Метка Мародёров

На Севере всё холодало. Каждый день шёл снег, и иногда он валил с утра и до позднего вечера. Тогда приходилось останавливаться и в спешке сооружать убежище от непогоды – всё из того же снега да заледеневших веток. И эти обстоятельства не просто затрудняли путь, но значительно растягивали его во времени, потому что в метель идти было совершенно невозможно и даже опасно.

По ночам начинался такой сильный ветер, что он гнул деревья легко, как траву, и они жутко скрипели и изгибались в падавшей на лес темноте.

Эта мрачная, суровая, тревожная обстановка весьма неблагоприятно сказывалась на душевном состоянии. От ветра и протяжного скрипа деревьев становилось беспокойно, а от холода не хотелось ни о чём думать и ничего делать.

Лео с Равилем шли через заснеженный корявый лес уже пятый день вместо изначально предполагавшегося трёхдневного перехода. И оба нервничали из-за того, что они до сих пор не вышли на деревню, до которой должны были дойти давно, и что из-за неверного расчёта еды осталось совсем мало, а от ежедневных ночёвок на морозе совсем неудивительно было бы заболеть. И оба старались не показать того, что было на духу и в мыслях, и это у них выходило, стоит отдать должное, весьма и весьма неплохо; но однажды между ними всё же произошла небольшая перепалка, навеянная, должно быть, именно уродливым кривым лесом и его бесконечным тревожным скрипом, похожим на завывания мертвецов.

В тот день мальчишки, как часто им приходилось теперь делать, устроились на ночлег пораньше; в лесу уже темнело, но ветра не было, и под деревьями почти можно было чувствовать себя спокойно. Около часа мальчишки потратили на сооружение убежища – небольшого «домика» из снега, который мог во время привала защитить от холода. Помнится, раньше они возились с такими сооружениями куда дольше, а по окончании строительства оставались продрогшими и с ног до головы покрытыми размокшим снегом; теперь же дело шло куда быстрее и, разумеется, обходилось без таких серьёзных жертв.

Закончив с возведением нехитрого укрытия, Лео почему-то не полез сразу внутрь, как он делал обычно, а устроился снаружи, на наваленных у «домика» еловых лапах, и, вытащив из сумки исписанные листки, принялся пристально их изучать, хотя Равилю почему-то казалось, что он даже не вчитывался в текст.

Юноша видел, как сжимались и разжимались пальца Лео и как он, казалось, совершенно бесцельно, принимался теребить края листов и перебирать их, словно в поисках чего-то, но, видимо, так ничего и не обнаружив, бросал своё занятие, чтобы вскоре вновь вернуться к нему. И Равиль не просто внутренним чутьём понимал, но ясно видел, что заговаривать с ним сейчас было совершенно не нужно, что эта затея иначе, чем плохо, закончиться не могла; но, может, сказывались многие дни трудного пути по промёрзлому лесу, или вздумалось ему припомнить Лео его собственную, чересчур ярую обычно разговорчивость – Равилю очень хотелось сказать что-то и, в конце концов, это желание всё же воплотилось в действие.

– Ну, что, Великий Комбинатор? От холода мысли заледенели?

Лео повернул к нему голову, и Равиль вновь пожалел, что не может видеть выражения его лица.

– Это у тебя шутки такие? – спросил он кислым голосом.

– Нет, я серьёзно. Холодно ведь. Я-то привык, а тебе... – Равиль замолчал, не закончив фразы, и просто пожал плечами. Сейчас действительно было ужасно холодно, а ночь напролёт шёл снег, и сейчас, ко всему прочему, дул ветер, от которого ещё противнее и неуютнее становилось в отсыревшей одежде.

– Ну и хорошо, что серьёзно. Потому что шутить ты не умеешь.

– Нам твоего юмора на двоих хватает, – огрызнулся Равиль. – Хотя, по-моему, и без того можно было бы обойтись.

Лео, было отвернувшийся, вновь посмотрел на собеседника, и на сей раз молчание продлилось чуть дольше.

– Знаешь, без тебя тоже можно было бы обойтись, – тихо, явно в преддверии раздражения заявил Лео, но Равиль не обратил внимания на его настроение – или, может, просто не пожелал заметить его.

– Можно было бы обойтись? – процедил он. Кажется, в нём самом поднималась скопившаяся давно желчь и, хоть это было весьма некстати, юноша ничего не мог ей противопоставить. – Ты бы в одиночку здесь помер дня через два после пересечения границы. Ты же ни черта у нас не знаешь... Ты... да у тебя даже карты неправильные!

– О, мы снова вспомнили про карты? – прошипел в ответ Лео. – Так если бы ты не совал свой нос, куда не просят, ты бы ничего и не знал о картах, потому что не твоё это дело. А так ничего не понял – и вешаешь это на меня.

– Я ничего не «вешаю»! – взвился Равиль. – Я же не виноват, что у нас какое-то одностороннее общение, и обо всём я должен догадываться сам! Ты мне что-то говоришь? Нет! А потом снова в претензии.

– А с какой стати мне тебе о чём-то говорить? Я занимаюсь своим делом, а ты... ты... Ты просто всё время тащишься за мной, как хвост за псом! И, кстати, я даже не знаю, зачем. Или ты мне всё же что-то об этом говорил, не напомнишь? – Лео демонстративно всплеснул руками. – Ой, погоди, ты же сам не помнишь ничего, а, Лунатик?

– Хватит мне это припоминать. И, между прочим, чтобы ты делал без меня, если бы я не «таскался», как ты выразился? Твои косточки давно бы гнили в волчьей норе. Что бы ты делал на Севере без меня?

