Метка Мародёров

Солнце всё поднималось над горизонтом и вновь пряталось за лесной грядой, и на смену ему неизменно приходила луна; на деревьях завязались и потрескались почки; на набросанном от руки календаре одна за другой оказывались перечёркнуты крестом даты. Снег местами растаял и побежал ручьями, но целые его залежи всё ещё сохранились у подножий гор и в дремучем ельнике, там, куда не пробиться солнечным лучам и где потому всегда царит вечерний сумрак. Птицы куда-то летели, шли снега и дожди, пролетали недели, а в маленькой деревеньке, затерянной на гремучем Севере, всё так же тихо и неспешно текла жизнь. В поселение, отрезанное от больших дорог и крупных городов, почти не доходили новости, и жилось здесь как в безвременье: не слышно и не видно ничего кругом. Только всё зачеркиваются на календаре даты, да временами выползшие из домов жители перебрасываются парой фраз; а потом снова всё замирает, словно вся деревня разом заснула или ушли все вместе поселенцы в далёкий путь, бросив за спиной старые, влажно-чёрные домики...

И вот в этом-то обособленном от всего мира месте жили теперь Равиль и Лео, коротая уже второй месяц в маленькой избушке у кладбищенских крестов. Они редко куда-то выходили, потому что ходить в деревне было некуда, и мало с кем говорили, кроме хозяйки Катерины, потому что говорить с местными было так же полезно, как с вышедшим из спячки медведем: они фыркали, грузно и тяжело смотрели и всем своим видом изображали желание поскорее скрыться в своей тихой норе – удовольствие, в котором нельзя было им отказать. Получалось, что почти всё время мальчики проводили под одной крышей, но, как ни странно, это тесное сожительство не только не сблизило их, но, напротив, лишь больше отдалило друг от друга. Лео снова возился с бумагами – правда, уже не с картами, а с чем-то другим, о чём Равилю, разумеется, знать не полагалось.

Всё, что удалось узнать юноше об этих загадочных занятиях, сводилось исключительно к тем бумагам, которые Равиль с разрешения Катерины сам же и предоставил в пользование Лео. Это были старые врачебные заметки, корявые и скомканные рецепты и весьма скромные по своему содержанию карты больных, оставшиеся в доме от мужа и сына хозяйки: они оба были лекарями. Катерина говорила, что и сама когда-то служила медицинской сестрой, но бумаги покойных никогда не трогала и не думала, что могла понять их в полной мере. Как разобраться в них мог Лео, который, по наблюдениям Равиля, никак не мог считаться гением медицины, юноша совершенно себе не представлял, поэтому, отдавая документы, делал это скорее из любопытства человека, наблюдающего за интересным, но очевидно обречённым на провал экспериментом, нежели в надежде на какой бы то ни было вклад приятеля в старые изыскания.

Он был почти наверняка убеждён, что Лео и заинтересовался-то бумаги лишь от скуки, когда услышал об истории семьи, сухо, но со всеми главнейшими подробностями, переданной самой Катериной. Он даже предполагал, что мальчик, изучив записки и не найдя в них особого практического да и просто всяческого смысла, поспешит от них избавиться, и опасался только, как бы эти ценные (главным образом в силу памяти) документы не постигла участь тех самых карт, что сгорели когда-то в камине. Более того, он не сомневался в том, что эти бумаги вовсе не могли быть в полной мере поняты Лео, поскольку знал с точностью своеобразность языка и изложения фактов их авторов, с которыми был знаком когда-то лично.

Но всю блистательную и занимательную цепочку предположений и убеждений, созданную Равилем за пару холодных и очень длинных зимних вечеров, постиг горький крах разочарования. Это событие произошло вследствие нескольких причин.

Во-первых, Лео, под личным надсмотром Равиля проведший за изучением заметок целый вечер, сперва действительно утащил их в какой-то тёмный угол и оставил там на неопределённый срок, чем в полной мере удовлетворил мысли юноши. Но дело-то состояло собственно в том, что через несколько дней мальчик, уже явно вопреки всем возможным догадкам и здравым соображениям вообще, вновь извлёк бумажную кипу и перетащил во временно занимаемую комнату, определённо не без каких-то намерений. Этот шаг стал первым намёком на предполагавшуюся загадочную деятельность.

Во-вторых, Лео, что уже совсем не понравилось Равилю, часто стал вечерами сидеть с хозяйкой, о чём-то с ней говоря. Из тех обрывков разговоров, что довелось услышать юноше, он понял, что, помимо прочего, они вновь вспоминали покойников, то есть мужа и сына. Меньше же всего в этом обстоятельстве, помимо самого, как казалось Равилю, бесцеремонного и грубого вмешательство в прошедшее, нравился тот факт, что беседы эти Катерина и Лео организовывали без его, близкого друга семьи, участия. И не только не приглашали вступить в беседу, но, напротив, замолкали тотчас, как он появлялся в комнате, и в две пары нетерпеливых и заговорщицки блестящих глаз смотрели на него, пока он, передёрнув плечами, не покидал облюбованной злополучной парочкой уголок. Равиль начинал подозревать, что они затевали что-то, целенаправленно продумывая и обсуждая всё за его спиной, и стремясь именно к тому, чтобы всё сказанное осталось между ними и не дошло бы даже и прежде всего и до него, казалось бы, не безразличного для обоих субъекта. Ну, разве может кому-то понравится такой тет-а-тет?

В-третьих, от слов заговорщики, как уязвлённая гордость молодого человека обозвала любителей скрытных бесед, перешли к делу. По крайней мере, хоть со стороны Катерины Равиль и не заметил никаких определенных действий, Лео стал пропадать днями напролёт в своей комнате, словно, зайдя туда, совершенно забывал обо всём остальном мире. Ковры он там, что ли, изучал в полном одиночестве?.. Катерину, впрочем, Равиль тоже стал подозревать в некой деятельности, скорей за компанию, нежели всерьёз. Главное же, он вскоре так убедил себя в творящемся в доме тайном заговоре, что, спроси кто его, наверное, уже бы и предположить не мог, что всё могло обстоять иначе.

