Осталось две
Это не реакция, но, думаю, вы читали главу-дисклеймер и все понимаете.
P.S.: Если вас преследуют мысли о нанесении себе вреда, пожалуйста, обратитесь за помощью.
***
Ты смотришь пустыми глазами на одеяло возле твоего лица. Оно кричит о том, что вместо наполнителя в нем пыль, поэтому прислоняться к нему лицом не хочется, но спустя пару секунд ты об этом забываешь и заварачиваешься в одеяло с головой. В попытках представить хоть какой-нибудь сюжет, который мог бы принести горсточку дофамина, ты лишь больше разочаровываешься, начинаешь злиться, и из-за этого желание спать пропадает вовсе.
Начинает звенеть будильник. Ты ищешь его руками на тумбочке и не находишь. Приходится вставать и показывать всей комнате абсолютно неизящные полные ноги. Телефон лежит на подоконнике.
– Ева! Почему ты опять берешь мой телефон без спроса! – Кричишь ты в пустой комнате, но спустя секунду через стену, дребезжа, прилетает ее громкий голос.
– Мама-а-а, – захныкала шестилетняя манда, – Соня опять кричит!
– Неправда! – Кричала ты, но пришлось быстро отсудить свой пыл, когда дверь в комнату на мгновенье распахнулась, и из проема донеслось, – НЕ КРИЧИ НА ЕВУ. Подняв комья пыли, крик гулом отражался от стен, пока не был поглащен раскиданными по комнате неровными кипами книг и валяющейся на стульях, комодах и диване вечно мятой одеждой. Сгусток злости был медленно поглащен, запрятан в грудную клетку и рассасан. Руки вяло копошились в кучах одежды. Как оказалось, вещей как таковых у тебя было не много. Во всяком случае, не таких, которых можно надеть в школу. Розовая тоненькая кофта с жёсткой молнией – от одного взгляда на эту молнию во рту появляется привкус железа. Джинсы, запачканные на отворотах не то грязью, которая появляется каждый раз после первой же носки. Ты надеваешь наименее мятое, приглаживаешь волосы рукой, другой захватываешь незакрытый портфель и идёшь на улицу.
Стоять на остановке, пронизываемой ветрами, не требуется: автобусы ходят часто. Не смотря на это, каждый забит под завязку. Ты всеми силами стараешься уворачиваться, чтобы не отдавить кому-нибудь ногу. Замечаешь милые ботиночки девушки слева и стесняешься не то ботинок, не то девушки. Навязчивое чувство голода диктует свои правила, и ты выбегаешь из автобуса, не оплатив – в столовой сегодня должны подавать рассольник.
Звонок. Алгебра. Не вызвали. Перемена. Звонок. Английский. Самостоятельная. Не страшно. Спишешь. Литература. Роль помещиков в поэме «Мертвые души». Спросили. Ты встаёшь с места, хватаешь книгу и ледяными руками перебираешь бумаги на столе. Анализ, конспект, сочинение. Пальцы хватаются за помятый листок с пол-ладошки. Ты, неосознанно ссутулившись, торопливо идёшь к доске, говоришь пару общих фраз, теряешься, терпишь недолгий выговор и идёшь на место, ловя на себе его взгляд. А может он и не смотрел вовсе, и тебе все только кажется. Садясь на стул, ты мельком ищешь его глаза, но видишь только монолитную недвижимую спину. Ты не поднимаешь головы до конца урока.
Долгожданный обед оборачивается провалом. Рассольник кажется тебе не то безвкусным, не то пересоленым. Разбухшая склизкая перловка не лезет в горло, а в желудке притаилась тошнота. По столовой скрежетающими волнами прокатывается визг ложек и тарелок. Напротив тебя сидит он с девушкой и, кажется, хорошо проводит время. Парень отвлекается от разговора и смотрит на тебя совсем не таким взглядом, который бросал на ту девушку. Глаза холодные, лицо хмурое. Он видит тебя, брезгливо отводит взгляд и продолжает кокетничать с той девушкой. Ты сжимаешь ложку. Раньше у него хватало совести не любезничать с другими перед твоим лицом. Боже, какой же он мудак. Тошноту становится сложно игнорировать. Зато можно попытаться слинять с уроков.