– О, какой интересный вопрос! – ядовито рассмеялся Лео. – Дай-ка подумать... А знаешь, что? Если бы не ты, меня бы вообще не было на этом вашем Севере. Гнилое местечко. И люди здесь, видимо, тоже с гнильцой.

– Так ты здесь, оказывается, из-за меня? – притворно изумился Равиль. – Да что ты говоришь! Ничего, что это вы с другом, с Азой, подозреваетесь в убийстве? Может, и сбежали потому, что подозреваетесь небезосновательно?

– А если бы не ты, нас бы, может, и на кладбище бы никто не видел. И не по-до-зре-вал, – по слогам протянул Лео. – Это же ты у нас решил отдохнуть у могилок, полежать, а? Или этого ты тоже не помнишь?

– Я туда даже идти не хотел, вы меня сами притащили.

– И вот сюда, где мы есть сейчас, ты тоже идти не хотел? Я тебя заставил, да?

– Тебе не кажется странным, что мы сейчас идём к дому моего друга, который тебе зачем-то понадобился, а ты ещё говоришь такое? Если бы я не хотел, мог бы и дорогу тебе не показывать.

– А если бы тебя не было, я бы эту дорогу и не искал. Потому что даром бы она мне была не нужна.

– А отчего же теперь понадобилась?

– Да всё от того же.

– Это от чего?

– От тебя!

Оба замолчали, тяжёло переводя дыхания, и Равиль, несмотря на скрывающую лицо Лео ткань, чувствовал на себе его тяжёлый взгляд. И тут же ему в голову пришёл ещё один прекрасный повод для спора.

– Кстати, ты себя ведёшь очень странно в последнее время. К чему, например, этот маскарад? Как невеста на выданье, а, пожалуй, ещё и хуже...

– Разве хуже? Я надеялся, тебе придётся по вкусу, – язвительно протянул Лео. Кажется, он тоже немного пришёл в себя, но всё ещё пребывал в раздражённом настроении. – И, между прочим, сейчас всё-таки немного прохладно...

– Немного?

– Немного... и чересчур много снега. Может, тебе и нравится, когда ветер бьёт в лицо и глаза от снега режет, но лично я не в восторге от того и другого.

– Тогда почему было не остаться в деревне, если тебе так не нравится жизнь под открытым небом? Ты хотел сбежать от преследователей – ну, так и жил бы у старушки... Рисовал бы свои... карты...

– Я, может, так и хотел сделать, только вот беда: обстоятельства изменились, – огрызнулся Лео. – И ещё, насчёт карт. Снова. Как ты заметил только что сам, они мои. Так что завязывай с нападками в их сторону. И в мою тоже.

Равиль внимательно посмотрел на Лео. Тот сидел на собранных в лесу ветках и, обхватив колени руками, почти неподвижно смотрел куда-то вдаль. И юноша, сам того не ожидая вдруг усмехнулся:

– Я и не хотел на тебя нападать. И на твои карты. Просто... может, и пошутить хотел. Если в такой мороз не замёрзнешь от одной температуры, холод вкупе с тоской точно погребут заживо, – он помолчал. – Я-то знаю.

Лео ничего не ответил и всё продолжал сидеть, глядя перед собой. Равиль замолчал тоже, и пристроился рядом на присыпанных снегом еловых лапах. Он понимал, что его неловкая попытка к извинению вряд ли будет принята и что и он и Лео уже наговорили много чего лишнего друг другу; но – странно – его совершенно не мучили угрызения совести. Вопросы, обвинения, недовольство, быть может, не всегда оправданное, – всё это давно копилось внутри, а теперь вдруг прорвалось наружу, и ничто уже не могло остановить поток слов. Они рвались, рвались сами на свободу, жадно и стремительно, не оставляя шанса на спасение. Равиль так увлёкся этими странными, с неожиданной силой нахлынувшими мыслями, что не сразу заметил, что Лео больше не сидит рядом с ним. Он поднялся на ноги и с неожиданным усердием отряхивал с одежды налипший снег.

– Так это всё-таки была шутка? – усмехнулся он, и Равиль сперва не понял, о чём говорил мальчик. Но затем вспомнил свои последние слова – и улыбнулся в ответ.

– Да, шутка, – повторил Лео и, заметив улыбку собеседника, будто бы грустно прибавил. – Вот и теперь ты смеешься. Вокруг люди дохнут как мухи, в твоей родной стране разгорается революция, мы, наверное, скоро тоже отправимся на тот свет... – театрально возвышая голос, перечислил Лео. И тут же так же неестественно, совсем по-театральному, возвёл руки к небу. – ...а ты – смеешься! Конечно, здорово не терять присутствия духа перед лицом опасности, и прочее, прочее... Но не мешай другим осознавать весь ужас ситуации. Или ты действительно считаешь, что всё не так плохо, а?

Улыбка Равиля начала вянуть, а концу монолога Лео и вовсе исчезла, словно её смыло водой.

– Что, прости?

– Что слышал, – зло буркнул Лео, и Равиль понял кое-что важное: он не успокоился. Напротив, всё только начиналось.

– Никогда бы не подумал, что ты такое скажешь, – он покачал головой и неверяще уставился на собеседника.

– Просто думать больше надо, а то скоро совсем мозги атрофируются.

– Ещё что-нибудь интересное скажешь? – осведомился Равиль, стараясь не раздражиться в ответ. Получалось плохо.