Изнутри его грызла обида за то, что он так совершенно естественно и без всяких препятствий был отдалён от себя и Катериной, которую он считал едва ли не самым близким своим человеком, и Лео, который был не то приятель, не то случайно встретившийся на жизненном пути прохожий. И именно столь различная роль этих личностей в собственной судьбе с одной стороны и притом одинаковое совершенно влияние их отчуждения с другой окончательно выбивали Равиля из колеи.

Настоящий же апогей образовавшейся суматохи наступил, когда под конец очередной мучительно-долгой недели Катерина ни с того ни с сего собрала дорожную сумку, наготовила еды, которой, наверное, хватило бы и на неделю самому прожорливому человеку, взяла свой пушистый зелёный платок и, как и следовало ожидать, объявила, что вынуждена отлучиться по делам и вернётся лишь через пару дней. Равиль, по горло сытый догадками и убеждениями по поводу таинственной деятельности, протекавшей под самым его носом, выслушал это известие со спокойствием обречённого, вяло пообещал следить за домом и проводил женщину в дорогу. После этого, решительно не зная, чем заняться, и не замечая признаков жизни со стороны вновь затихшего где-то Лео, юноша отправился к себе в комнату и, устроившись на покрытой полотенцами лавке, мгновенно провалился в чёрный сон без сновидений.

Он проснулся, когда на дворе уже стемнело, а в доме царила совершеннейшая тишина. Повозившись в полумраке, он добрался до кухни, ещё немного промаялся у полок с провизией и, так ничего и не съев, зашаркал в комнату Лео: из неё не доносилось ни звука, и это вызывало серьёзные опасения. Стараясь не шуметь, Равиль приоткрыл дверь и зашёл внутрь; он не был здесь давно и теперь, хоть глаза и привыкли к темноте, совершенно не мог узнать обстановки. В сумраке почти ничего не было видно, и юноша понял только, что в когда-то плохо обставленном помещении появились какие-то тюки и ещё что-то объёмистое и что на столе поблёскивали некие стекляшки неизвестного происхождения.

Лео обнаружился в постели; он спал, и в этом уже не было совершенно ничего необычного. Тем не менее, Равилю, быть может, в приливе глупой бурной деятельности, нахлынувшей спросонья, всё не хотелось уходить, и тянуло сделать что-нибудь ещё. Он подобрался к постели, ощупал в темноте одеяло, поправляя его, и случайно обнаружил в складках ладонь спящего мальчика. Он дотронулся до неё и тут же отдёрнул руку; ладонь пылала жаром и была сухой, словно из тела вышла вся влага. Равиль с содроганием вспомнил лихорадку, случившуюся с Лео в дороге, когда они шли в деревню; тогда её удалось побороть с трудом, и очень кстати пришлись подаренные ребятам одной северянкой целебные травы.

Первым порывом Равиля было броситься на поиски аналогичных сборов. В темноте, спеша, он пару раз налетал на углы и один раз чуть было не разбил вазу, ютившуюся на столике в углу. Влетев на кухню, он сперва принялся на ощупь перебирать содержимое шкафов и лишь через несколько минут догадался обустроить освещение. Спички, пусть и не сразу, нашлись на одном из столов; свечи были там же. Старые, оплывшие по бокам, они всегда держались хозяйкой на блюдце, чтобы можно было скопить капавший со свечей воск. Равиль поджёг фитилёк, и водрузил тарелочку, всю в оплывшем воске, на стол, громоздившийся посреди комнаты, и вновь принялся искать запасы сухих трав и лекарства. В неверном, блёклом свете свечей комната плыла перед глазами, и всё отбрасывало ужасные, большие, кривые и чёрные тени, заполнившие всю кухню. Равиль долго копался в ящиках, но нужные ему вещи всё не находились, и он уже начал паниковать, когда вдруг вспомнил, что все лекарства с некоторых пор хранились в покоях самой хозяйки. Он со всех ног бросил туда, но на полпути вернулся и забрал с собой блюдце с оплывшими свечами. Только после этого можно было достичь комнаты, в которой оказалось ещё темнее, потому что были отчего-то наглухо задёрнуты занавески на окнах.

Здесь поиски, наконец, увенчались успехом: Равиль нашёл целый пучок сушёных трав, завёрнутый в чистый, лишь немного помятый платок и бережно схороненный в таком виде над кроватью, под самым потолком. Юноша отнёс находку на кухню, и вскоре там загремела посуда и зашипело пламя, а приблизительно через полчаса он уже нёс готовую настойку больному, торопясь и, в то же время, боясь торопиться, чтобы не разлить драгоценную жидкость.

Лео всё ещё спал, казалось бы, совсем безмятежно; но именно теперь Равиль впервые услышал, как тяжело, словно через силу дышал мальчик. Он осторожно попытался разбудить спящего, но тот лишь ворочался и отнюдь не торопился просыпаться. В конце концов, утомлённый и доведённый до стадии медленного кипения, Равиль не выдержал, рывком стащил с Лео одеяло, схватил его за плечи и с силой, явно от души, встряхнул.

Юноша совершенно не ожидал сопротивления, и поэтому на долю мгновения остолбенел и отшатнулся, когда «беззащитный и невинный больной» вдруг рванулся из его рук, быстро нащупал в темноте одеяло и, завернувшись в него, сделал вид, что ровным счётом ничего не произошло.

Повисло обоюдное непонимающее молчание. Равиль, впрочем, опомнился первым и, возможно, отчасти ощущая свою вину за причинённое беспокойство, произнёс, словно бы оправдываясь:

– Зашёл проведать – а у тебя жар... Вот, лекарство приготовил... Тебе бы выпить надо...

Лео фыркнул, нечленораздельно что-то пробормотал, а затем вялым, но вполне решительным и сознательным голосом заявил:

– Всё со мной в порядке. А жар... – он поднял руку, запустил её под всё ещё опутывавший голову платок и, словно сомневаясь и в показаниях Равиля, и в своих ощущениях, ощупал лоб, чтобы проверить наличие этого самого жара. Жар, несомненно, был, и бросить фразу незаконченной не вышло. – Жар спадёт скоро, и ваши, доктор, услуги нам без надобности. Так что иди-ка ты спать.

Равиль ошалело уставился на него. Неужели же ради такой «благодарности» он столько хлопотал, возился, готовил, переживал? Половину дома обыскал посреди ночи, измотал себе нервы – и всё, как оказалось, лишь для того, чтобы какой-то эгоистичный конопатый малолетка отправил его спать!

