Метка Мародёров

К следователю действительно вызывали, но нескоро: как показалось Ванге, охранник пришёл чуть не через сутки после её заключения. Точно, однако, она определить время не могла, потому что в том закутке, где располагалась её камера, совсем не было окон. Света здесь тоже почти не было, только слабые его отблески протискивались издалека – должно быть, из коридора и комнаты стражи, где охранники, за неимением занятия, пристраивались отдохнуть и, что называется, культурно провести время.

Допрос проводили в крошечной клетушке, немногим большей самих камер. Там тоже было холодно и сыро, так что при разговоре пар шёл изо рта, как на морозе. В помещении было темно, но на старом щербатом столе, на вид весьма тяжеловесном, стояла такая же древняя лампа, освещавшая продолговатое скуластое лицо собеседника и его блестящие каким-то тайным возбуждением чёрные узкие глаза.

Вангу посадили прямо перед ним, предоставив в её пользование до ужаса холодный и неудобный металлический стул с острыми, чуть не врезающимися в кожу подлокотниками. Руки снова сковали за спиной, и девушка то и дело нервно ёрзала, желая хоть немного уменьшить свои страдания.

Следователю, видимо, не нравились её дёрганья, и он даже во время разговора старался смотреть не на неё и уж точно не ей в глаза, а, в лучшем случае, куда-то в макушку.

Вопросов задавали много и самого разного содержания и, как и предупреждал Лука, зачастую полицейский увлекался сам и не давал заключённой и слова вставить в свой монолог. Ванге неприятно было сознавать правоту своего тюремного знакомого, и ещё неприятней было слушать и отвечать на вопросы этого щуплого следователя, похожего на человекоподобную крысу. Он почти всё время сидел неподвижно, если не считать быстрого движения глаз, с аккуратно сложенными на столе руками, а, пока выслушивал сбивчивые ответы девушки, весь как бы абсолютно замирал и превращался в какую-то восковую статую, очень живо выполненную, но совершенно недвижимую.

Ванга сперва старалась думать над вопросами и запоминать их – так, на всякий случай, – но потом бросила это занятия, потому что совсем потеряла нить рассуждений полицейского. Он уже спрашивал её и про деньги, и про лавку, и про её собственный магазин, и что-то про воровские шайки, давно обосновавшиеся в Барре...

Как бы то ни было, вернулась Ванга в камеру совсем измученная и ничего не соображающая, с больной головой и уставшими от густой темноты и слишком резкого на её фоне света лампы. Её, точь-в-точь как давеча, затолкали в камеру и сняли наручники, а где-то через четверть часа принесли обед. Девушка брюзгливо оглядела мутное пойло, налитое в щербатую грязную кружку, безо всякого энтузиазма повозила ложкой в миске с серой комковатой кашей и, даже не удосужившись отодвинуть похлёбку к решётке, чтобы её забрали, протиснулась в тот угол, где вчера беседовала с Лукой.

Этот молодой человек произвёл на неё смешанное, но очень сильное впечатление. Он сперва показался ей грубоватым и простым, как большинство рабочих, потом – интересным, а к концу разговора она уже готова была заметить в его глазах искорки безумия. Ванга не могла сказать, чтобы превосходно разбиралась в людях, но навык этот какой-никакой у неё всё же имелся, так что она привыкла составлять о людях более-менее внятное первое впечатление, могущее пригодиться впоследствии. Луке же удалось разрушить и эту привычную ей систему. Всё пошло не так с такого самого момента, как девушка заколебалась с определением его пола и возраста, а усугубилось во время разговора, когда юноша полез к ней с советами, к досаде Ванги, оказавшимися полезными. Конечно, тут стоило винить её расстроенные нервы – да и трудно человеку, вот так запросто брошенному в тюрьму, ни на йоту не изменить себе самому. Но всё же Лука оставался в глазах Ванги по крайней мере чудаком, а это уже было не слишком хорошо.

Тем не менее, поговорить ей больше было не с кем, но сделать это было нужно.

– Эй, Лука! – позвала она, сначала осторожно. Но, едва увидев знакомое загорелое лицо, придвинувшееся к решётке почти в ту же секунду, чуть осмелела и спросила уже более твёрдым голосом, впрочем, слишком поспешно: – Слушай, ты же был на допросах, да? Они спрашивали тебя про банды?

В первое мгновение лицо юноши приобрело какое-то странное и будто бы растерянное выражение, но он тут же взял себя в руки. Кивнул:

– Да, спрашивали... – Лука на секунду замолчал, а затем добавил, будто решив что-то для себя: – Знаешь, думаю, они ищут кого-то. Всех, кого приводит сюда, – он обвёл взглядом тёмные камеры, – спрашивают про шайки, банды... гильдии. Старых тоже спрашивали.

Ванга слушала, казалось, с интересом, но тут не удержалась от вопроса:

– А кто это – «старые»?

– Ну, мы здесь не первые и не последние, – грустно усмехнувшись, пояснил Лука. – Там, – он снова кивнул на пустые камеры, прятавшиеся в противоположном углу, – раньше тоже были заключенные, были ещё и тогда, когда меня привезли. Они тоже... рассказывали... про свои допросы. Так вот, хотя ты меня не любишь слушать, – молодой человек бросил на Вангу не то насмешливый, не то осуждающий взгляд, но она никак не отреагировала на это, – я всё же расскажу. Они говорили, их прямо спрашивали – это тогда ещё что-то спрашивали прямо, теперь всё таятся, юлят, только вскользь вопросы задают – о том, что они знают о так называемых «мародёрах». Вот ты о них что знаешь? – Лука выжидательно уставился на собеседницу.

– Я... – Ванга задумчиво посмотрела куда-то в потолок, будто там мог быть написан правильный ответ. Поразмыслив немного, она неуверенно произнесла: – Кажется, это как-то связано с армией. Что-то насчёт хищения вещей с поля сражения или как-то так...

– Нет, – покачал головой Лука, не дав девушке закончить. – Я тоже так думал... То есть... Чёрт, трудно объяснить. Я что-то слышал об их банде, но мало... И тоже в основном в связи с военной сферой. Я хочу сказать...

– Что? Банда? – теперь настала очередь Ванги удивляться и перебивать. – Ты хочешь сказать, кто-то за трофеями группами ходит? – она недоверчиво скривилась. – Это же так странно... Глупо.