– А знаешь, скажу, – милостиво согласился Лео. – Да, скажу, – продолжил он, ритмично кивая чему-то головой. – Хочешь, я тебе скажу, что я думаю обо всей этой ерунде, о вашей ведьминой болезни, об этой чёртовой эпидемии? – и, видя, что Равиль молчит, хмыкнул и продолжил. – Это всё плоды ваших рук, рук северян. Ваших собственных. Плоды, взращенные упорными трудами. Тут очень надо было постараться, честно. А теперь вы расползаетесь по миру, как тараканы, и эту дрянь растаскиваете. В одиночестве-то страдать скучно.

– Что ты знаешь о Севере? Что ты знаешь об эпидемии? – Равиль презрительно сощурился. – Вы жили себе вдали от всего этого кошмара, а мы в нём жили. Я жил. Ты не видел вымирающих городов, не видел виселиц на улицах... И ты берёшься судить тех, кого не знаешь?

– Если знаешь, каковы все песчинки, об одной легко говорить.

– О чём ты говоришь?

– О том, чудик, что я насмотрелся людей на родине. Чем вы-то их лучше? Кстати, у меня всё же осталось ещё кое-что, что я должен тебе сказать.

– И что же это? Ещё одна гениальная мысль? – мрачно спросил Равиль, исподлобья глядя на Лео и уже ожидая и почти предвидя очередную гадость.

– Да, – скромно отозвался тот. – Думаю, твой чудесный друг, этот Тень, сыграл не последнюю роль в этом действе. Он же был врачом, а? Что ему стоило повозиться с какой-то заразной дрянью? Не знаю, как, но, очевидно, он был башковитей.

– И с чего же такие поразительные выводы? – Равиль поднялся на ноги и уставился на Лео в упор.

– С того, что ты – его, кажется, единственный друг, верно? – и ты не заболел, хотя военные должны были подвергнуться наибольшему риску заражения. Но вот ты передо мной, живой. Откуда мне знать, что вы не вместе распространили эту заразу, а? Ведь вносить беспорядки очень выгодно. Столько всего может перепасть. Люди – это ведь сор, а? Они помрут, а лучшие, нет даже не так – высшие существа будут жить. И этими высшими существами были бы вы. Чудесно звучит, да?

Лео даже не успел понять, что произошло, но лицо вдруг обожгла резкая боль; он охнул и осел на землю, прижав ладонь к глазу.

– Ты точно ненормальный! – нервно выкрикнул он, спешно отодвигаясь от Равиля. Юноша стоял над ним, хмуро и как будто с лёгкой грустью смотря на него. Он всё ещё сжимал правую руку в кулак и, заметив это, поспешил разжать пальцы.

– Извини. Не хотел, – сказал он. Лео неподвижно замер прямо на снегу и всё прижимал руку к лицу. Равиль немного постоял рядом, затем поджал губы и быстро отвернулся. Через пару секунд Лео услышал, как заскрипел под всё удаляющимися шагами снег.

– Дурак!.. – непонятно кому сказал он. Обернулся по сторонам, словно опасаясь, что кто-то всё же может быть рядом; размотал закрывавшую лицо ткань и, быстро набрав пригоршню снега, такого холодного, что от него немели и теряли чувствительность пальцы, и, морщась, приложил его к расползавшемуся по лицу кровоподтёку.

Равиль проснулся посреди ночи. В укрытии было темно и прохладно, а снаружи шумело и билось что-то: должно быть, ветер разбушевался и теперь играл узловатыми древесными сучьями.

Но его внимание привлекало совсем не это; совсем рядом раздавался другой звук, тихий и хлюпающий, и Равиль не сразу понял, что это было. Он полежал какое-то время, вслушиваясь, и, наконец, с удивлением понял: Лео плакал. Юноша был так поражён этим открытием, что даже не сразу поверил своей догадке; но звуки всё не прекращались, и Равиль понял, что ошибки быть не могло. И всё же это казалось ему так неестественно и так странно! Ему с детства говорили, что мужчина никогда не должен плакать, что это женская доля, и вымуштрованное в армии сознание никогда не давало повода усомниться в заученном постулате. Но сейчас он слушал эти глухи всхлипы, вливавшиеся в шум ветра, завывавшего снаружи, и он не испытывал и не мог испытывать осуждения или презрения; напротив, ему и самому сделалось как-то грустно, и даже на мгновение стало жаль Лео. Но Равиль встряхнул головой – и слабые чувства, зашипев, ушли, а он снова устроился на койке из веток, подложив под голову руки. Он думал было подойти к Лео, но теперь решил этого не делать, памятуя о дневном споре; есть вещи, которые надо пережить наедине с собой, и чужак не вправе в них вмешиваться.

Равиль повозился ещё немного, но вскоре замер и через несколько минут заснул. Снаружи выл ветер и трещали ветки, но в укрытии было спокойно и безопасно; и сон, глубокий и чёрный, не отягощённый виденьями, навалился быстро и утянул Равиля за собой своими прочными, сотканными из сумрака сетями.

На следующий день в дорогу выдвинулись рано. Равиль чувствовал себя бодрым, хотя в последние дни спал мало и, быстро собрав вещи, готов был отправляться в путь хоть сразу после подъёма. Впрочем, он тут же заметил, что Лео находился отнюдь не в таком же энергичном состоянии. Он двигался, вопреки обычному, медленно и как-то вяло, словно с трудом шевелил руками и ногами; когда выбирался из ночного убежища по короткому низкому тоннелю, вдруг дёрнулся и ударился головой о снежную стену, что-то недовольно промычал, но даже не стал отряхиваться от налипших снежинок. Когда же они уже вновь шли по лесу, продираясь сквозь раскидистые и низкие еловые лапы, Лео быстро отстал от Равиля и, даже не предпринимая попыток его догнать, тащился далеко позади, поминутно проваливаясь в снег и каждый раз едва не падая в сугробы.