На столе, на кушетке, на тумбочке и табуретке лежат очень важные на вид бумаги. Ты боишься дышать на них. Комната метр на два слишком мала для всех этих записей. Все вокруг белое. Ты стараешься ступать тише, чтобы больничный кафель не заскрипел под твоими подошвами. Тебе самой свои шаги кажутся неуместно громкими. Ты отчасти чувствуешь себя бегемотом: такая же тяжёлая и потливая. Медсестра, пожилая женщина с глубокими морщинами, толстыми очками и пугливым лицом спрашивает обо всем на свете. Ты отвечаешь, иногда приукрашивая.
– Когда ты ела?
– Утром.
– Ты думаешь своей головой? Сидеть семь часов без еды – конечно, живот закрутит. Едва на ногах стоишь. Какой сейчас урок?
– Восьмой?
– Предмет какой.
– Физ-ра.
– Ну иди домой и поешь нормально, – она подвинула к себе ещё одну стопку бумажек и продолжила писать строчку за строчкой. Ты развернулась, и подошвы издали скрип наждачки о стекло.
Закрыв входную дверь квартиры на два замка, ты вспомнила, что должна была забрать сестру полчаса назад, но теперь выходить на улицу не хотелось смертельно. Коридор был обит линолеумом: стены, пол и потолок были в немного провисающем материале, и казалось, будто коридор был изкревлен, словно полая квадратного разреза балка, которую пытались свернуть в спираль, но в итоге удалось ее лишь погнуть. Ты закрываешь дверь в свою комнату и ложишься на кровать, чувствуя запах кислой гнили и тухлости. Да, это твоя жизнь. Теперь пора бы уснуть. Может, хоть во сне голову не будут терзать мысли, а желудок – тошнота? Подмяв под себя одеяло и устроившись по-удобнее, ты слышишь стук в дверь. Ноги, теперь теплые и мягкие, не хотят шевелиться, а рукам невыносимо тяжело скинуть с них одеяло. Но тебе звонят, и телефон начинает танцевать на столике у кровати.
– Привет, ты не спишь?
Это Маша, милая Маша. Как давно ты не слышала ее голос. Вы были подругами год или два назад. Улыбчивая и бойкая – вы слишком отличались друг от друга. Дружба тихо и незаметно утихла, оставив место товариществу. И все же как иногда хорошо бывает слышать ее голос.
– Нет, не сплю, что-то случилось? – Выпаливаешь ты.
– Что ты, нет, я это у тебя хотела спросить. Мне сказали, ты заболела, вот и подумала проведать, – через все тело пробегает искра, снимая с ног заклятье оцепенения. Маша продолжает, – Откроешь?
Ты вскакиваешь, как громом поражённая, и летишь к входной двери. Замок бегает в твоих непослушных пальцах, и, наконец, ты видишь ее после долгих дней. Вязаный бело-бардовый свитер, ободок на вьющихся распущенных волосах, темные джинсы и кулон-маховик – может этого тебе не хватало?
– Привет. Мне можно войти? – Она выглядит серьезной.
– Конечно, – мысль, что Машу придется привести в свою комнату, вызвала волну отторжения. – Ты не смотри, что в доме бардак. Я недавно убиралась, а...
– Не оправдывайся. Я же тебя не ругаю, – Маша говорила спокойно, но как-то отстраненно.
– Так, – замялась ты, – ты зачем пришла?
– Апельсины принесла. Вот.
Ты взяла авоську и хотела сказать спасибо, но язык никак не поворачивался. Тебе показалось, что Маша нахмурила брови.
– Слушай, – тараторила ты, – я не имею против тебя ничего плохого, прости меня, я просто неразговорчивая бываю, ты же знаешь, да и...
– Серьезно, оправдываться плохая стратегия. Тебе не идёт.
– Извини, – ты опустила голову.
– Тебе не за что извиняться, – Маша прошла в твою комнату. Ты внимательно следила за выражением ее лица. На удивление, ни капельки призрения не было ни в ее глазах, ни в изгибе губ. Она села на краешек дивана и прямо посмотрела на тебя. Ты поспешно отвела глаза.