– Нет, – Лука вновь покачал головой. – Ты не так поняла. Впрочем, как и я на первых порах... Только не перебивай, а то вообще ни до чего не дойдём, – тут же добавил он и, не дождавшись знаков согласия или возражения, чему-то кивнул и продолжил рассказ. – Так вот, был у нас тут один старичок. Ну, знаешь, маленький такой, сухонький. Из тех, что обычно собирают милостыню на площадях и у входов в храмы. Его сюда посадили за какое-то мелкое мошенничество. (Морковь он, что ли, по грядкам воровал). Так он, как оказалось, стоит всё на улице где-нибудь, деньги просит, да и зацепится с кем-то языком. Через него, можно сказать, все сплетни городские пройти успели. Он у нас тут вроде сказочника был первое время. Правда, я его на один день только и застал... Да не в том дело. Знаешь, тайные организации, ордена там всякие – это был его конёк, он прямо-таки помешан на них был, – Лука подвинулся ближе к решётке и, поджав к груди колени, чтобы не упираться ногами в холодную стену, постарался устроиться удобнее, насколько это возможно в тесной и влажной тюремной клетушке. – И одной из его историй, как ни странно, не из числа любимых, была история о мародёрах. Я, как и ты, сначала удивился: мол, что за название странное, да и чего о них интересного сказать можно? А, как оказалось, интересного много...

– Да говори уже по делу, а, – не вытерпела Ванга, за что немедленно была удостоена самого осуждающего взгляда.

– Так я и говорю, – с нажимом сказал Лука. – Не торопись, вот чего-чего, а времени здесь в избытке... Хотя я, пожалуй, действительно заболтался (и нечего тут кивать!). В общем, этот старик в тот вечер, как меня привезли, как раз заговорил про их банду. Говорит, они везде есть, во всех городах, по всему земному шару. О них знают и боятся, но не говорят. И видят их редко: мол, всё делают тихо, чтобы не выследили. И самая интересная вещь... хоть и самая глупая, честно говоря... слушай внимательно... Они совсем друг друга не знают. Я, признаться, не особо понял детали... Но, понимаешь, какая штука... Эти мародёры – либо сумасшедшие, либо гении. Этот старик сказал... Сказал, каждый знает только клички остальных, да и то не всех, понимаешь? Но не знают настоящих имён, да и в лицо, конечно, тоже друг друга не видели. Как он объяснял, – если, конечно, я верно уловил смысл, – у них есть даже какая-то организация, то есть низы и верхушка. Только даже эта верхушка знает не всё и не обо всех и вроде бы не отдаёт приказов напрямую. За счёт этого, видимо, они обеспечивают свою безопасность: недовольные, если и есть, никогда не объединятся, да и сдать никого не выйдет... Вот так как-то. Ах да, занятия... Тоже очень интересная вещь, – Лука, кажется, вошёл во вкус и погрузился в рассказ с головой. – Они, как говорил тот старик, - мастера на все руки. Убийства, грабежи, да хоть цветочки посадить – всё делают, если это удовлетворяет их целям.

– А какие у них цели? – заворожено спросила Ванга.

– Да в том-то и дело, что этого никто не знает, – вздохнул Лука. – Ну, то есть это старик так сказал. Я-то лично думаю, тут как раз ничего особенного нет: как и все террористы, хотят денег, власти и славы. Это уж наверняка!..

– Так они же не террористы! – как-то слишком пылко возразила Ванга. Собеседник заинтересованно посмотрел на неё, и она, видимо, поняв, что переборщила, и покраснев, пояснила, уже спокойнее: – Ты же сам сказал, что они всем занимаются... Может, они ничего плохого и не делают, раз уж о них мало кто знает. Может, на них просто чужие преступления свалили, вот и всё.

– Может быть, может... – задумчиво ответил Лука и вновь обратил на Вангу задумчивый взгляд. Помолчав немного, он неожиданно спросил: – А ты как думаешь-то, существуют они или дед всё выдумал, а?

– Ну... – Ванга, казалось, была сбита с толку. – А что, разве нет? Нет дыма без огня, вот что. Да и старик, про которого ты сам же и говорил, что он сплетни пересказывает... Не сам же он всё это придумал?

– Не сам, конечно, но добавить что-то мог, это правда.

– Так ты думаешь, всё это кто-то сочинил? – фыркнула Ванга.

Лука даже не посмотрел на неё:

– Я думаю, что-то приукрасили, что-то изуродовали, но Мародёры есть. Должны быть. И ещё... – теперь юноша перевёл взгляд на Вангу и смотрел ей прямо в глаза. Девушка заметила, что глаза у него были воспалённые и возбуждённые. – Я думаю, что полиция ищет именно их. Потому они весь сброд (пардон за грубость выражения) в тюрьмы и свозят и всех, кто вызывает хоть какое-то подозрение, отлавливают. Ты, вон, здесь за фальшивые деньги, тот старик – не то за попрошайничество, не то за воровство... Ведь к этому все привыкли, а? За это не судят... всерьёз, по крайней мере. И допрос не устраивают. А сейчас они суетятся. Торопятся. Подозревают...

– Ты хочешь сказать... – поражённо начала Ванга, но не смогла закончить, голос подвёл. Весь ужас ситуации только-только начал открываться ей.

Лука, не жалея трепетных чувств девушки, закончил, говоря тихо и странно спокойно. Вышло даже торжественно и как-то зловеще.

– Я не хочу сказать, я говорю... Говорю, что полиция ищет Мародёров. Может, они называют их иначе, да это не важно... Суть-то одна. И мы все, все можем быть среди них. Мы здесь все по одному делу, – он горько усмехнулся, – по делу этой банды, которую зачем-то хотят выкорчевать, как сорняк. Видимо, эти ребята кому-то не тому перешли дорогу. И любого из нас могут обвинить. Знаешь, те, старые... Как видишь, камеры пусты. Но я готов побиться об заклад, что не все из тех бедолаг вышли из тюрьмы. По крайней мере, так, как планировали. Я знаю, я помню, что многих уводили на следующий день после того, как их, как и тебя, спрашивали, что они знают про всякие шайки и входят ли в какую-то из них. Ты спрашивала меня, были ли у меня такие вопросы на допросе... Конечно, были, только пока весьма отдалённые. Думаю, нас не тронут в ближайшее время.

– Но... это же... Это же такая дикость! – чуть не выкрикнула Ванга, забыв об осторожности. Её губы дрожали. – Я же не сделала ничего такого, за что... за что судить можно! Они же не могут всех подозревать в причастности к каким-то бандам... Они же... не могут целый город сюда засадить!..

Лука пожал плечами и привалился к решётке плечом.

– Слушай, я ведь так и не спросил, как тебя зовут, – почему-то сказал он вдруг, чем окончательно сбил и так растревожившуюся Вангу с толку.