Равиль молча наблюдал за этим странным явлением, но помощи не предлагал и только время от времени останавливался и оборачивался, чтобы проверить, что Лео всё так же плетётся сзади, и, как только его неуклюжая фигурка попадала в поле зрения, тут же отворачивался и продолжал путь. Состояние Лео его настораживало и совсем ему не нравилось, но он чувствовал, что спрашивать товарища ни о чём не стоит, а тот сам ничего не говорил. Так и шли до полудня: медленно, в глубоком молчании, на расстоянии друг от друга и под тяжестью какой-то странной, непонятной тревоги, вдруг опустившейся на плечи.

Когда, остановившись на привал, мальчишки дружно, но всё ещё не проронив ни слова, принялись отыскивать ветви для костра и сваливать их в кучу, Равиль нечаянно дотронулся до руки Лео, и нехорошее предчувствие вспыхнуло в нём с новой силой. Ладонь мальчика горела, кожа была болезненно сухой; у него явно начался жар. Тогда Равиль, не в силах больше отмалчиваться, решил намекнуть Лео, что ему необходим отдых и что, быть может, стоило хоть попытаться отыскать в сумке остатки высушенных трав, которые дала им в дорогу деревенская добрая старушка и которые можно было заварить, чтобы использовать для понижения жара. Лео недовольно огрызнулся, но как-то вяло и скомкано, от чего Равиль лишь укрепился в своих худших предположениях.

Впрочем, он решил оставить Лео в покое, а сам занялся обустройством костра и так увлёкся этим делом, что на какое-то время действительно совершенно забыл о мальчике. Когда же его болезненное состояние вновь пришло юноше на ум, и он, будто очнувшись, стал озираться по сторонам в поисках спутника, то нашёл его спящим у ствола толстой и, как видно, очень старой сосны. Он быстро подошёл к Лео, боясь, как бы тому не стало хуже, но тут же понял, что мальчик заснул. Равиль присел рядом с ним и, склонившись над тканью, закрывавшей голову и лицо, понял, что она была мокрой, несмотря на мороз. Он сокрушённо покачал головой и, просидев в таком положении несколько минут, встал и решительно направился к брошенному неподалёку рюкзаку, который, даже не подумав о бумагах, Лео кинул прямо в снег на полпути между костром и деревом, под которым заснул. Он решил, что всё же приготовит из трав отвар. Как хорошо, что они всё же взяли их с собой и захватили жестяной котелок – а то пришлось бы теперь пропадать в лесу!..

В тот день путники никуда не ушли, остались на выбранном месте, у костра. Всю ночь Лео проспал, время от времени только начиная вдруг дёргаться и извиваться и тяжело дышать. Равиль скинул с себя куртку, продранную в нескольких местах, но всё ещё верно служащую, и, хотя ему самому было не особенно жарко, накрыл ею спутника, чтобы тот не замёрз и чтобы с жаром вышел недуг.

Он не спал всю ночь, да его и не клонило в сон; сидел рядом с больным и время от времени поднимался, чтобы сделать небольшой кружок по их стоянке, подкинуть дров в костёр и посмотреть, что творилось вокруг. Лес спал, и было очень тихо, только трещали горящие ветви. Наконец, очень кстати, улёгся ветер, и разошлись тучи; Луны почему-то не было видно, но ввечеру высыпало очень много мелких, болезненно мигавших звёзд, как почти всегда бывает в морозные и ясные дни.

Равиль от нечего делать ломал в руках тонкие прутики на мелкие, размером с ноготь, кусочки и по временам смотрел на звёздный небосвод. Он с пульсирующей, словно живой тревогой ждал утра, далёкого и полного неизвестности, и надеялся только на то, что к восходу солнца Лео полегчает, а днём не поднимется метель, и они всё же смогут добраться до поселения, до которого, по собственным воспоминаниям и подсчётам, оставалось не более четверти суток ходьбы.

***

Когда на горизонте, за стеной голых, топорщившихся кривыми ветками деревьев, показалось тёмное, расплывающееся в вечерних сумерках пятно, измождённые мальчишки сперва не поверили своим глазам и даже не стали вслух говорить о такой находке. Но когда через несколько минут чернеющийся впереди объект стал виден немного лучше, оба почти одновременно поняли, что не ошибались: там, за оставшейся на пути небольшой полоской леса, маячил дом, бревенчатый, потемневший от влаги, и потому почти не заметный на фоне таких же тёмных и влажных древесных стволов.

– Мы пришли, – Равиль попытался улыбнуться, но губы лишь как-то криво, болезненно изогнулись. – Деревня. Наконец-то.

Лео дёрнулся в ответ на его слова, словно хотел ответить какую-то колкость, но ничего не сказал и только прибавил шаг. Равиль удивлённо вскинул бровь, но тоже ничего не произнёс и направился следом за мальчиком, в сторону всё более чётко выступавшего сквозь ветки бревенчатого дома с каменной трубой, венчавшей поросшую мхом крышу.