– Ну уж нет! – прошипел он, одновременно нашаривая оставленную на маленькой прикроватной тумбочке тарелку с отваром. – Ты выпьешь настойку, чтобы жар спал! И что я скажу Катерине, если в её доме ещё одна тварь божья помрёт?

– Скажи, что долго жить вредно для здоровья, – огрызнулся Лео и дёрнулся, чтобы вырваться из рук вновь вознамерившегося его схватить Равиля. Манёвр вышел неудачным: мальчик смог лишь слегка уклониться, да так, что сам чуть не съехал с кровати. Он думал ещё как-нибудь выкрутиться, но, видимо, болезнь всё же забирала силы: движения получались вялыми и тяжёлыми, словно воздух вокруг превратился в густой кисель, и каждое из них болью отдавалось в голове. Через несколько мгновений молчаливой борьбы в полутьме, Равилю всё же удалось сгрести Лео в охапку и, хоть тот и продолжал вяло брыкаться и мотать головой, напоить его травяным отваром (значительная часть его, впрочем, оказалась пролита в пылу возни на пол и, быть может, несколько капель попало даже на одеяло).

По окончании этой сложнейшей, без сомнения, операции, Лео, получив долгожданную свободу, засопел, явно обиженный таким неуважительным обращением, отодвинулся в угол и снова по самую голову накрылся одеялом.

Равиль же, напротив, был совершенно счастлив на правах человека, осуществившего важное и трудное дело, и полностью удовлетворён, чего в сложившихся под крышей дома обстоятельствах с ним не бывало уже давно.

– Ведь можно же сделать, как просят! А то всё: «Не буду!» – заметил он.

– Ну, сделал, что хотел – всё, молодец, иди, – кислым голосом выдал Лео. – А я спать буду. Ты мешаешь. Иди, – повторил он и тяжело откинулся на подушки.

Равиль хмыкнул, ничего не ответил, шумно втянул носом воздух, схватил опустевшую посудину и метнулся из комнаты, даже не подумав закрыть за собой дверь.

– Лунатик дурной, – язвительно пробурчал Лео себе под нос. – У него, видимо, аллергия на ночь. Как солнце сядет, так и свербит что-нибудь сделать.

Он завозился на кровати, устраиваясь поудобнее, и вскоре вернулся точно в то же положение, в котором застал его Равиль, впервые заглянув в комнату. Снаружи его почему-то бил сильный озноб, словно в доме температура разом опустилось на несколько десятков градусов, а изнутри жёг нестерпимый жар, и мальчик всё не мог улечься так, чтобы хоть на секунду забыть об этом пренеприятнейшем состоянии. Вскоре, впрочем, он всё же угомонился и даже погрузился в тяжёлую полудрёму, думая о том, что Равиль, наверное, больше не придёт сегодня, и что это даже хорошо. А ещё – о том, что на столе осталась лежать в чернильнице ручка, хотя её бы стоило закрыть и убрать. Надписи этой ручкой всегда тёмные и текут, и буквы выходят разной толщины. И зачем он не убрал ручку? Чернила теперь, чего доброго, засохнут...

Несмотря на то, что ситуация вроде бы наладилась, Равиль всё же не спешил ложиться спать. Его переполняла энергия, и казалось, что он мог бы обойтись без сна не ещё не меньше недели. Пораздумав над тем, чем бы ему заняться, Равиль пришёл к выводу, что наступило чудеснейшее время для наведения порядка. Катерины не было и, следовательно, можно было ничего у неё не спрашивать и не бояться ей помешать. Лео, должно быть, заснул, приняв необходимое лекарство, и, значит, на его счёт тоже можно было теперь не переживать. Обдумав всё это и найдя результаты в достаточной степени удовлетворительными, юноша перво-наперво отыскал оставленные на кухне свечи, а после, путаясь в тенях, принялся раскладывать всё по полочкам на этой самой кухне.

Равиль оттёр посуду, оставленную немытой, расставил по шкафам банки с соленьями и приправами, расставил аккуратнейшим образом на подоконнике и столе заготовленную еду и, не находя результат работы вполне удовлетворительным, отправился наводить порядок в комнаты.

К утру уж все дела возможные и возможные, нужные и ненужные были выполнены, и даже те мелочи, до которых у хозяйки да гостей уже не один месяц не доходили руки, тоже были закончены. Равиль гордо оглядел дело рук своих (а порядок действительно был наведён везде, поэтому, куда ни глянь, всё глаз радовался) и, чувствуя свой долг выполненным, вышел подышать свежим воздухом.

На улице светало; рыже-жёлтое зарево занималось вдали над самым лесом, и лучи восходящего солнца, прокравшись через возвышавшиеся над деревней деревья, лизали замшелые крыши. Там и тут лежали остатки снега, земля была грязна, а за ночь, ко всему прочему, промёрзла, намертво запечатлев следы всех, кто выходил давеча из дому. Воздух был морозным, но всё же приятным; ветра не было вовсе.

Равиль прошёлся вокруг избы, преувеличенно бодро осмотрел приросшие к стене лавки, одним глазком поглядел на кладбище – и снова скрылся в доме. На улице в это утро было, бесспорно, хорошо и свежо и даже очень красиво; но это всё было скучно. А вот в доме, оплоте заговоров, непременно должно было найтись нечто весьма занимательное. И роль этого занимательного, к сожалению или к счастью, в воображении Равиля давно уже была отведена Лео и его шушуканьям с хозяйкой. Но хозяйки не было, и Лео, без всякой в том вины, становился единственным предметом внимания молодого человека.

Руководствуясь всем вышеперечисленным, Равиль действительно вскорости добрался до комнаты Лео и, стараясь не шуметь, прошёл в оставленную ночью открытой дверь.

Мальчик спал, завернувшись в одеяло по самую голову. Равиль подошёл ближе, снова нашарил ладонь Лео, не решаясь трогать сооружённую на голове конструкцию, и, найдя удовлетворительным результаты ночного лечения, то есть обнаружив, что жар спал, устроился на тумбочке у кровати, к счастью, бывшей весьма прочной, и принялся от нечего делать рассматривать обстановку.