– И это тебя сейчас волнует!.. – сокрушённо пробормотала она. Замолчала, посмотрела зачем-то на потолок, потом на Луку и затем – снова на потолок. – Меня зовут... Только не смейся, ладно?

– Не буду, – улыбнулся Лука, но вышло не обнадёживающе, а как-то вымученно. – Мою бабку зовут Гортензия Артемония Младшая. Вряд ли у тебя выйдет придумать более смешное имя.

– А я – Евангелия, – Ванга улыбнулась в ответ, на сей раз без издевки или насмешки.

– Чу-дес-ное имя, – по слогам сказал Лука. – Жаль, не лучшее время и место для знакомства. Будь я сейчас дома, подарил бы тебе цветы. Знаешь, моя сестра выращивает чудесные розы...

Повисло недолгое молчание, казавшееся в тёмных и тесных камерах особенно тревожным.

– Ты думаешь... – голос Ванги вновь задрожал, но она постаралась взять себя в руки. – Думаешь, они правда считают, что мы одни из этих... Мародёров? Просто потому... потому что считают меня воровкой, а тебя – поджигателем?

– Тебе сказать правду или так, чтобы было спокойно по ночам спать?

– Лучше правду, – нехотя отозвалась Ванга.

– Может, нам повезёт, но ищейки наверняка будут искать доказательства нашей связи с крупными группировками. Мне кажется, они всё хотят поймать большую рыбу, но, видимо, безуспешно. Главное, не дать им на допросе и повода прицепиться к своим показаниям, – Лука вдруг усмехнулся чему-то, хотя ничего смешного в их положении не было и быть не могло.

– Веселишься? – к Ванге отчасти вернулась её привычная насмешливость. – Чему, позволь спросить? Мне казалось, у нас не так-то много поводов для радости.

– Просто... – Лука мотнул головой, и длинные волосы упали ему на лицо. – Никогда не думал, что скажу что-нибудь в таком духе. Наверное, они отчасти правы, считая меня бандитом. Течёт же что-то в крови!..

– Судя по твоим размышлениям, эта самая кровь скоро будет течь не по венам, а по плахе, – мрачно заключила Ванга.

– Да, поэтому я тебе ещё раньше говорил, что лучше обсуждать что-то другое, – отозвался Лука.

В тюрьме было очень тихо, потому что стражу разогнали по постам, а многие заключённые давно устроились на жёстких койках и видели уже седьмой сон. С потолка капала вода, и что-то шелестело в углу. В коридоре было тихо, пусто и темно. За едой, оставленной с ужина, так никто и не пришёл.

***

В тюрьме объявился новый следователь, которого Ванга пока не видела.

Откровенно говоря, этим не мог похвастаться и ни один другой заключённый, потому что к камерам приезжий ни разу не ходил и на допросах ещё не бывал; но слухи всё же откуда-то просочились. Рассказал ли о прибытии гостя болтливый и заскучавший вдруг стражник, целые сутки вынужденный стоять на посту, или проронил что-то один из надзирателей, приносивших пленникам весточки снаружи, а, может, этот слух возник, как и многие другие, из ниоткуда, просто потому, что узникам было скучно и хотелось помыть кому-то кости, – это обстоятельство было неясно, но уже через два дня после мнимого появления незнакомца вся тюрьма гудела, галдела и чуть не ходуном ходила от многочисленных толков.

Вот почему когда Вангу снова вызвали на допрос, – а это непременно должно было произойти, раньше или позже, – она отправилась туда словно первопроходец, на которого возложена почётная обязанность проложить дорогу последователям.

На самом деле, за время своего пребывания в тюрьме девушке редко доводилось выбраться из своей камеры, за исключением редких, но регулярных допросов (полицейские всё тянули, и, хотя вина её или невиновность должна была давно быть установлена, поскольку дело было самое пустяковое, приговор до сих пор вынесен не был), поэтому заключённых, помимо своего соседа, занявшего ближайшую клетушку, знала мало. Но, проходя мимо камер перед общим сбором и особенно перед очередной беседой со следователем, Ванга чувствовала обращённые к себе любопытные и часто недружелюбные, очень пристальные взгляды. И, зная, что вряд ли ей доведётся с кем-то поговорит лично (и не особо того желая), девушка понимала, что все эти люди, запертые за железными решётками, будут всегда так же жадно смотреть и на неё и на других, ожидая новостей в привычной для них форме: слухах.

В тот день с самого утра Вангу скребло чувство чего-то непоправимого и страшного, что должно было произойти. Её знобило, хоть она не была больна, и всё что-то ныло под ложечкой, и с ночи мучило странное, ничем не объяснимое и никак не проходящее, глодающее нервы и душу беспокойство.

Тяжёлая и как будто неестественная тревога ударила в голову с новой силой, когда Ванга переступила порог конторы – то есть той маленькой комнатушки, где проводили допросы, прозванную так не то заключёнными в насмешку, не то самими полицейскими из каких-то своих тайных соображений.

В комнате было так же холодно и темно, как и обычно, и по-прежнему бледно и грустно светила настольная старая лампа. За столом сидел Крыса, как прозвала девушка скуластого бледного следователя, с которым виделась уже не в первый раз. Он улыбнулся своей обычной ничего не выражающей улыбкой и впился в Вангу чёрными внимательными глазками.

– С тобой хочет поговорить господин следователь, прибывший от Его Величества, – сообщил Крыса, и сердце Ванги тревожно и опасливо сжалось. – Его Величество желает серьёзно заняться уровнем преступности, поэтому теперь даже мелкими делами будут заниматься более тщательно, – зачем-то пояснил он, словно давно хотел выговориться и теперь с удовольствием готов был поделиться новостями с кем угодно. – Вот и до нас добрались. Теперь важные господа будут ездить, сами спрашивать будут... – Крыса устало потёр глаза. – И отчёты составлять, дела заводить, тщательно, с расстановкой, – он замолчал ненадолго, но, будто не вынеся бремени тишины, вновь нарушил её для совершенной ерунды. – Подождать надо, господин следователь скоро будет. Но подождать придётся...

Он снова замолчал, а Ванга, устав смотреть молодому человеку в глаза, принялась рассматривать подол собственной юбки, к слову, весьма мятой и даже испачканной.