Не прошло и пары минут, а глазам путников уже открылась вся заснеженная деревня. Маленькие домики, обнесённые заграждениями, уютно устроились в низине, окружённые со всех сторон лесом, словно крепостной стеной. Домов было много, и все они жались друг к другу, будто им было тесно; по нешироким улицам, занесённым снегом, бежали низкие деревянные заборы, которые, видимо, отделяли не дворы друг от друга, а жилища от дороги. По тропинкам, зажатым между сараями и избами, тянулись дорожки следов и следы от полозьев, будто здесь недавно прошли сани.

Должно быть, если бы сейчас было тепло, деревья покрывали молодые, свежие листочки, а дворы поросли бы травой, здесь было бы очень красиво и даже живописно; но ничего этого не было. В морозном воздухе чувствовался запах дыма; с крыш свисали ледяные сосульки, а черепицы было почти не видно из-за густого снежного покрова; сами же домики, все деревянные, одноэтажные и совсем простенькие, казались чёрными от влаги и жалкими; их неказистый вид навевал лишь тоску.

Лео с Равилем обогнули первые дома и пошли дальше по бегущей вниз улице, оскальзываясь на снегу. В деревне было очень тихо, а на пронизывающих её дорожках – пусто, но из труб некоторых домиков поднимался к небу сизый пар.

– Они живут на другом конце деревни, – бросил Равиль через плечо, и изо рта вырвалось облачко пара. – Скоро дойдём.

Лео услышал его слова и кивнул в ответ. Как ни странно, к утру ему действительно стало лучше, потому они и смогли продолжить путь; впрочем, он всё ещё был слаб после давешнего жара и дальняя дорога очень его утомила. Равиль, тоже несколько измотанный после бессонной ночи, пребывал в лёгком нервном возбуждении от возвращения в давно забытые места. Ему то хотелось повернуть обратно и уйти из жалкой, навевающей тоску деревеньки, то тянуло сорваться с места и бегом кинуться к до боли знакомому, но так давно оставленному дому.

Он вскоре возник впереди, в самом конце заснеженной улочки, такой же, как и множество других, почерневший и с заледеневшей крышей. Здесь снег был почти не вытоптан: видимо, в эту часть деревни забредали реже. Слева темнел погоревший дом с обвалившейся крышей; под покосившимся забором рядом с ним сидела тощая грязная собака. При виде людей она вскочила на тонкие ножки и, трусливо поджав хвост, скрылась среди развалин. Больше на улице никого не было.

Равиль подошёл к дому и постучал в плотно прилегавшую к косяку дверь; ему никто не ответил, и внутри не раздалось ни единого звука, будто там всё вымерло. Юноша недоуменно замер, и, выждав несколько секунд, постучал снова; но и на сей раз в доме ничто не зашевелилось. Равиль нахмурился и мельком взглянул на Лео. Тот молчаливой тенью стоял у него за спиной и, видимо, не хотел вмешиваться. Тогда Равиль, заколебавшись на мгновение, осторожно толкнул дверь рукой; она легко отворилась внутрь, и только петли слегка скрипнули, когда дверь отошла от косяка.

– Катерина! – вдруг отчего-то охрипшим голосом позвал он. – Бёрн! Вы здесь?

Он насторожился, ожидая ответа, но в домике было всё так же тихо; вдруг в одной из дальних комнат послышалось какое-то движение, и вскоре рядом тихо зашуршало платье. Равиль прерывисто вздохнул и сделал шаг в сторону, откуда раздался звук. Но тот, другой человек, опередил его; не успел юноша сделать и пары шагов, как навстречу ему из дверного проёма вышла очень аккуратненькая и миловидная женщина, в бежевом с ярким узором по краю платье и наброшенном на плечи широком зелёном платке. Её лицо испещрили морщины, но они совсем не портили его, а лишь придавали какое-то особое, живое и настоящее благородство; тёмные с проседью волосы были бережно расчесаны и собраны в пучок, словно она ждала гостей и специально приготовилась к их приёму. Это была Катерина.

Увидев Равиля, женщина сдавленно ахнула и прижала руки к сердцу, а затем, будто опомнившись, бросилась ему на шею. Она ничего не говорила и только стискивала тонкими, похожими на сучья пальцами его плечи, будто боялась, что, если отпустит их, Равиль растает и исчезнет, как виденье, сотканное из утреннего тумана. Юноша тоже ничего ей не сказал; он бережно приобнял её за спину, словно боялся навредить такому хрупкому созданию неосторожным движением, и радостно и неуверенно улыбался.

Они стояли так, замерев и забыв про время, пока где-то вдруг не загремели часы: они пробили шесть. Этот странный и резкий звук разрушил волшебное мгновение; женщина вздрогнула и осторожно высвободилась из объятий. Она тоже радостно и растерянно улыбалась и смотрела на гостя увлажнившимися глазами, не веря тому, что видела.

– Где Бёрн? – тихо спросил Равиль, потому что странно и неестественно было бы говорить в этом доме и в этот час громко. Встретившая его женщина прерывисто и громко втянула в грудь воздух и молча покачала из стороны в сторону головой. Равиль нахмурился, но через мгновение кивнул в ответ.

– Когда? – спросил он.

– Полгода назад.

– А Вы как?

– Живём...

Помолчали. В доме было тихо и удивительно чисто, будто и стены, и пол, и окна вымыли самым тщательным образом. Неожиданно сзади раздался какой-то хлопок, и стоящих обдало ворвавшимся в избу порывом ветра. Оба вздрогнули, и Равиль обернулся. У порога стоял Лео, неловко сжимая повисший на одном плече рюкзак. Женщина, увидев его худощавую фигуру, закутанную с ног до головы, с закрытым лицом и совершенно незнакомую, слабо вскрикнула и рванулась сначала к двери во внутренние комнаты, а затем к Равилю, желая не то получить от него поддержку, не то сама защитить его.

