменилась, Варфоломей, конечно, заметил далеко не сразу, как с ним обычно и бывало. Он просто вновь вертелся рядом с ней, словно не было её ареста, тюрьмы, старых дрязг – просто всё пошло примерно так, как и обычно. Но уж тут, конечно, была возможность и хвост веером распустить, и себя показать, и на других поглядеть, чем Варф и увлёкся с головой.

На вечере отца, конечно, знакомые у него были, но он предпочитал с ними не сталкиваться и по-старому тёрся около Ванги. Здесь, к счастью, ему не надо было прилагать никаких умственных усилий, поскольку все мысли и фразы давно уже были составлены, продуманы и заучены.

– У тебя глаза такие же чёрные, как врата преисподней, – делал он очередной неуклюжий и пошлый и был совершенно искренне доволен собой, потому что Ванга в ответ улыбалась и не то чтобы одобрительно, но вполне миролюбиво говорила:

– По тебе плачет поэтический кружок.

Варфоломей кривенько улыбался и скрывался в толпе.

У них даже вышел небольшой разговор, потому что гостей было много, шума тоже хватало и говорить вследствие этого было достаточно удобно: толпа обтекала и неосознанно становилась заслоном от чужих ушей. Впрочем, даже если бы их слышал весь свет, Варфа это вряд ли бы остановило, потому что, встретив Вангу после длительного её отсутствия, он всё хотел наверстать упущенное и, должно быть, уже успел изрядно намозолить девушке глаза.

– На будущей неделе ярмарка в честь сбора урожая. Там будут угощать прекрасной настойкой, часть каторжан уже согнали для сбора ингредиентов, – довольно сообщил Варфоломей и замер, ожидая ответа. Он последовал, но не совсем такой, какой он, пожалуй, ожидал.

– Да, я помню... Я думаю, они снова соберут ряженое шествие. Наверное, будет красиво, – заметила Ванга и снова как будто неловко улыбнулась.

– Да, а кроме шествий, там ещё будут кулачные бои. И победитель получит бочку прекрасного вина, – отозвался Варфоломей и снова принялся ждать ответа.

Ванга прерывисто вздохнула и на мгновение возвела глаза к потолку, чего, впрочем, не заметил её собеседник.

– Должно быть, так...

– Конечно, ведь это происходит каждый год, – воодушевился Варфоломей. – Поговаривают, старик кузнец даже побился об заклад, что выиграет и бочку опустошит зараз и не опьянеет. Если выиграет, ему ещё две бочки отдадут и до дома их дотащат. А вот если проиграет, в женском платье на бал пойдёт и самому бурмистру танец предложит.

– Боюсь, на нём любое платье разорвётся, – пошутила Ванга, вспоминая коренастого кузнеца, шутя таскавшего на своих плечах железные ящики с ломом.

– В этом-то вся и прелесть, – охотно продолжил Варф. – Да если что, ему Матрёна свою простыню одолжит, так ему и подойдёт...

– Только чтобы с бурмистром танцевать, ему ещё и вуаль нужна будет, – деловито заявила Ванга. – Думаю, картофельный мешок сможет справиться с этой задачей.

Варфоломей недоумённо посмотрел на него, но через секунду смысл сказанного дошёл до него, и он бешено расхохотался.

– Уверен, ему пойдёт! Удивительной красоты выйдет невеста! Кстати, – это шутка тут же напомнила Варфу об ещё одном событии, – на днях у Княжичей свадьба...

– Это мёртвого ювелира семья, что ли? – как будто удивилась Ванга и, рассеянно оглядев гостей, устроилась поудобнее на стуле.

Варфоломей был недоволен тем, что его перебили, но ему слишком хотелось поговорить, так что он решил всё же не обижаться.

– Да, – кивнул он. – У них старшая дочь – настоящая старая дева. Ей уже двадцать один, а мужа у неё всё не было. Да и кто на такую позарится? У неё зубы как у лошади...