В комнате стало совсем тихо, и девушка, наконец, поняла, почему Крысе так не хотелось всё время молчать. Эта тишина давила, физически ощущалась её тяжесть на плечах, словно воздух вдруг стал весить тонны; а в темноте, лишь немного рассеянной светом слабой лампы, чудились корявые тени, скользящие по стенам, потолку, лицам... Это было не страшно, но очень неприятно, и вскоре Ванга почувствовала, что не может уже сидеть на месте, хотя прошло, наверное, совсем немного времени. Заговорить она не могла, не имела права согласно заведённому порядку, а Крыса всё молчал и, ко всему прочему, вытащил откуда-то толстую кипу бумаг и начал их перебирать, впрочем, кажется, не слишком увлечённо.

Наконец, дверь конторы лязгнула, и в комнату кто-то вошёл. Ванга хотела было встать, если не из желания увидеть вошедшего, то хоть просто в знак необходимого и должного уважения; но надзиратель, сопровождавший каждого заключённого на допросах, сильно и больно сжал её плечо и заставил остаться на месте. Девушка не стала сопротивляться, понимая безнадёжность такой затеи, но попробовала всё же украдкой обернуться, чтобы хоть одним глазком глянуть на следователя (Ванга догадалась, что это был тот самый, приглашённый гость, потому что при его входе Крыса отложил документы, встал и вежливо кивнул, внимательно смотря своими чёрными глазками, замершими на превратившемся в маску лице).

– Сидите, – раздался за её спиной новый голос, резанувший по ушам и словно напоминающий какое-то отдалённое и потемневшее воспоминание. – Я буду говорить, а Вы – слушать и отвечать. А моё лицо Вам видеть не нужно, даже, я бы сказал, вредно.

Ванга не видела следователя, но почувствовала, что он улыбнулся. Она больше не предпринимала попыток ни встать, ни обернуться, и все силы употребила на то, чтобы как можно внимательнее вслушиваться в вопросы: никак какой подвох будет.

Но, как ни странно, никакого подвоха не было. Приезжий, как раньше местный следователь, спросил, за что её арестовали, признаёт ли она свою вину и как, по её мнению, обстояло дело; были ли с её стороны нарушения раньше и есть ли среди её знакомых такие нарушители. Ванга нехотя слушала и нехотя же отвечала уже почти что заученными словами. Крыса, кажется, не слушал совсем: он снова сел за бумаги и только время от времени бросал взгляд на того, кто стоял у Ванги за спиной; ему, кажется, было скучно.

Девушка тоже заскучала: должно быть, из-за обманутого волнения и того необъяснимого могучего интереса, который пробуждали тюремные слухи о неизвестном следователе Его Величества и который тоже не мог быть удовлетворён.

Она, наверное, уже почти задремала, хоть не прекращала говорить, и, видимо, именно поэтому не обратила совершенно никакого внимания на вопрос, который в обычное время должен бы был её насторожить.

– Скажите, а как Вы относитесь к символизму, к символике?

– Не знаю... – Ванга пожала плечами. – Я в этом плохо разбираюсь.

– И гербов не знаете? – продолжал упорствовать приезжий.

– Гербы знаю, а что они значат, представляю мало.

– И Вы, конечно, не стали бы делать татуировку в виде какого-то знака? Раз уж Вы мало в них разбираетесь?

– Наверное, не стала бы, – согласилась Ванга, не понимая, куда клонит следователь, и всё ещё пребывая в каком-то странном состоянии полусна. Тревога немного улеглась, впервые за сутки, и, наверное, тоже задремала где-то на грани сознания. Не то от холодного воздуха, не то от скучных вопросов, Ванге действительно захотелось прилечь на часок-другой. Чего, конечно, ей никто не обещал.

– Что ж, хорошо, – отозвался следователь Его Величества и замолчал, видимо, что-то обдумывая, как трактовала для себя вновь воцарившуюся тишину Ванга. Крыса оторвался от своих бумаг и посмотрел девушке за спину – на гостя. Он, кажется, ждал чего-то, и Ванга вслед за ним тоже принялась ждать, сама не зная чего. Утихшая тревога вновь заговорила в ней, отчего скрутило живот. Как хорошо, что она всё-таки сидит, а не стоит!

А следователь всё молчал. Ну, чего он там затих? Пишет что-то? Да нет, скрипа бумаги не слышно... Сколько ещё он провозится?

Словно в ответ на эти негласные вопросы неизвестный вдруг заговорил, но голос его был словно не тот, что прежде; он стал как будто строже, в нём прорезалась сталь. Это больше не был голос скучающего следователя или насмешливого зеваки (он иногда тихо смеялся чему-то, выслушивая ответы Ванги), но ищейки, почуявшей в воздухе след и зацепившейся за него.

– Попрошу Вас раздеться, – произнёс следователь в звенящей тишине; Крыса и надзиратель замерли, видимо, предвкушая происходящее, – до белья. Я искренне надеюсь, что это не доставит Вам неудобств, но, в любом случае, вынужден настаивать.

Ванга вскинулась и, чуть не оскорблённая этой странной просьбой, хотела взглянуть на обидчика и повернула было голову, забыв о запрете глядеть на гостя; надзиратель вернул её в прежнее положение, весьма грубо и резко развернув её за макушку и не то случайно, не то специально дёрнув за волосы.

Тогда Ванга бросила возмущённый и даже полный надежды взгляд на Крысу, надеясь, что он возразит; но тот не смотрел на девушку.

– Оставьте её и выйдете в коридор, – велел он надзирателю. Тот, кажется, зашевелился, но, как догадалась Ванга, не решался покинуть свой пост. – Да идите же! – не выдержал Крыса. – Выйдете вон, Вы пока не нужны; я Вас позову, когда нам понадобятся Ваши услуги.

Ванга услышала за спиной не то сипение, не то вздохи; затем раздались тяжёлые шаркающие шаги, и вскоре лязгнула дверь, закрывшаяся, по-видимому, за спиной раздосадованного стражника.

– Раздевайтесь, – повторил свой приказ приезжий следователь. – Мы представляем лишь интересы закона и не причиним Вам вреда – пока не причиним; помните об этом, не смущайтесь и выполняйте приказы.

– Давай, – подбодрил её и Крыса, впрочем, даже не улыбнувшись. – Если поторопишься, мы сможем раньше закончить.

Ванга ещё помедлила, но потом всё же встала и медленно, негнущимися пальцами, путаясь в волосах, постаралась расстегнуть пуговицы на спине. Волосы всё же мешали, и она перекинула их вперёд. Справившись, наконец, с застёжкой, Ванга стянула платье через голову и осталась в одной короткой старой рубашке.

В комнате было холодно, и по коже сразу побежали мурашки.

– А теперь стой смирно, мы тебя осмотрим, – велел Крыса, перекинувшись взглядом со своим сегодняшним напарником.