Помнится, ему ещё ночью показалось, что комната заполнилась чем-то, но тогда, в темноте, юноша почти ничего не рассмотрел и, откровенно говоря, и не думал рассматривать. Сейчас же он с интересом обнаружил, что в помещении действительно нарисовалось множество всяческого добра. На столе у окна стояли какие-то склянки, большей частью пустые, и одна из ставен на этом самом окне была закрыта. На полу кучками были собраны какие-то мешки, и из одного из них, наполовину раскрытого, торчала очищенная от мяса куриная голова. У шкафа же стояли две кипы книг, одна очень аккуратная, вторая – покосившаяся и вот-вот грозившаяся упасть. Равиль, найдя в этом явное нарушение порядке, сперва подошёл к книжным томам и поправил косую стопку, а затем подошёл к пакету с ободранной куриной головой и, даже не смотря на этот странный объект, на ощупь погрузил его поглубже в сумку.

Довольный осуществлёнными преобразованиями, юноша вернулся к постели, вновь пристроился на тумбочку и, неотрывно глядя на спящего Лео, с небывалым рвением принялся ждать чего-то.

Как и следовало ждать, ничего особенного не происходило, и Равиль уже почти отчаялся, когда Лео, видимо, разбуженный обращённым на себя чересчур пристальным взглядом, засопел, зашевелился и, наконец, уставился на посетителя.

– Чего тебе нужно, а? – сон спросил он Равиля и, зевнув, продолжил. – Сейчас, я надеюсь, всё же утро?

– Утро, – кивнул молодой человек, с любопытством наблюдая за избранной жертвой. – Ты как себя чувствуешь? Ничего не болит? Жара нет? Я проверял, но хочу услышать ответ от тебя лично.

– Нет у меня жара, – потратив некоторое время на то, чтобы снова пощупать лоб рукой, доложил Лео. Ему всё ещё хотелось спать, и беседа с Равилем совсем не вписывалась в его планы. – Ну, чего ты от меня хочешь-то, а? Приклеился, как банный лист...

– Я слежу за твоим здоровьем, – закатил глаза к потолку Равиль. – А ты: «что надо, что надо...»

– Не надо за моим здоровьем следить, сделай милость. Оно не волк и не кобыла, не убежит.

– Если бы не лекарство, у тебя бы всё ещё был жар!

– Ну, был бы, так тебе что? Мой жар – это моё дело... – отозвался Лео и, кряхтя, отвернулся к стене, надеясь этим жестом намекнуть, что разговор закончен. Равиль жестов не понимал и понимать не хотел.

– Нет здесь «твоих» дел. Мы живём под одной крышей, у нас... у нас дело общее. Так и проблемы все общие тоже, – заявил он. Лео снова засопел и развернулся обратно, явно не довольный тем, что его никак не желают оставить в покое. Чего, казалось бы, проще!

– Нет у нас общих проблем. И дел, – отрезал мальчик, опершись на локоть, чтобы удобнее было смотреть на собеседника и слушать его, хотя без того и другого ему, наверное, жилось бы в известной степени хорошо.

– Ну как, как нет? – изумлённо возразил Равиль. – Мы полстраны вместе прошли, здесь уже почитай два месяца...

– И что? – хмыкнул Лео. – Рыбы, вон, вообще всю жизнь в одном пруду вместе живут, но это их ни к чему не обязывает.

– Но мы-то не рыбы, в конце концов... – уже почти простонал Равиль. Он совершенно не понимал, как такие кощунственные мысли вообще могли возникнуть в человеческой голове, и совершенно не представлял, почему Лео фактически отказывался его понимать.

– Раз ты – не рыба, а чудесное всё понимающее сознательное существо, сделай одолжение: дай поспать... – пробормотал Лео и снова развернулся к стене, путаясь в одеяле.

– Ладно, – стараясь успокоиться, вздохнул Равиль, – ладно. Но ты, я надеюсь, понимаешь, что нам нужно поговорить?

– Да ради бога. Только не сейчас и только не о здоровье, – уже полусонным голосом отозвался Лео. – Я спать хочу... – и он действительно затих, а вскоре Равиль услышал его тихое спокойное дыхание. Юноша ещё немного посидел у постели больного, вздохнул чему-то и покинул комнату. После же этого вернулся на кухню и медленно, никуда уже не торопясь, приготовил ещё порцию лечебного отвара, который, по окончании процесса варки, перелил в миску, понюхал и, поморщившись, сам отпил пару глотков.

***

К вечеру разговор действительно состоялся, несмотря на искреннюю, пусть и слишком наивную надежду Лео на плохую память Равиля. Впрочем, пострадавшей стороной, неожиданно для обоих, скорее оказался последний, потому что Лео, видимо, твёрдо решил заполнить все те пробелы, которые портили весь портрет его северного приятеля.

Так что первая же попытка Равиль задать какой-то вопрос была тут же на корню пресечена словами:

– Я знаю, что мне многое стоило объяснить. Но я, как-никак, болею, – заявил Лео, показательно кашлянув. – Так что не могу пока много разговаривать. Сразу в сон клонит, – зевая, продолжил он. – Поэтому задавать вопросы сегодня буду я. Договорились?

– По-моему, ты в последний месяц и так задаёшь слишком много вопросов, – заметил Равиль.

– Ну, так не тебе же, – не растерялся Лео.

– Не мне, но мне кажется, что ты уже знаешь всё и обо мне, и об этом доме, и вообще... Не знаю, что тебе ещё нужно... Но вы с Катериной ведь столько недель что-то обсуждаете! – наконец вырвалась сокровенная мысль. Равиль понял, что повысил голос, и поспешил сам себя одёрнуть. – И ничего, ничего мне не говорите! И тебе всё мало?

– Скажем так... Давай найдём компромисс? Если сегодня ты мне кое о чём расскажешь, я до конца кое-что додумаю и завтра смогу вполне удовлетворить твоё любопытство.

– Да ты же так целый год говорить можешь! – взвыл Равиль. – Что ещё за «кое-что»?

– Я же говорил, что более. У меня уже горло пересохло, – вместо ответа пожаловался Лео.

Равиль ничего не ответил, и на несколько минут, в течение которых юноша хмуро разглядывал собеседника, сложив руки на груди, повисло молчание.