Равиль сперва не мог выдавить и слова, словно забыл, как вообще можно разговаривать. Он не подумал о том, чтобы предупредить о приходе чужого Катерину, и она, должно быть, совсем перепугалась. Юноша осторожно схватил её за локоть и поспешил разрешить возникшее недоразумение:

– Не бойтесь. Это мой друг. Он мне очень помог и теперь пришёл со мной.

Женщина бросила на Равиля суетливый взгляд, будто не верила ему, но, заметив его спокойствие, всё же расслабилась и кивнула.

– Друг, конечно... Проходи, не беспокойся, – пригласила она Лео, всё ещё недоверчиво разглядывая мальчика. Равиль отпустил руку Катерины, и она, поправив шаль, выпрямилась и ещё пристальнее и удивлённее взглянула на Лео; тот задержался у порога, но потом торопливо, видимо, боясь сделать что-то не то, подошёл к скамье у стены и сел на самый её край, сжав на коленях рюкзак.

– Он там? – отвлекая Катерину от наблюдений, спросил Равиль и кивнул головой в сторону внутренних комнат. Женщина замялась на секунду, но тут же оторвала от Лео взгляд и быстро, сухо кивнула.

– Пойдём... Сам увидишь... – прошелестела она и, шурша платьем, скрылась в том проёме, из которого появилась, кинув на прощанье взгляд на замершего на скамье гостя. Равиль тоже посмотрел на него; затем попросил подождать и быстрым шагом направился за хозяйкой дома; пара досок скрипнула под его ногами.

Дом был достаточно старым, и потому конструкция его тоже не была нова: он был сквозным. Передний вход был главным и вёл на улицу; задний, «чёрный», выводил на внутренний двор. Равиль вышел на него следом за Катериной и на секунду замер, не в силах смотреть: ослепительно-белый снег резал глаза.

Этот дом был одним из последних в деревне и вынужден был ютиться на отшибе, у самого кладбища. Это принуждённое соседство делало его ещё более неприглядным и даже угрюмым местом, чем остальные домишки; и всё же было в открывающейся отсюда картине что-то тоскливо-величественное, цепляющее за душу.

Могилы начинались прямо за избой, и Равиль видел, как убегали вдаль покосившиеся кресты и выкрашенные в чёрный ограды.

С внутреннего двора выводила небольшая калитка; она вела прямо на кладбище. Там, у самой избы, покоились старые жители старого дома, которые не смогли его пережить. Катерина тихо и степенно первой прошла к скромным захоронениям и придержала за собой калитку, чтобы Равиль тоже смог пройти.

Юноша незамедлительно последовал за ней, и тут же ему в глаза бросился новый холмик, увенчанный простым деревянным крестом, пополнивший ряд своих предшественников. Равиль подошёл к могиле и опустился рядом с ней на колени. Он сразу же заметил имя, черневшее на надгробной табличке: «Бёрн» – и дату, действительно отмеченную полгода назад.

Катерина стояла у юноши за спиной; её глаза были направлены на могилу, но она, наверное, не видела её; её взгляд был рассеян и пуст.

– Не осталось больше никого, милый, – словно в забытьи пробормотала она. Равиль протянул руку и осторожно провёл кончиками пальцев по неровной поверхности деревянного креста, и по его лицу невольно прошлась судорога.

– Пойдём в дом, простудишься, – сказала Катерина спустя несколько минут, но по её тону Равиль понял: она не будет его торопить.

– Идите, – онемевшими губами ответил он. – Я скоро приду.

Он слышал, что женщина постояла рядом ещё какое-то время, а затем действительно развернулась и тихо ушла, бережно прикрыв за собой калитку. А Равиль, оставшись в одиночестве у могил, судорожными и резкими движениями, будто обжигаясь о холодный снег, сгрёб его с каменной таблички и граней креста.

Закончив с этим, он поднялся – впрочем, лишь для того, чтобы тут же опуститься рядом с соседним надгробием. Так же, как и у прошлой могилы, он рукавом счистил с камня снег, облепивший его, только теперь медленнее и аккуратнее, с совершенным спокойствием, читавшемся в каждом движении. На этой могиле не поставили большого деревянного креста, как на соседней, но небольшое его изображение было высечено на надгробии, и прямо под ним бежали в одну строчку даты. Два разных дня, два месяца и два года. Начало и конец жизни. И под ними – имя, одинокое, с начинающейся у одной из букв трещиной: «Финн». Фамилию почему-то никто не выбил, но рядом с именем всё же прилепилась большая «Л» с точкой, означавшая, видимо, сокращение.

Равиль тщательно отёр снег и с надписи и чему-то грустно улыбнулся. Вдали скрипнуло дерево, а где-то сзади хлопнула дверь дома; эти звуки не то спугнули юношу, не то просто поторопили его. Он поднялся, отряхнул колени от снега и зашагал к калитке, которую Катерина оставила приоткрытой.

Перед тем, как уйти окончательно, Равиль с сожалением окинул оставшиеся за спиной побелевшие могилы взглядом, вздохнул и толкнул калитку. Она скрипнула по снегу и отошла в сторону, и через пару секунд за ней скрылось погребённое под снегом деревенское кладбище, утыканное тут и там острыми верхушками крестов.