Ванга послушалась и замерла, зябко и стыдливо прижав руки к груди. Тревога и внутреннее беспокойство всё нарастали, они разливались по телу как река, пробившая плотину, то есть быстро и совершенно неконтролируемо.

Крыса подошёл к ней и действительно принялся оглядывать сильно похудевшее тело, но пока не трогал её; со спины Ванга ощущала на себе липкий и пристальный взгляд незнакомого следователя. Она совсем сжалась, скукожилась, словно хотела стать меньше; ей было холодно, гадко, тревожно и почему-то стыдно. А её осматривали, внимательно и кропотливо, словно музейный экспонат или редкую заморскую диковинку.

За спиной чему-то хмыкали, а спереди неопределённо кивал Крыса. И когда, казалось, досмотр был уже завершён и Ванга, ещё совсем не расслабившись, но уже облегчённо вздохнув, потянулась к платью, её остановил тихий вкрадчивый голос приезжего:

– Не торопитесь, – она замерла и затем выпрямилась, не зная, чего ожидать, и вновь скукожившись. – Опустите руки. И встаньте прямо. Вот, так лучше... Куша́й, – обратился он к Крысе, и Ванга вздрогнула, впервые услышав его имя, оказавшееся таким же чудны́м, как и его обладатель. – Посмотрите, нет ли у неё метки на левом плече. Вы с внутренней стороны смотрите, а то не найдёте.

Крыса на секунду замер; затем кивнул и в два шага преодолел отделявшее его от Ванги чисто символическое расстояние. Она затаилась, опустив руки и вытянувшись в струнку, и почти не дышала. Кушай осторожно, но настойчиво потянул её левую руку и повернул так, чтобы была видна тыльная сторона. Ванга, догадавшись, наконец, в чём состояло дело; на неё накатила волна холодного ужаса, понимания необратимого, и она, не надеясь почти на успех и не думая даже об этом, попыталась рвануть руку на себя; но было уже поздно, да и Крыса явно был сильнее.

Он издал удивлённый вскрик и тут же сообщил столичному гостю:

– У неё есть метка. Крысиная метка.

Кушай отпустил её плечо, и Ванга тут же прижала руку к груди, будто её обожгло что-то, молча и затравленно посмотрела на мужчину и быстро наклонилась за платьем; на сей раз её никто не остановил. Полицейские тихо и быстро о чём-то говорили за её спиной.

– И почему Вы нам ничего не сказали об этом, юная леди? – спросил тот, что приехал от самого короля, едва Ванга надела платье, даже не спрося на то разрешения.

– Это старое дело. Оно не имеет отношения... – начала было девушка, но насмешливый голос приезжего не дал ей договорить.

– У нас «старых» дел не бывает. Откуда эта метка у Вас? Ну же, отвечайте! – не выдержал он, видя, что Ванга продолжает молчать. – Значит, Вы нам лгали и принадлежите к одной из тайных организаций; они часто пользуются такими знаками, да ещё и под тюремные их маскируют. Молчите? Что ж, видимо, Вы признали свою вину...

– Нет! – тихо и зло ответила Ванга. – Вы ошибаетесь.

– Что Вы имеете в виду, дорогая? – не то насмешливо, не то раздражённо переспросил столичный гость. Это странное «дорогая», сказанное совсем не к месту и не ко времени, покоробило Вангу; сердце забилось быстро и тревожно, и дыхание перехватило.

– Я говорю, что Вы ошибаетесь. Это не тайный знак... Это... Вы же знаете, что это, – говорила Ванга сбивчиво, всё не решаясь сказать того, что уже было на языке, того, что нужно было именно сейчас сказать. – Эти метки... Ставили раньше, ещё несколько лет назад... Вы же знаете... – девушка бросила быстрый взгляд на Крысу; его одного знала она в этой комнате и, как ни странно, только он и мог решить её судьбу. Он внимательно слушал и, поймав её взгляд, почему-то медленно и почти незаметно покачал головой. И Ванга решилась на последний шаг. – Эта... метка... Крысиная, Вы сами сказали. Когда-то – в детстве, давно – меня поймали за кражу... и... – говорить было тяжело, но девушка понимала: старое обвинение в воровстве обойдётся ей дешевле, чем новые нелепые подозрения. – Тогда мне выбили эту крысу, чтобы... Чтобы все её видели, и знали, что я совершила. Такие метки... есть у многих. Это не тайный знак, – она сглотнула подступивший к горлу ком. – За них не казнят.

– Но всё же Вы о ней умолчали, – голос приезжего вновь обратился в сталь. Бесчувственное, холодное оружие, убивающее словами, от которых нельзя выстроить защиту. – Раз солгавший уже не скажет правды, знаете Вы об этом? Ваше дело будет разбирать Суд, – сухо добавил он; Ванга чувствовала, что следователь пристально смотрел ей в затылок, словно хотел прожечь его насквозь и добраться до мыслей, прямо в череп. – Кушай, позовите надзирателя. Пусть отведёт её в камеру.

Крыса, кажется, хотел что-то спросить, Ванга видела, как шевельнулись его губы; но приезжий остановил его взмахом руки:

– Я знаю, что Вас интересует. Поместите её в камеру ожидания. С этим случаем придётся повозиться.

Крыса кивнул и вышел в коридор, а Ванга осталась одна наедине с неизвестным и страшным для себя человеком. Её била мелкая дрожь, и внутри всё горело, словно в лихорадке.

– Знаете, у нас сейчас символикой очень интересуются, – подал голос следователь Его Величества. – И Ваш случай вышел очень занимательным. Думаю, здесь не всё так просто как Вы говорите.

– Нет! – трясущимися губами прошептала в ответ Ванга. – Нет, всё так, как я сказала... Это правда! – выкрикнула она вдруг, в каком-то безумном порыве отчаянья.

– Нет, неправда, – медленно, с расстановкой и как будто с сочувствием отозвался приезжий. – Вы сами это вскоре... прочувствуете. Вы же сами понимаете, что, будь это – как Вы выразились? – «старое дело», Вам бы незачем было его скрывать. Кто судит дважды за один проступок? Но Вы испугались, я вижу. И, поверьте, мы узнаем правду о Вас и об этой милой метке.

– Вы не выясните ничего! – вскричала Ванга. Ей было плохо, её знобило; но это всё было не важно. Важно было лишь то, что сейчас она всей душой ненавидела человека, так резко и бесцеремонно вспоровшего старые раны. – Ваше предположение глупо! Поймите, это всего лишь старый знак. Вы это знаете сами.

– Вы так яростно пытаетесь меня в этом убедить, что я всё больше начинаю сомневаться, – холодно, но насмешливо отозвался следователь.