В конце концов, Равиль не выдержал первым:

– Так и будем сидеть молча?

– Ты же не хочешь ничего говорить. А я физически не могу, – пожал плечами Лео, приобретя самый невинный вид.

Снова помолчали.

– Ладно, давай свои вопросы, – сдался Равиль, а Лео, стараясь не показать своего торжества, выжидательно вскинулся. – Только имей в виду, что завтра тебе отступать будет некуда.

– Конечно, конечно, – с подозрительным энтузиазмом закивал Лео. – Завтра всё обязательно проясниться.

– Ай, да что ты распелся, соловей... – досадливо отозвался Равиль. – Прибереги силы, а то ты же у нас слабенький, силы заранее копить надо.

– Очень смешно, – откликнулся Лео, впрочем, очевидно, ничуть не обидевшись. – Что ж, тогда начнём?

– Начнём, начнём... Сколько можно повторять, – Равиль откинулся на спинку кресла и приготовился слушать.

Лео завозился на своём месте, пуще прежнего укутался в плед, дотянулся до оставленной на столе ручке, зачем-то повертел её, положил на место и только по завершении этой процедуры ощутил себя вполне готовым к предстоящему событию.

– Итак, – начал он, в нетерпении бессознательно теребя край одеяла. – Ты мне кое-что говорил об этом, да и Катерина тоже... Но всё же... Не мог бы ты рассказать мне, как познакомился с этой семьёй? Только очень подробно, даже если это занудно.

– Что, с того момента, как я впервые побывал здесь? – Равиль вопросительным взглядом окинул сизые стены домика.

– Нет, с самого начала. С кем ты там первым познакомился? С этим лекарем... главой семейства, так? Вот с этого знакомства и начинай.

Равиль уже собирался начать, но соблазн задать ещё один вопрос был слишком велик:

– Зачем тебе?

– Надо. Для полноты картины, – отмахнулся Лео и жестом руки поторопил собеседника начинать.

– Ну ты и конспиратор... – покачал головой Равиль, вздохнул – и начал свой рассказ.

– Знаешь, чтобы объяснить некоторые вещи, надо окунаться в прошлое ещё глубже, а это будет долго... да и бесполезно. Хотя... Чёрт, как бы сказать... Понимаешь, я когда-то сбежал из дома. Не буду объяснять, почему, это ещё одна длинная история. Суть в том, что однажды я угодил в полицию, а у нас с такими делами строго... Считается, что о проступках человека всегда должны знать, особенно о проступках мужчины, потому что они – основа армии и поддержка Империи и среди них не должно быть ненадёжных людей. В общем, мне тогда выжгли клеймо, которое означало... Ну, в общем-то, означало, что я шатался по улицам, как беспризорник, сбежал из дому, а, значит, очернил имя своё и своей семьи. Это ведь настоящий крест, понимаешь? Крест на жизни, на образовании, на службе... на всём. Я и сбежал-то в надежде найти приют в армии, а с этой меткой меня бы туда ни за что не приняли. Её бы обнаружили уже на медосмотре. Такое клеймо не спрячешь... Я так трясся перед этой комиссией, представлял, как её найдут, станут спрашивать... Наверняка побьют и прогонят. А куда бы я делся? В общем, я всё же пришёл на пункт сбора, где собирались все новобранцы, и ждал своей очереди, хотя уже почти не сомневался, что служба в армии для меня – нечто недостижимое. И так случилось, что осмотр проводил как раз муж Катерины, Бёрн, хотя, как ты понимаешь, ни его, ни её я тогда не знал... Осмотр, к счастью, проводили по очереди... Там такая комната небольшая была... И запускали по одному... И когда настал мой черёд, я туда зашёл, стою, смотря на этого Бёрна... А он высокий такой, жилистый и с огромной бородой. Говорит, мол: раздевайся... Я делаю, что говорят, снова трясусь, потому что понимаю: теперь он клеймо точно увидит, и меня тут же вышлют. А он... Он... посмотрел, потом ещё... в глаза как-то пристально поглядел... И клеймо это чертово разглядывал долго... Всё, думаю, конец... А Бёрн – спросил что-то про здоровье, записи какие-то сделал, говорит: «Служить хочешь?» А мне-то дорога одна. «Хочу», говорю. Он покивал, снова что-то записал, затем мне заметки отдал: «Свободен». Я-то думал, что дело уже кончено, спросил, как из города выбраться. А он, – Равиль усмехнулся, – улыбнулся и сказал, что начальству ничего не доложит, что по физическим параметрам я подхожу и что свою рекомендацию он написал. Я посмотрел в бумаги – а там действительно всё в порядке. Никакого позорного клейма. Никаких нареканий. Я уж не знал, как его благодарить, пробормотал что-то – да и дёру... Тем дело и кончилось. Меня в армию в итоге приняли, Бёрна я, как мог, поблагодарил и с тех пор долго его не видел.

– Ага, ясно... – в наступившей тишине задумчиво произнёс Лео. Равиль потирал шею, словно у него вдруг заболело горло. – Ну, а Тень? – будто опомнившись, добавил Лео. – С ним же вы тоже в армии познакомились? Из-за отца?

Равиль поднял голову и как-то странно посмотрел на мальчика:

– Нет... – он покачал головой. – Вовсе не из-за отца. Тень служил врачом в моём полку. Я тогда совсем зелёный был, да и он не намного лучше... Его у нас не очень любили, потому что он ни с кем вне перевязочного пункта не общался и даже бинтовал и лекарства готовил... молча... Он вроде ничего никому плохого не делал, но... – Равиль пожал плечами. – Держался в стороне, в противозаконных вылазках участия не принимал, устава не нарушал. Люди никогда не любят слишком правильных, этаких маленьких идеалов. А Тень был идеальчиком, хоть и своеобразным. Его за то и не любили, что он не участвовал в общих потасовках и был слишком смирным. Тихие люди – ведь самые подозрительные, правда? Если ты гогочешь во всё горло и треплешь языком на каждом углу, так все о тебе всё знают и, стало быть, бояться тебя ничего. А мрачные молчаливые типы – это загадка. Они что-то вынашивают, может, козни какие строят... У нас таких – когда в шутку, а когда и всерьёз – всегда называли шпионами. А я... Я тогда боялся, что кто-нибудь что-то узнает о моей истории, хоть в документах и не значилось ничего предосудительного. И я тоже всех сторонился, общался по делу... Иногда только участвовал в общих беседах да раз в неделю кулаками махал, чтобы в «идеальчики» не записали. Но такая тактика не всегда хорошо работает... В общем, не знаю за что, но меня всё же невзлюбили, и мне досталось на первом же учении... Так и загремел в медпункт. Там был Тень. Помню, я на первых порах тоже на него волком-то поглядывал, думал: вот молчун. А потом ничего, сошлись как-то... Наверное, даже изгоям нужно иногда создать свою маленькую и гордую коалицию. После этого изменилось лишь то обстоятельство, что раньше меня и его тихо ненавидели поодиночке – а теперь стали коситься на нашу парочку...