– А ты её давно видел? – усмехнулась Ванга. Сама она дочь ювелира видела только на зарисовках карикатуристов и лично с ней, разумеется, не встречалась: слишком уж в разных кругах они вращались.

– Да о ней и так все всё знают, чего там смотреть? – уклончиво отозвался собеседник девушки и вернулся к пересказу новости. – Так вот, все и думали: кому она такая нужна? Ан нет, нашёлся экземпляр. В коляске к ним всё ездил, цветов привёз – целая оранжерея! А теперь только все и говорят, что о свадьбе. Они столько угощений заказали, что приём должен быть богатейший! Ну, каково?

– Любовь, говорят, творит чудеса... – протянула Ванга. Тон её был не то мечтательным, не то скучающим. Варфоломей, думая об этом, конечно, предпочёл выбрать первую характеристику.

– А любовь творят деньги. За неё, я слышал, двадцать тысяч приданого дали. Тут уж от любви, само собой, никуда не деться... – ухмыльнулся Варфоломей, и Ванга бросила на него какой-то странный взгляд, но он, разумеется, не обратил на это обстоятельство внимания.

Варф не знал, о чём ещё заговорить с гостьей, и потому минутой позже скрылся в толпе. Вскоре, правда, он вернулся – в компании кубка с неизвестной тёмной жидкостью, которую он неспешно потягивал.

– О чём они говорят? – спросила Ванга, стоило Варфоломею подобраться достаточно близко. Он недоумённо оглянулся себе за спину, куда кивком головы указала девушка. Там столпилось несколько надушенных дам в пышных туалетах, оживлённо о чём-то говоривших и мелко неприятно смеявшихся время от времени.

Варф вслушался в их беседу, почесал затылок и, развернувшись вновь к Ванге, пояснил без особого интереса:

– Говорят про бал.

– Тот, на котором кузнец в платье танцевать будет? – хихикнула Ванга в ответ.

– Да... Кстати, ведь на нём будет следователь, приехавший из столицы! – Варфоломей, кажется, оживился вновь и примостился на соседнем стуле. Кубок его почти опустел, и оно неприязненно смотрел на него, словно тот должен был вновь наполниться сам собой. – Слышала о нём, а? Говорят, главарь всех ищеек. Сам король его наградил за какое-то важное дело. Я, впрочем, его не помню... Но это не так-то и важно. Мой отец пригласил его к нам на вечер, здорово, да? – решил похвастаться он и гордо осмотрел гостей. – Теперь уж он с ним знакомство сведёт, глядишь, там и с королём свидимся... Да что с тобой? – поморщился он, заметив, что Ванга не только не выражает восторга, но и как-то неожиданно побледнела и глазами быстро искала кого-то в пёстрой толпе.

– Я... Этот следователь и сегодня пришёл к вам, да? – только и смогла пробормотать она.

– Что? Не-е-ет... – покачал головой Варфоломей. Он не понимал странного поведения своей собеседницы, поэтому тут же решил о нём не думать. – Он только на будущей неделе в гости обещался... Сама понимаешь, следователь Его Величества – не простой человек с улицы. У него дел много, еле на приёмы вырваться может. Он вообще редко у кого бывает, но моему отцу выпала честь встретиться с ним лично... А что, ты хотела на него поглядеть? Приходи, для тебя двери всегда открыты.

– Нет, это очень заманчивое предложение, но... Нет, благодарю, – извинилась Ванга, и на губах её снова заиграла улыбка.

– Жаль, очень жаль... Впрочем, ты ведь и так сможешь его увидеть! – радостно воскликнул Варфоломей, и Ванга, усиленно изображая на лице интерес, переспросила:

– Да? Неужели господин следователь вскоре намеревается выехать в город?