***

Остаток дня Равиль провёл за домашними делами. Конечно, Катерине трудно было в одиночку за всем уследить, вот и накопились занятия: тут доску прибить надо, тут окна вымыть, да и дрова давно не колоты... Равиль так отвык это всего этого хозяйства, что сначала всё время в чём-то ошибался и разве что хуже не делал тому, что нужно было исправить. Впрочем, вскоре он пообвык, и дело пошло лучше, а к концу дня не только многое из того, что срочно нужно было выполнить, но и многое другое было закончено, а у Равиля ещё оставались силы. Самое же приятное во всей образовавшейся возне было то, что она отвлекала от навязчивых и очень неприятных мыслей, и не только помогала о них забыть, но доходчиво показывала, почему и наперёд думать о них не стоило.

К вечеру, когда в доме всё необходимое было приготовлено и починено, юноша отправился за водой: колодец был на другом конце деревни, поэтому Катерина редко бралась носить тяжёлые вёдра. Когда же он вернулся, в доме уже было тихо, и Равиль понял, что женщина, должно быть, уже легла спать. Она всегда рано, часов около девяти, отправлялась в постель, зато по утрам встречала рассвет вместе с петухами. Вспомнив об этой её привычке, юноша немного удивился, когда увидел просачивающийся в коридор через щель двери небольшой гостиной свет: выходит, там непременно должен был быть разведён огонь.

Равиль, решив, что, верно, хозяйка изменила своему обычаю, решительно направился к двери, чтобы, если нужно, помочь чем-нибудь ещё Катерине, и бойко и широко распахнул дверь – да так и замер на пороге, поняв, что в комнате была вовсе не она. У окна стоял кто-то, закутанный в чёрные одежды, и Равиля на долю мгновения прошиб холодный пот: в этом человеке, настоящем, живом, материальном, ему на секунду почудился отошедший в лучший мир призрак.

Впрочем, наваждение тут же спало, и юноша вновь вспомнил, что в этот раз пришёл в деревню не один; и как он только мог забыть о своём спутнике во второй раз за день?

Коря себя за беспечность и легкомыслие и желая хоть как-то загладить свою вину, он решился всё же подойти к гостю, хотя только что думал уйти:

– У тебя всё в порядке? – участливо спросил он.

Лео повернул голову, посмотрел на него и кивнул, видимо, не желая разговаривать. Равилю это было неприятно, но он смолчал; юноша уже было развернулся к двери, намереваясь уйти и, пожалуй, лечь, наконец, спать, но тут ему на глаза попался камин, и он замер на месте, изумлённый одной деталью. В огне он разглядел лист бумаги, который на глазах чернел и кукожился и вскоре окончательно исчез в пламени.

– Это что... – не поверил Равиль своим глазам, – ... твои карты?

Лео неопределённо пожал плечами и снова ничего не сказал. Он, кажется, ждал, когда же надоедливый собеседник, наконец, уйдёт из гостиной, но тот – вот беда! – лишь всё больше укреплялся в уверенности остаться.

– Ты же столько над ними работал... Они же... Здесь же... всего столько, – сбивчиво продолжал Равиль. Он всё смотрел на огонь и почерневшие, вот-вот грозящиеся превратиться в пепел листы. – Как же можно от них избавиться?

Он подошёл к камину и, опустившись рядом с ним на колени, протянул руку к огню и быстро вытащил из него не успевший ещё обуглиться клочок бумаги. Он был очень мал, а линии, когда-то обозначенные на нём, сделались почти неразличимыми. Равиль посмотрел на жалкий спасённый кусочек карты – и бросил его обратно в огонь.

Он всё ждал, когда Лео ответит на его вопросы, а тот, в свою очередь, думал о том, когда же уйдёт сам Равиль, чтобы не нужно было ни перед кем отчитываться; в камине трещала, умирая бумага, и на стене отсчитывали секунды часы: тик-так, тик-так...

Лео ещё в те времена, когда делил кров с Азой, привык к таким долгим молчаливым переглядыванием, к их «гляделкам», в которых мальчик почти всегда побеждал. Ему даже приятно было выводить из себя собеседника этим долгим молчанием и пронзительным взглядом, но в этот раз всё почему-то пошло наперекосяк. Ему неудобно было от присутствия Равиля, а от того, как юноша на него смотрел, ему становилось тревожно и всё время хотелось сказать что-то тяжёлое, грубое, чтобы тот сразу же ушёл и больше не возвращался. Должно быть, именно поэтому спустя пару минут, когда Равиль всё ещё сидел на деревянном полу у самого камина, Лео не выдержал и всё же дал долгожданный ответ:

– Я жгу карты, потому что они все глупость. Наверное, это давно стоило сделать.

– Ты ведь говорил, это какой-то план? Я думал, ты почти его разгадал, – оживился Равиль.

Лео недовольно цокнул языком, но всё же не стал уходить от разговора. Впрочем, Равиль и без того чувствовал, что мальчику противно было всё то, что он говорил, и что он предпочёл бы и вовсе оставить свои мысли при себе.

– Я его и разгадал; просто пользы, как выяснилось, от этих карт никакой. Их многие, думаю, составляют, размышляют над ними, смысл ищут, путь к сокровищам рисуют, – чуть не выплюнул Лео. Каждое слово, казалось, выходило из его уст каплями яда. – А на самом деле это лишь глупые сказки, и сокровищ никаких нет, и катакомб нет...

Равиль сосредоточенно смотрел на собеседника, и после этих слов замер совсем неподвижно.

– То есть как это... нет? – только и смог выдавить он, да и то лишь спустя какое-то время. И, не слыша ответа, он добавил: – Мне казалось, о них у вас все знают. Разве можно знать и всерьёз искать то, чего нет?