– А потом вы отправились сюда? К Тени домой? – спросил Лео, видя, что Равиль снова замолк.

– Да, конечно, – тут же спохватился тот. – Впрочем, это произошло очень нескоро... Началась эта эпидемия, затем – революция... Настоящая сумятица, всё гоняли туда и сюда... Тогда мы и отправились в его родную деревню, – сказал он и вдруг с горечью прибавил: – Меня-то дома давно никто не ждал...

– И его семья тебя приютила, верно? – зачем-то переспросил Лео, хотя ответ был очевиден.

– Да.

– И это отсюда ты отправился на Запад? Из этой деревни?

Равиль посмотрел мальчику в глаза и сглотнул подступивший к горлу ком:

– Да.

– Хорошо... – задумчиво протянул Лео. – Какое удивительное дело: встретить сына именно того врача, который помог тебе вступить в ряды доблестной Имперской армии, сохранил твой большой секрет, не правда ли?

– Я тоже думал об этом... – вздохнул Равиль.

– И?

– ...и пришёл к выводу, что ничего удивительного в этом нет. Разве же не разумно, что отец и сын несут службу в рядом расквартированных частях? Это решение очень понятно.

– Ага... – снова протянул Лео. – А позволь узнать... Наверное, об этом тебе ещё тяжелее говорить, но... Отец и сын... Они ведь оба умерли, да? И оба от ведьминой болезни?

Равиля всего передёрнуло, но он всё же взял себя в руки и кивнул:

– Да... Только Бёрн продержался дольше... Может... Может, это всё просто из-за войны. Ему пришлось объездить столько городов.

Лео упёрся подбородком в колено и сосредоточенно что-то обдумывал.

– А ты? – спросил он вдруг. – Ты ведь не мог не заболеть. Но вот ты передо мной. Живой. Почему?

– Ты так этим огорчён? – криво улыбнувшись, попробовал пошутить Равиль, но Лео не оценил его настроя.

– Это ведь он тебе помог, да? Тень? – спросил мальчик, внимательно наблюдая за собеседником и даже не думая поддерживать предложенную им шутливую манеру.

Равиль тоже внимательно поглядел на него и, видимо, нервничая, выпрямился и торопливым жестом разгладил куртку. Помолчал, снова посмотрел на Лео. И, наконец, собравшись с силами, обречённо вздохнул и ответил:

– Не знаю, говорила ли об этом тебе Катерина... Думаю, за такое время она не могла не рассказать хоть раз... Когда Тень заболел... Он... Я сначала не знал, он не хотел говорить... Он стал искать противоядие. Ходил по больным, хотя еле держался на ногах, перетащил в комнату отцовские инструменты, шприцы, сыворотки, настойки... Он работал над этим днём и ночью, понимаешь? Днём и ночью. Когда ему стало совсем плохо, и Тень совсем перестал выходить из комнаты, мы с Катериной сами носили ему всё необходимое, помогали, как могли...

– А Бёрн?

– Бёрна тогда здесь не было. Его, в числе других докторов, отослали на границу.

– Так... А Тень? Он довёл свои эксперименты до конца?

– Ты же читал его заметки, – недоверчиво покачал головой Равиль. – Значит, и сам знаешь...

– Он писал, что что-то нашёл... – отрицательно цыкнул Лео. – Но ведь он умер.

– Да... – глухо отозвался Равиль. – Он много экспериментировал, испытывал получившуюся смесь... В основном, на себе. Наверное, сыворотка продлила ему жизнь на пару недель... Но... спасти не смогла... Он... и мне прививку хотел сделать. Чтобы посмотреть, каковы будут последствия.

– И ты согласился?

– Конечно... Разве я мог поступить иначе? – с затуманившимся взором произнёс Равиль. Ему не хотелось, не хотелось вспоминать, но густая, тягучая река прошлого, всё больше затягивала его в свой могучий поток. – Он мне сделал прививку, как и хотел. Помню, она сперва болела... Потом я о ней забыл... Я не подхватил эту ведьмину заразу и только этому и радовался... И ещё беспокоился о Тени... Мы с Катериной никогда об этом не говорили, но чувствовали, что он умирал. Да он и сам это чувствовал... Но продолжал работать. Он понимал, что себе уже не поможет... Но... хотел помочь хотя бы нам.

– У тебя остался шрам? – спросил Лео, и Равиль удивлённо поглядел на него, словно совсем не понял произнесённых слов.

– Ну... – левая рука Лео метнулась к плечу правой. – ...у тебя ведь остался след? След от укола? Он должен был остаться.

Равиль будто бы непонимающе посмотрел на мальчика, но потом кивнул, и, повернувшись вполоборота, поднял рукой отросшие волосы и показал на крошечную белёсую отметину несколько левее позвоночника.

Лео, кряхтя, как старичок, поднялся и, укутавшись в одеяло, словно в плащ, прошествовал к юноше и, ещё сильнее отведя его руку и пряди волос, внимательно оглядел место прививки.

– Ага... – уже в который раз протянул он, отпустил руку Равиля и вернулся на прежнее место.

Сам же Равиль обернулся к мальчику и, пристально и почему-то хмуро смотря на него, поинтересовался:

– Отчёт окончен?

– Да... – будто бы сам сомневался в своих словах, ответил мальчик. – Но позволь напоследок задать тебе ещё один вопрос.

– Какой же?