– Нет. Я же говорил, что он – человек занятой... Да вот дня через два на главной площади казнь будет. Слышала, наверное, что наша стража напала на след крупной шайки, а? Человек семь повязали, всю банду взяли с потрохами. Мой отец сам их допрашивал, да и следователь столичный, говорят, тоже... Так что здесь дело ясное – виновны, – вновь разошёлся Варфоломей. – У них ни единого шанса на смягчение приговора! О, потрясающее будет зрелище! Торжество правосудия! Конечно, ради такого дела и следователь Его Величества выйдет на площадь в числе судей и чиновников на площадь. Может, хочешь сходить, посмотреть? Я – сын начальника тюрьмы, нас пропустят на такие места, что всё будет видно!

– Это что же... Ты меня на казнь приглашаешь? – спросила Ванга, качая чему-то головой.

– Да, – пожал плечами Варфоломей, не понимая, над чем здесь и думать-то можно прежде, чем дать ответ. – Это прекрасная возможность увидеть, как наш закон карает тех, кто решился преступить его черту. И это необходимо видеть, разве ты так не считаешь?

– Да... Конечно... – пролепетала Ванга. Уголки её губ поползли вверх, словно она хотела улыбнуться, но в итоге лишь скривились, как от боли. – Должно быть, там действительно будет, на что посмотреть... – девушка всё же улыбнулась и, судя по тому, как загорелись её глаза, хотела рассказать какую-то шутку, но зрачки её вдруг расширились, и глаза тут же закатились. Голова её откинулась назад, и чёрные как змеи волосы рассыпались по плечам. Если бы Ванга стояла, теперь она бы, должно быть, непременно упала, но этого, к счастью, удалось избежать, и она лишь, обмякнув, привалилась всем телом к стене.

Варфоломей, не понимая, что с ней могло произойти, бессмысленно разглядывал девушку, пока рядом не вскрикнула какая-то дама.

Тогда он словно бы немного очнулся, наклонился над потерявшей сознание Вангой и встряхнул её одной рукой за плечи:

– Эй, да что с тобой?.. – через пару минут он бросил бесплодные попытки привести девушку в чувства и, оставив её, растворился в разноцветной и душистой толпе гостей. А вскоре вернулся, неся с собой ещё один кубок со странной тёмной жидкостью и какое-то полотенце. Неизвестно, как он собирался использовать это замечательное вооружение, но этого никому так и не суждено было узнать. На его пути вырос пухлый человек с круглым лысым черепом и, приблизившись Ванги и полностью загородив её своей широкой спиной, поднёс к самому носу девушки небольшую тёмную склянку. Несколько гостей с любопытством приблизились, чтобы как можно лучше рассмотреть всё происходящее, но тут же вдруг отпрянули, морщась и зажимая носы: из пузырька вырвался резкий неприятный запах, и обладатели чувствительного обоняния вынуждены были спешно ретироваться, так и не узнав, чем разрешился возникший конфуз.

***

Через неделю Ванга уже часто заходила в дом начальника тюрьмы, а ещё через несколько дней вдруг получилось, что родня Варфоломея уже глядела на неё, как на будущую невесту, не лучшую, но приемлемую партию, которую при случае можно будет выгодно преподнести обществу. Она и сама ходила на их вечера почти хозяйкой, и в гардеробе её откуда-то появились новые нарядные платья. Прошла ещё неделя, и из старой гадательной лавки потащили склянки с зельями и горсти амулетов: магазинчик устроил щедрые торги, и в последний день его работы, наконец, не было отбоя от покупателей.

Варфоломей же успел покрасоваться со своей потенциальной парой и на казни, о посещении которой он так хлопотал из-за присутствия там столичного следователя, и на последовавшем за ней почётном приёме, и в компании знакомых семьи. Последние на Вангу смотрели косо, но под конец, кажется, сошлись с ней и даже будто бы стали смотреть и на самого Варфа более благосклонно.

В целом же дело обстояло так, что и Варфоломей и Ванга почитали себя вполне довольными и даже в меру счастливыми и оба были совершенно уверены, что поступили очень умно, выгоду получают значительно большую, чем другой, что, раз уж они всё продумали, никто об их истинных мыслях никогда не узнает и что дела теперь должны пойти на лад.