– Нет! – неизвестно почему вновь вскричала Ванга – и вдруг замерла. Для неё вдруг открылась одна очень интересная, прямо-таки будоражащая вещь: в камере не осталась ни надсмотрщика, ни Крысы, которого, кстати сказать, не было на удивление долго. Но причина таинственного исчезновения полицейского мало тревожила Вангу, в её голове торжественно и нервно билась другая мысль. Она ведь действительно осталась наедине с этим чудаком-следователем из столицы. Её никто не держит, никто за ней не следит, никто... не контролирует.

И девушка, предвкушая своё торжество, медленно, с наслаждением обернулась. Нет, уважаемые стражи закона, вы всё же совершили просчёт! И личность этого тайного гостя больше не будет секретом.

Но, когда Ванга посмотрела в лицо тому, кто вёл сегодня допрос, её глаза расширились от ужаса, а из груди вырвался сдавленный крик.

Контуры фигуры следователя расплывались в полумраке, словно сам он состоял из одной темноты; его лицо, как и полагается всякому загадочному и скрывающему свою личность субъекту, скрывала маска, вся в каких-то странных швах и узорах. И сквозь эту странную маску глядели холодные и беспощадные тёмно-синие глаза; они-то и напугали Вангу больше всего; ей вдруг показалось, что из глубины этих глаз ей в лицо посмотрела сама Смерть.

Девушка, ничего не понимая, внутренне содрогаясь, но не в силах отвести взгляда, тяжело осела на пол, и в ушах у неё зазвенело.

– Не беспокойтесь, мы очень внимательно изучим Ваш случай, – в наступившей тишине, прерываемой лишь громким и сиплым дыханием Ванги, повторил следователь, особенно выделяя последнее слово. – В Вас определённо кроется какой-то интерес, и мы всё о Вас разузнаем, будьте уверены. Кроме того, впервые о Вас я услышал от одного очень, очень уважаемого человека, которого Вы так же заинтересовали. И, как я вижу, неспроста. Только вот Ваша метка... – следователь цокнул языком, – ...о который Вы, вдобавок, умолчали... очень Вас не красит.

Он замолчал, А Ванга всё не могла оторвать взгляда от синих глаз, в которых плескалось что-то тёмное... и страшное.

Наверное, она бы ещё долго оставалась в таком положении, но в этот момент дверь лязгнула (на что она не обратила никакого внимания), и в камеру вернулся Крыса, сопровождаемый подозрительно раскрасневшегося надзирателя.

– Этот оболтус отправился помогать солдатам справиться с бочками в винном погребе, - пояснил он своему коллеге. – Но что Вы сделали с девочкой? – подозрительно нахмурился Кушай, глядя на словно загипнотизированную Вангу, замершую со странно искажённым лицом.

– Мы просто поговорили, – тихо отозвался следователь. – Об этой странной истории с меткой.

Крыса как-то странно посмотрел на него и медленно кивнул. А затем подошёл к заключённой и вместе с надзирателем поднял обмякшую девушку на ноги.

***

Ванга ещё никогда не видела помост для казней так близко.

Старые доски местами прогнили, из перил лестницы торчали гвозди, древесину в некоторых местах покрывала плесень, но, в целом, это была самая обычная платформа, вроде таких, какие возводят на рыночной площади в ярмарочный день. Но если там в воздухе витала атмосфера веселья, беззаботного, праздничного, то здесь волосы на коже вставали дыбом от ощущения необъяснимого тупого ужаса, поднимавшегося от сердца к голове.

Ванга видела вооружённых ружьями людей, окруживших высокую платформу; видела установленные на ней виселицы; видела зевак, собиравшихся на площади. Отсюда она не могла слышать их разговоров, но по оживлённым лицам видела: для них казнь – зрелище, редкое и потому особенно долгожданное. Горожане о чём-то говорили, шутили, заливались смехом, резко что-то выкрикивали, обращаясь не то к заключённым, не то к страже. У них ещё всё было впереди. Им некуда спешить. А ей, ей...

Как ни странно, Вангой ещё не овладел страх смерти. Её сознание отчаянно боролось с осознанием того, что через несколько минут её не станет. Ванга не могла понять, как можно отнять жизнь у неё, у неё, которая так чувствует бьющуюся внутри жизнь, которая видит и слышит всё вокруг, которая так отчаянно не хочет умирать. Это было глупо, но все дни, проведённые в заключении, в ней жила совершенно безумная надежда, что сейчас кто-то придёт и заберёт её отсюда, уведёт от пыток, допросов, от тяжести приближающейся смерти.

И, хотя ей никто не мог помочь и она отдавала себе в этом отчёт, она и теперь спокойно смотрела на взбудораженные лица и щурилась, глядя на высоко стоящее солнце.

Могла ли она подумать когда-то, что один пустой случай, фальшивые деньги, по ошибке не замеченные и старая метка, уродливый шрам прошлого, сослужат ей такую плохую службу? Могла ли она подумать, что факт так просто можно вывернуть, извратить в самой его сути, не изменить, но преподнести изменённым? Могла ли она подумать, что отправится когда-нибудь на плаху из-за какой-то ерунды, от которой и сопливый молокосос отвертеться может? Нет, конечно, никогда бы не пришли Ванге в голову эти мысли; но вот эти нелепые предсказания сбывались, сбывались прямо на глазах и с ужасающей точностью и неотвратимостью.

Лёгкий ветер раздувал её волосы, и жизнь была так близко, так сквозила в каждом из попадавшихся на глаза лиц, в любом собственном её движении, что Ванге казалось невозможным быть отлучённой от этого мира. Ей представлялось совершенно невероятным, чтобы один-единственный приказ, одно слово, произнесённое человеком, обычным человеком, как она сама, мог посягнуть на её сознание, теперь такое ясное, на эту жизнь, к которой она была привязана. Нет, это было невозможно, совершенно невозможно!

И Ванга принялась вновь вертеть головой и отчаянно вглядываться в лица надсмотрщиков и зевак, тщетно стараясь обнаружить в них отголосок собственных мыслей. Она готова была любую морщину, любой жест, любой случайный взгляд принять за обращённый к ней, за взгляд человека, так же, как и она, понимающего невозможность отнять жизнь. Но лица зевак были веселы и полны нетерпения: начало казни задерживалось. А лица надсмотрщиков были пусты и скучны, то ли от того, что они давно уже привыкли к этим неприятным, но непременно важным мероприятиям, то ли от того, что они тоже страдали внутренне, но старались даже себе не подать повода выразить жалость к смертникам. У палачей нет сердца. Оно им без надобности. Им нужны только руки. Справедливость и закон карают без эмоций.