– Ты знаешь, что, промахнись твой друг хоть на малую долю сантиметра, эта прививка могла бы стать смертельной?

– Что ты такое говоришь?.. – неловко улыбнулся Равиль. Он был растерян и совершенно не понимал, почему дело приняло такой поворот.

– Я говорю, что Тень мог тебя убить. Совершенно беспрепятственно, что интересно. Так что вот тебе идейка, чтобы обдумать на досуге: он тебя хотел спасти или сделать смертельную инъекцию? Может, именно то, что ты выжил, и было случайностью, а не то, что могло бы произойти в случае этой маленькой, крошечной ошибки?

– Ты его совсем не знаешь, – грустно улыбаясь, покачал головой Равиль. Как ни странно сейчас он совсем не злился на Лео за подобное предположение. Быть может, он даже в чём-то ему сочувствовал. – Он не убийца. И уж точно он не стал бы вредить близким. Я раньше... Раньше я мало думал об этом, но сейчас я благодарен ему за то, что он сделал.

– Может, и так... Да, пожалуй, ты прав... – вздохнул Лео, всё сильнее закутываясь в одеяло. Оно теперь очень походило на кокон, какой мастерят гусеницы, чтобы перевоплотиться затем в бабочек. – Спасибо... Что согласился снова всё это пережить и рассказать. Это действительно важно... для меня. Да и, пожалуй... для нас вообще.

– Надеюсь, что так, – отстранённо кивнул северянин. – Знаешь... ведь если бы... Если бы у Тени было ещё немного времени... Наверное, он бы нашёл лекарство, которое спасло бы и его, – Равиль поднялся с кресла и, не оглядываясь, вышел из комнаты; Лео слышал, как скрипнула и тяжело закрылась вскоре за его поспешными шагами входная дверь.

– Он ведь и нашёл это лекарство, – тихо сказал Лео вслед молодому человеку, зная, что тот уже не может его услышать. – Он же провёл удачный эксперимент... Вколол тебе эту сыворотку, а ты жив. А я... А мне что? Мне, пожалуй, тоже стоит провести одну пробу. С Божьей помощью... – зачем-то прибавил он и, зло сморщившись, упёр лицо в ладони. – Хоть бы Катерина вернулась скорее!

***

Её тело дёргалось и выгибалось дугой. Руки и ноги удерживали верёвки, накрепко привязанные к кровати. Тёмные волосы разметались по подушке и походили на живые плети. Её взгляд был безумен, а губы разошлись в злобном оскале.

– Оставь тело этой девочки, оставь её, изыди! – речитативом выкрикивал священник, также безумно глядя на бьющееся в агонии существо. – Уходи!

Он тряс крестом, зажатым в левой руке, и разбрызгивал святую воду правой. Девица изогнулась и, злобно хохоча, плюнула в него кровью.

Её тело вновь выгнулось дугой, будто от невыносимой боли, но окровавленный рот всё продолжал зло и враждебно скалиться.

Она наклонялась к священнику, продолжавшему трясти своими бесполезными атрибутами, и, издеваясь над ним, делала резкие выпады в направлении креста.

– Убирайся во-о-он! – протяжно завыл проповедник, вновь с крестом и водой наклоняясь к своей жертве.

– Нет, она моя! Моя! – загоготала девушка, словно одержимая демонической сущностью. И священник, не выдержав, ударил её крестом. Девушка взвыла и захохотала вновь, а затем ловко, на удивление легко, выхватила крест из жилистых рук и, быстро, за долю секунды обведя родню безумным взглядом, несколькими стремительными ударами вонзила крест острым концом себе в грудь и живот и тут же метнула его в стену. Крест, словно метательный нож, воткнулся в доску и продолжал вибрировать ещё некоторое время.

Время словно замерло в этот миг, и, пусть всего на долю секунды, все живые существа, стоявшие в комнате, замерли в потрясённом молчании. Слышалось лишь шуршание ткани под телом бьющейся раненой девицы. Из свежих ран ударила кровь, и тишину словно ножом прорезало: мать несчастной завопила, вытаращив глаза так, что они едва не вываливались из орбит. Муж обнял её, успокаивая, но и в его глазах плескался первобытный ужас. Родня завыла, заныла, запричитала; у священника нервно затряслись губы, он быстро, путаясь, перекрестился и медленно вытащил из стены крест.

И среди этого балагана, ужаса, путаницы вдруг выплыл звенящий голос Лео:

– Да что же вы!.. Что же? Помогите ей! Она истечёт кровью! – и он сам бросился к девице, у которой из горла вместо хохота доносились теперь лишь какие-то булькающие звуки. Он судорожно принялся рыскать вокруг, искать материал для перевязки; ничего подходящего рядом не было, и мальчик схватил влажную загрязнившуюся тряпку, которой больной обтирали лицо, и попытался разорвать на бинты её, но сил не хватало. Но рядом тут же возникли руки Равиля, вырвавшие тряпку и благополучно разделавшиеся с ней. К тому времени в себя пришли и домашние: старшая сестра девицы, брюзгливо сморщившись, подала чистой воды, а мать, стараясь не плакать, но постоянно всхлипывая, с распухшими красными глазами помогала бинтовать своё чадо; впрочем, она скорее путалась сама и сбивала других, чем действительно ускоряла процесс, но её старания были приняты с благодарностью и без лишних слов. Да и как можно было отказаться от ещё одной пары заботливых рук?

Лео привёл сюда Равиля около получаса назад. Так уж распорядились звёзды, что в домик в самом сердце деревни они пришли как раз со священником, и потому им пришлось стать невольными свидетелями разыгранного спектакля – «изгнания демона». Признаться, это действо в самом деле внушало страх: полубезумная девица, злобно хохоча, с перепачканными в крови руками, привязанными к изголовью, металась, билась и стенала, а служитель церкви стоял над ней, блеющим голоском читал молитвы и потрясал крестом. Родня несчастной, должно быть, цеплялась за любую ниточку, могущую спасти их дочь. И лишь эта сумасшедшая, наивная, страшная, удивительная уверенность в том, что их ребёнок, взращенный и выхоленный с младенчества, будет спасён, поражала и пугала одновременно. И, без сомнения, только она толкнула их пустить в дом незнакомцев, пришедших с далёкого Запада, граница с которым давно была закрыта, – Равиля и Лео.