– А что тебя не устраивает? – хмуро усмехнулся Лео. – В справедливость же люди верят, а? Верят. Ищут? Ищут. И хоть бы кто нашёл!..

– Да ведь как же их может не быть? – всё не мог поверить в услышанное Равиль. – Вы с Азаматом ещё тогда, в Барре, всё про подземные тоннели говорили. У вас же даже книга какая-то была... С зашифрованными подсказками... Мне Аза читал.

– Да знаю. Язык у него без костей... – проворчал Лео.

– То есть, ты отрицаешь, что у вас была книга с какими-то загадками?

– Да ничего я не отрицаю, – раздражённо отмахнулся Лео. – Книга, действительно, была, только она там осталась, в Барре... И тоннели, как ты говоришь, мы с Азой искали, всерьёз этим занимались... Много догадок было, полгорода обрыскали. Даже нашли кое-какие ходы. Вон, скажем, был спуск в подземелья в том доме, где мы жили. Да ведь ты, наверное, помнишь! – усмехнулся вдруг мальчик. Равиль недоумённо на него посмотрел, и он поспешил освежить воспоминания спутника: – Ну, как же? Ты когда к нам попал, мы тебя туда, вниз, на «допрос» таскали. Наш бедный узник, – весело продолжил он, но вдруг словно бы смутился и закончил снова ставшим кислым голосом: – Да это всё пустое было...

– Да как же – пустое?.. – вновь удивился Равиль, вновь посмотрев на догоравшие в камине бумаги. Листы почти все сгорели, и огонь начал слабеть: должно быть, скоро совсем затухнет.

Лео, не сдержавшись, всплеснул руками, поражённый этакой недогадливостью, и, вздохнув, приготовился объяснять подробно, как маленькому ребёнку. Он уже вошёл во вкус, и хотя говорил всё ещё голосом столь неприятным, словно ему и слова-то эти произносить гадко было, попыток оборвать разговор не делал.

– Понимаешь... Нет под Баррой никаких катакомб. Не было и нет, – произнёс он и ненадолго замолчал, словно ожидая, пока до Равиля в полной мере дойдёт смысл этой фразы. – Те коридоры, будто бы перегороженные... они не перекрыты, просто они всегда были тупиковыми. Это древнее кладбище - подземное, самое первое. Потому некоторые проходы и завалены: иначе дома провалятся в пустоты, под землю. И склеп на кладбище... Помнишь, из белого камня, где мы доски выломали?.. Раньше это была церковь. Затем её разрушили до основания, и на её руинах возвели эту, новую постройку. Склеп был создан вовсе не для того, чтобы закрыть вход: он был погребён под обломками, и о нём просто забыли.

– А книга, про которую ты так кстати вспомнил? А Художник? – продолжал Лео, всё более распаляясь. – Я думал, он был гением. А он, как я погляжу, оказался просто сумасшедшим, застрявшим в мире собственных иллюзий. Большинство его сказок и поэм... Они и гроша ломаного не стоят, полнейшая ерунда и бред. Но те немногие, что достоверны, над которыми он работал, ещё не потеряв рассудок, – они бесценны. Только зашифрованы в них между строк не конкретные места, а символьные знаки. Постоялый дом – он, например, вообще сам по себе ничего не значит. Но на его фронтоне изображён крест: там когда-то была больница. Ведь такие раньше были повсюду. А тюрьма – никакая не тюрьма. Это смотровая башня, приграничное укрепление, которое есть почти во всех старинных северных городах; потому они и были мне интересны.
И эта карта, над который, как ты говоришь, я так долго возился, – вовсе не карта Барры, а общий план застройки многих городов. Уверен, таких наберётся не один десяток. Здания, что сохранились, занимают везде одно и то же положение. Другими словами, по этому плану можно найти древние знаковые места почти в любом поселении.

Лео прокашлялся, потому что от долгого говорения запершило в горле.
– Вся эта затея – одна большая обманка, понимаешь? Фарс. Фальшивка, выданная за произведение искусства. Кстати, возвращаясь к склепу... Помнишь ту сказку про потерянных детей? Ведь она означала не одно захоронение, а целое кладбище. Тоже общее для старых городских планов. Белое зданием с крестом – церковным, иным, нежели у больницы, – та самая уничтоженная церковь, увенчанная этим символом: там хоронили и отпевали умерших. Теперь ясно?

Равиль подавленно кивнул и задумчиво оглядел сначала Лео, а затем почти затухшее пламя:

– Наверное, многих эта «сказка» водила за нос.

Лео кивнул и деловито оправил смявшуюся куртку.

– Думаю, ещё не один десяток поколений будет гоняться за этими катакомбами. И за их «сокровищами», – язвительно отозвался он.

– А ты что будешь с этим делать? – спросил Равиль. – Если твои догадки верны... Может, их можно как-то использовать?

– Это таких догадок пользы не больше, чем от телеги без колёс...

– В телеге без колёс хоть хранить что-то можно, – заметил Равиль.

– Ну, знаешь, тогда, следуя твоей логике, и из подземных кладбищ можно извлечь огромную пользу.

– Это какую же? – осведомился юноша.

– Перетаскать из них трупы и создать чудесный анатомический театр, – отозвался Лео и вышел из комнаты за водой: ему хотелось поскорее залить едва трепетавший в камине огонёк водой, чтобы забыть, наконец, о сожжённых бумагах и обращённой вместе с ними в пепел «бесполезной» тайне.