– Знаешь, меня беспокоит твоё состояние. Ты стала вечно витать в облаках – это совсем на тебя непохоже.
– Ну, – ты пожала плечами, – люди меняются.
– Я имею в виду то, что если тебе так удобно, то я не буду вмешиваться. Но если ты не хочешь испытывать того, что сейчас с тобой происходит, ты можешь это изменить.
– Откуда ты знаешь, что со мной по-твоему происходит? – Ты не хотела звучать оборонительно, это вышло как-то само.
– Никак. Я просто предлагаю варианты.
Снисходительность резала тебе слух. В крови забурлила животная злость.
– Я понять не могу, как у тебя сил хватает заниматься своими делами и лезть в чужие?
Наконец, Машины глаза вспыхнули, как в старые времена, и с нее спала эта вуаль сестры милосердия.
– Просто в отличие от некоторых я не трачу силы на бессмысленную ерунду: я не бегу от себя, принимаю свои преимущества и недостатки. И тебе того же советую.
– Ты думаешь, это так просто? – Теперь все сложилось. Она пришла посмеяться над тобой. Смотрите, человек не может выбраться из своих проблем, бедные мы несчастные! Маша взяла глубокий вдох.
– Пожалуйста, услышь то, что я сейчас скажу и прими с открытым сердцем: тебе стоит прервать этот круг, попытайся сделать это. Я вижу, у тебя нет депрессии, – при этом слове тебя передернуло. Она, кажется, считает тебя симулянткой. – Ты просто очень устала бежать от себя. Пойми: вся твоя жизнь – результат твоих собственных решений. Пересиль себя. Я знаю, ты сильный человек, хотя сама этого пока не видишь. Ты справишься, я уверена, – ты невольно насупилась, а Маша спокойно и серьезно смотрела тебе в глаза. Она расправила плечи, встала с краешка кровати и собиралась выходить, как ты заметила движение в зеркале, но не увидела, что это было. Дверь с щелчком закрылась, а ты пыталась отогнать от себя мысли: и плохие, и хорошие. Не могло быть так, что ответственность за все, что с тобой сейчас происходит, лежит на тебе же самой. А как все просто оказывается! Вот он, корень всех проблем. Но почему? Почему она считает, что я СПРАВЛЮСЬ? Разве она меня плохо знает? Ты расчесывала предплечье и ходила по комнате кругами, цепляя босыми ногами комки пыли. Но так ведь не правильно. Нехорошо так жить, верно? Может быть, если я попробую... Ведь ничего не будет плохого, если я только попробую? Жить как все. Но часть тебя, крохотная часть, вылезла из под ногтя и пробралась по пальцам, кости, локтю, плечу, доползла до уха и закричала: «НЕТ. МЫ ТАК ДОЛГО ЭТО СТРОИЛИ. НЕ СМЕЙ ЭТО ПРЕКРАЩАТЬ». Но тут ты почувствовала, что по спине разливается тепло, а талию обхватили чьи-то руки. Тебя обнимало собственное отражение. Стокер. Она плакала.
– Прости, прости, ради Бога. Я не хотела тебя пугать, прости, – даже когда она плакала, ее лицо было похоже на ангельское. – Я видела, как тебе не по себе от этих людей, прости меня, я не хотела, – она поджимала губы и старалась не заплакать ещё сильнее. Тебе захотелось погладить ее по голове. Ее запах окружил тебя.
– Я не понимаю, зачем ты извиняешься. Со мной все в порядке, – невольно ты замечаешь, что говоришь назидательным тоном.
– Как ты можешь говорить такое! – Она смотрела в твое лицо, пытаясь зацепиться за его выражение. – Мне жаль, что предложила тебе обмен так поздно! Я не должна была заставлять тебя выходить в этот мир снова и снова. Прости меня, пожалуйста! Этот мир ужасен. Я не могу поверить, что ты день за днём возвращалась в него. Я люблю тебя, как своего создателя. Я готова забрать эту участь сейчас. Пожалуйста, сделай это. Я не могу видеть, как ты мучаешься, – она кладет в твою руку ржавый канцелярский нож, – на это правда жалко смотреть.