Последний сошёлся с ними через Катерину, затем заходил сам; он обещал безутешным родителям, что сделает всё возможное, чтобы помочь их дочери. Ещё тогда, в первый раз, со смесью ужаса, отвращения и страха, как перед чем-то неотвратимым, взглянув на одержимую, он понял, что она – лишь жертва той самой страшной ведьминой болезни, которой он раньше не видел, но о которой вынужден был думать не один раз.

Лео предложил оказать больной помощь, хотя нисколько не был уверен, что сможет достичь этой цели. Но он пришёл с пробиркой, полной мутной, непонятной жидкости, и сказал измученным родителям несчастной, что это – лекарство, и что оно должно помочь. А они... Они просто поверили ему, сказали, когда приходить, и обещали помочь, чем нужно.

Тогда же, в день первого визита, Лео поделился своими намерениями с Равилем, но здесь поставил вопрос несколько иначе: сказал, что только ищет лекарства и что над тем образцом, который он носил в дом больной, над самым первым прототипом, нужно поставить пробу, что это очень важно и что, главное, основой для исследования стали старые заметки Тени и его отца. И, так же, как и родители несчастной девушки, Равиль без долгих разглагольствований и уверений поверил его словам и обещал помочь.

Лео был рад такому счастливому стечению обстоятельств, и всё же с каждым новым полученным согласием всё сильнее скребла его изнутри тревога. Что они думают о нём? Почему не задают вопросов? Просто... верят, что ли? Тьфу, какая глупость!..

– Вы должны её держать, – помертвевшими губами сказал Лео. – Если верёвки закрепить слабо, она снова изогнётся и вырвется; если зафиксировать слишком сильно – они вопьются в кожу; чего доброго задушит себя.

– Ну, вы же слышали! Делайте то, что говорит... доктор! – крикнул замершим домочадцам Равиль и первым, подавая пример, направился к извивающейся на кровати девице. (Её раны с возможной аккуратностью перевязали, но всё вокруг до сих пор было в крови, а сама она всё больше и больше рвалась и металась). Он, как мог, ободряюще улыбнулся Лео; он видел, что мальчику было страшно.

И дело действительно обстояло так. Но это был не страх, вызванный видом уродливого, лишь внешней оболочкой едва напоминающего человека существа; Лео даже не боялся последствий предстоящего эксперимента: девице так и так путь на небеса – единственная дорога. Это знали все, включая преданную родню, знал и Лео; но никто не говорил этого, потому что страшно то слово, которое одно выжигает надежду дотла. Но ему было страшно применить изготовленную сыворотку на живом человеке; он представить себе не мог, как игла впивается в кожу, и от одной мысли о том, как шприц в руках опустеет после введения пробного лекарства первому настоящему пациенту, волосы на затылке вставали дыбом. Он не боялся испытывать разработки на себе, потому что понимал, что это долг каждого, кто осмелится сделать хоть шаг в науку. Нельзя проверять на других то, что боишься использовать на себе. Он не боялся вводить себе свежую сыворотку, страшную, мутную, не испытанную ни на ком; но это был его сознательный выбор и сознательное принятие ответственности за свои действия, там не было пути назад. Здесь путь к отступлению был; зато не было никого, никого ровным счётом, кто взял бы на себя хоть каплю ответственности, того, кто внёс бы свою лепту в принимаемое решение. Лео понимал, что остался один, несмотря на то, что всего в паре шагов от него замер Равиль, уже прижимавший плечи пациентки к койке, как он и просил.

А Лео в это самое время чувствовал, что у него дрожали руки. Но попытался избавиться от этой мерзкой дрожи, глубже задышал и во все глаза глядел перед собой, словно это обеспечивало ему какую-то защиту от того, что могло произойти. Он набрал сыворотку в шприц и, к своему удивлению, умудрился не пролить ни капли снадобья.

Но стоило ему подойти к измазанной кровью кровати и встать над девушкой, глядевшей на него пустыми безумными глазами, – ад начался вновь. Ему было и жарко и холодно, сердце билось в неправильном ритме; и шприц... шприц снова задрожал в руках. Лео до смерти боялся ввести сыворотку живому, совершенно незнакомому человеку, который ничего не знал ни о нём, ни о его пробе. И это страшное, давящие слово «доктор» давило на плечи, как своды каменного здания. Зачем, зачем Равиль его произнёс? Хотел подбодрить? Зачем? Ведь стало только тяжелее, хуже!..

Зато Лео с удивлением осознал, что он как бы не слышал больше посторонних звуков: не причитал священник, ни стенала мать, не хохотала девица, и не хныкал белокурый малец, самый младший из детей, округлившимися глазами наблюдавший за движениями взрослых. Да и сами их лица и даже силуэты больше не были видны его глазу; они словно растаяли... а он остался один.

Лео видел только свою руку, по запястье укутанную в черную, словно похоронную материю, сжимающую наполненный шприц, и замершую почти у самого лица другую руку – чужую, блюдную, с шелушащейся кожей и кровавыми разводами до самого локтя. Он мог разглядеть даже тёмную вену, совсем близко подходившую к пергаментной коже.

Лео чувствовал, что у него дрожали губы, как если бы он готовился разрыдаться; но главное, что он понял тут же, почти так же неожиданно: у него больше не дрожали руки. Теперь было можно.

Последний шаг, который ведёт в слишком знакомую глубокую пустоту.

Лео опустился на колени у постели больной, заворожено глядя на белую руку и совершенно отчётливо сознавая каждое своё действие. Он нащупал оставшийся на кровати кусок мокрой тряпки и протёр ею кожу девицы, чтобы смыть хоть немного грязи. Поднёс шприц к чуть подрагивающему предплечью и медленно, со странным волнительным восторгом надавил на поршень. Сыворотка послушно и тоже очень медленно перелилась в удерживаемое силами нескольких человек, но отпущенное разумом тело.

– Теперь нам остаётся только ждать!.. – тихо сказалЛео, и в этих словах чувствовалось всё то же ощущение неизбежного приговора.Несмотря на общую суету, произнесённую свистящим шёпотом фразу услышал, должнобыть, каждый из находившихся в доме. Услышал потому, что знал её раньше, чемона обратилась в слова.