– Пошевеливайся, девка! Ты у нас не одна, – раздался грубый голос одного из стражников, и Вангу сильно толкнули в спину. Ослабленная долгим заключением и допросами, девушка покачнулась и чуть было не упала, но её подхватил один из охранников: заключённые не должны нарушать строй.

Ванга смутно помнила, как её провели на помост. Босые ноги, должно быть, неприятно кололи старые и щербатые кривые доски, но она совсем не чувствовала этого. Но видела, как впереди вырастали и с каждым шагом становились всё выше висельные столбы. Их было два, и каждый венчала поперечная перекладина, с которой с обеих сторон свисало по верёвке. На той, что стояла с самого края, болталось что-то большое и чёрное, чуть раскачиваемое ветром. Ванга вгляделась в этот странный предмет – и тут же дико, совсем по-животному взвизгнула: это был труп, уже начавший ссыхаться. Глаза были выклеваны из глазниц, и они теперь смутно чернели на бледном лице с запёкшейся кровью. По груди тоже расплывалось большое тёмное пятно, и Ванга отвернулась, чтобы не глядеть на него. От трупа веяло тяжёлым и сильным запахом разлагающейся плоти, усиленным палящим солнцем, на котором казнённый провисел, по-видимому, несколько дней. «Нет, этого не может быть со мной, – быстро, судорожно мелькали в голове фразы. – Ведь вот же я, я жива! Я не могу стать такой. Они не могут, не могут сделать этого со мной! Я не хочу, не хочу умирать! Ведь я живая!»

Но её подвели к виселице, а по другую сторону от страшного столба поставили ещё одного человека, но Ванга уже не видела, кто это был. Она вновь вглядывалась в лица людей, смотревших теперь на неё снизу вверх. Она видела их жёлтые зубы, оголённые в безобразных улыбках, глаза, блестящие в предвкушении предстоящего представления, и больше не могла, как бы ни хотела, найти в них и капли поддержки. Она вдруг поняла, что они не знают ни её, ни других заключённых, не знают, за что их казнят, но действительно просто пришли посмотреть, как оборвутся десятки жизней за считанные мгновенья. Смотрите, господа, вы правы: смерть – это смешно!

Но пока она всё ещё не испытывала страха близкой смерти, только отвращение к этим бесчеловечным людям волновало её. Тут, совсем некстати, она вспомнила, как сама когда-то с ребятами прибегала смотреть, как казнят каких-то военнопленных. Воспоминания были путаные и смазанные, но на диво яркие.

Это произошло ещё в те времена, когда на Ванге не было позорного клейма вора, а за куском хлеба не стояли многие недели утомительной работы.

Помнится, тогда площадь была ещё более наводнена народом, и детворе не хватило места в самом центре событий. Тогда они вскарабкались на старые деревья и, не боясь упасть, сидели и стояли на непрочных сучьях. Солнце слепило глаза так же, как сейчас, и волосы точь-в-точь так раздувал ветер. Дети не могли разглядеть пленённых солдат, они не знали их, не знали ничего, но толпа закричала, и они закричали тоже. Подростки выкрикивали какую-то ругань, проклинали их, смеялись над ними. Они дразнили осуждённых на смерть и шутливо говорили о том, как им будет к лицу мертвенная бледность. Волнения в толпе нарастали, и многие люди кричали теперь яростно. И ребята, поддавшись общему настроению, тоже начали кричать зло, словно эти солдаты были их личными врагами. Они не знали, за что ненавидеть измождённых, измученных, но ненависть, жгучая, несокрушимая ненависть к вражеской армии уже вошла им в привычку. С детства им всегда рассказывали о произволе и жестокости захватчиков, об их бесчеловечности, и теперь детям казалось, что они не только имели право, но должны были ненавидеть этих незнакомых солдат, похожих на тени, и даже понимали, что жалеть их или не испытывать к ним вовсе никаких чувств было бы трусливо и позорно. Это были уже и не мужчины и не люди; перед ними стояли жалкие, побеждённые существа, недостойные иного имени. И все были рады и счастливы краху и унижению тех, кто был заклеймён худшим, страшнейшим словом: враг.

– По приговору Суда Его Величества и высокоуважаемых господ присяжных... – громовым голосом читал глашатай в воспоминаниях Ванги. И, словно эхом вторя ему, те же слова произносил уже совсем другой глашатай здесь, в настоящем, стоя рядом с эшафотом. – ...за многочисленные преступления против Его Величества и достопочтенных граждан нашего уважаемого Королевства, за бесчеловечные и не имеющие оправдания поступки вы приговариваетесь к смертной казни. Вы будете повешены за шею, и тогда вы умрёте.

Там, в прошлом, ребята начали свистеть и улюлюкать, а в настоящем загоготала и засвистела толпа. И в тот солнечный день, многие годы назад, на шеи пленённых солдат накинули петли. Они смотрели перед собой и, должно быть, так же, как Ванга теперь, старались уловить сочувствие хоть в одном лице. Глупо, глупо! Его там не было и не могло быть никогда. Толпа ревела, свистела, махала руками и желала их смерти. Люди видели их страх и зверели от этого ещё больше, как хищник, вкусивший кровь жертвы. Кто-то даже поднимал с земли камни и бросал их в заключенных. И охрана, призванная сдерживать толпу, чтобы не сорвать проведение казни, не замечала или не хотела замечать выпадов горожан.

Солдаты почти не шевелились. Они, совсем не щурясь, смотрели на ослепительно-яркое солнце, поднимавшееся на противоположной стороне города. Их ноги не дрожали, и все они стояли ровно, расправив плечи, как на параде. Вот только готовились они не мужественно промаршировать по площади, торжественно вздымая над головами флаги, а сделать всего два шага: один – чтобы ступить на последний свой путь, и один – чтобы перейти ту черту, которую всем однажды придётся переступить и из-за которой нет возврата.

Тогда Ванга этого не понимала, не могла и не должна была понять, но эти люди, должно быть, были самыми мужественными из тех, с кем сводила её жизнь. Они, в отличие от неё, не надеялись на счастливое спасение и уже явственно чувствовали на себе гнилостное дыхание смерти. Но они не могли потерять лица перед тем скотом, который пришёл увидеть их конец. Да, эти люди, эти... существа... они были лишь скотом, и Ванга в тот далёкий день была одной из них.

Солдатам завязали глаза, и в последний раз торжественно ударили барабаны. Толпа бесновалась, взрослые кричали, дети свистели. А в следующую секунду ещё живые тела повисли на натянувшихся верёвках, и люди увидели, как в последней предсмертной судороге задёргались ноги осуждённых. И их и без того нечеловеческие в этот миг сердца заполнил какой-то совершенно дикий и безумный восторг. Ванга знала об этом, потому что сама испытала его в тот день. Она, как и все, была рада смерти солдат и верила, что так должно было быть, что это акт справедливости, что это кара преступникам.

Теперь она сама оказалась на месте тех потрёпанных судьбой, но таких храбрых и сильных людей. И теперь она сама вглядывалась в стоящее высоко над городом солнце, бьющее прямо в глаза. И, вспомнив тех безымянных пленных, Ванга выпрямилась и гордо вскинула голову. «Я живая, живая!» Уходить надо красиво. «Не хочу умирать, я так мало жила!» Она не будет пресмыкаться перед ними. «Нет, нет! Жизнь нельзя отнять! Нельзя отнять её у меня!»

Под ногами восторженно заревела возбуждённая толпа, а справа прерывисто вздохнул второй заключённый, приведённый на казнь вместе с ней.

Ванга почувствовала, что из глаз её текли слёзы. Она уже не видела толпу и не искала в ней спасенья, а смотрела только на огромное ослепительное солнце, своим светом затмившее всё вокруг. Внутри было пусто и сумрачно, и только отчего-то было очень жалко этого яркого гигантского солнечного шара.

Она помнила, как сама сделала шаг вперёд, и жёсткая старая верёвка обвилась вокруг шеи, а сердце забилось часто, словно на последнем издыхании; после этого всё было словно в тумане, и Ванга уж не могла ничего вспомнить и понять.

***

Следующий миг, врезавшийся в память, был ей очень противен, и она всё никак не могла припомнить, как и почему она очутилась в том месте.

Ванга смотрела на разодетого в мантию и парик судью, на вычищенных и выхоленных присяжных, на роскошные полы зала суда и никак не понимала, для чего её привели сюда. Ведь смерть, это чужое, то, что лежит за бесконечным солнцем, подошло к ней так близко, что казалось, грядущую пустоту можно было пощупать рукой. А теперь её вновь зачем-то сорвали с платформы, притащили сюда и задают те вопросы, которые задавали уже миллионы раз. Ванга слушала вполуха, отвечала механически и невпопад. Ей всё казалось, что всё происходящее было неправильно, и что единственное настоящее и истинное оставшееся для неё – виселица на площади и солнце в зените. Она не знала даже отчётливо, действительно ли вновь оказалось на допросе или это видение, умирая, порождал в последние мгновения жизни мозг.

Говорят, жизнь можно увидеть перед концом быстро, как сон. За одну минуту прожить и молодость и старость, заново посетовать на то, что самое красивое платье досталось соседской девчонке, и порадоваться, что на день рожденья родители взяли с собой на красочную и яркую ярмарку. Так почему же ей и теперь приходится слушать эти скрипучие, будто заржавевшие голоса? Неужели нельзя было увидеть что-то более приятное?

Ванга от досады встряхнула головой и невидящим взглядом обвела помещение. Рядом с ней стоял кто-то – кажется, тот человек, который оказался с другой стороны виселицы. Наверное, они виделись в тюрьме, но она не помнила об этом и, помимо того, не могла даже сфокусировать на нём взгляд и рассмотреть хорошенько лицо. За ним обнаружилось ещё что-то или кто-то, казавшееся чёрным с красными пятнами. Оно походило на яркого тощего паука, и Ванга даже ненадолго остановилась на этом силуэте, вспоминая, как они с цыганами распихивали его паучьих собратьев в банки и поливали краской, а потом продавали ребятам в подворотнях. То-то те радовались диковинке!

– Суд присяжных постановил вынести оправдательный вердикт двоим из заключённых под стражу. Указом Его Величества вы будете отпущены, как только один сознается в своём прегрешении; ибо нам известно, что бремя греха лежит лишь на одном. Кто из вас возьмёт тяжесть вины на себя? Будьте благоразумны, и тогда смерть не станет для вас пыткой, а Бог помилует грешную душу.

Повисло гробовое молчание. Никто, кажется, не шевелился, и сама Ванга замерла неподвижно, боясь шевельнуться и рассеять этим невинным движением странное видение.

И когда стража уже готовилась было повязать всех троих, чёрно-красный «паук» вдруг зашевелился, и Ванга, проморгавшись, словно только вынырнула из воды и ресницы слиплись от влаги, посмотрела уже совсем другими глазами на жилистого старика с отчего-то очень длинными руками и ногами, державшего спину неестественно прямо.

– Я признаю вину за собой! – сказал он на удивление громко и чисто, чего Ванга почему-то совсем не ждала от него. – Пустите детей, они не виноваты. Это всё я, старый грешник. Отпустите их. Отпустите...

– Выйдите вперёд. Вам зачитают приговор, – кивнул судья, будто давно уже предполагал, что всё так и будет. Его белый парик в свете тусклых ламп напоминал туго смотанный ком шерсти.

Старик шагнул вперёд с гордо поднятой головой, но торжественность минуты прервала его неожиданная заминка: мужчина зацепился за складку ковра и оступился. Присяжные засмеялись – глупо и глухо, словно это было нужно, словно они всегда так делали и слишком привыкли к этому смеху.

А Ванга стояла и беззвучно шевелила губами, глядя на прямую спину и длинные худые руки.

Ей хотелось закричать, что это не он, что этот старик не мог совершить жестокого убийства или какого-либо другого серьёзного проступка, в котором его хотели обвинить, что это несправедливо, что его нужно отпустить. И вместо этого она только стояла и беззвучно шевелила губами, как рыба, выброшенная на берег. Она знала, что должна была сказать, но не могла заставить себя этого сделать. Ей было противно от своей слабости, но внутри что-то пульсировало и радовалось от того, что теперь есть виновник и её больше не тронут, не будут задавать всё те же опостылевшие вопросы, не поведут на площадь и не наденут верёвку на шею. И это что-то глубоко внутри не жалело старика и не злилось на неправый суд, а только радовалось тому, что Вангу теперь оправдают.

Она думала об этом и том, что надо сказать. Смотрелана старика и его прямую спину и на люстру, от которой падали слабый косые тени.И беззвучно шевелила губами. Она знала, что не скажет ничего, так же отчётливо,как знала то, что сейчас его снова увезут на площадь и теперь жажда крови толпыбудет удовлетворена вполне. И ещё она знала, что скоро и она и этот стоящийрядом висельник, которого она так и не узнала и не разглядела, скороосвободятся от кандалов и покинут зал Суда, пропахший смрадом самосуда.