Осталась одна
Это не совсем тот финал, который мы заслужили, но который был нужен мне. Приятного.
***
Ты смотришь на Стокер, может быть, в первый раз прямым взглядом. Она выжидает, наблюдая за тобой изподлобья. Это тебя пугает.
– Послушай, – осторожно начала ты, – я совершенно не понимаю, что здесь происходит. Ты не могла бы объяснить мне?
– Здесь нечего объяснять. Что ты хочешь от меня услышать?
– Разве если я погибну, ты не погибнешь со мной?
– "Погибнуть" – не совсем то слово. Ты погрузишься в вечный сон. Без непредсказуемости, без сносок на настоящее. Я думала, ты этого хочешь.
– Да, но это глупо.
– Глупо? – Стокер вопросительно изогнула бровь. – Тебе ли не знать, что другие отдадут за возможность возможности появления такого шанса!
– Ну так иди к ним и договаривайся, – бросила ты и ощутила, что на твой язык давит тонна невысказанных слов. Стокер нахмурилась. Ты же упорно не сводила глаз с ее жёлтого воротничка. В какой-то момент (ты потеряла счёт времени) он начал подпрыгивать около ее шеи. Стокер разливисто смеялась. Не грубо и не зло; будто она услышала от ребенка, что миром руководит небольшая группа бещумно богатых педофилов. Взгляд ее выражал умиление.
– Бедная-бедная Соня. Только начала получать объяснения и опять говорит, что ничего не понимает! Ха-ха. Позволь, я не на много, на пять минуток воспользуюсь нашем положением. Ты ведь- Да кого я спрашиваю, конечно не против!
В твоей голове появился намек на намек на то, что она собирается делать, и окружение будто воплотило этот намек на намек в действительность, ведь руки и ноги будто погрузились в вату. Ты подумала, что шевелишь ими, и они зашевелились. "Ого, мысли материальны", – подумала ты и провалилась не в пустоту, но в пространство, заполненное до краев, откуда тебя за рукав несуществующей рубашки кто-то вытянул.
– Слушай, я ведь могу взять твою шоколадку?
Ты поднимаешь глаза на свою одноклассницу. Ты знаешь ее, но совершенно не помнишь ее имени.
– Конечно, – ты лезешь в карман портфеля, сильно наклонившись, и невольно видишь этот мир перевёрнутым. Немного мешают волосы, но это мелочи. Оранжевая-оранжевая классная комната погружена в теплую вялость; пятеро или четверо твоих одноклассников в телефонах или просто сидят рядом друг с другом. Ты роешься в портфеле, но рука никак не может выудить из него шоколадную плитку.
– Давай помогу, – немного надрывисто говорит безымянная одноклассница и, не прилагая усилий, переворачивает открытый портфель кверху дном. Звуковые волны от ударов учебников о стол бегут по твоему стулу, и ты успеваешь почувствовать удар до того как слышишь. Вроде, кто-то смеётся. Неприятно, конечно. Ты помнишь, что над тобой никогда не издевались одноклассники. Но ты начинаешь жалеть, что такого с тобой никогда не было. Глупо, конечно. Но тогда можно было бы многое объяснить в своем поведении и мировоззрении, прибегая только к этому эпизоду.
Окна, как оказалось, были открыты, и сквозь них, жужжа и гудя, пролетел шум колес автомобиля, скорее всего грузовика, может быть, нагруженного щебнем или песком: в такой теплый солнечный день грех не проехать по всему городу, громыхая колесами: "Я везу жёлтый прибрежный песок. Приглядитесь. Вы сможете найти частички ракушек. Но лучше поберегите глаза и прищурьтесь". И вот ты сидишь в раскаленной машине, и каждый ее сантиметр выбрасывает в салон килоджоули теплоты и запахи китайского пластика. Лобовое стекло мерно подрагивает на ямах. За ним белеет прямая дорога, сливаясь с песочными насыпями где-то вдали. Но вот пейзаж меняется: из ниоткуда вырастают двухэтажные многоквартирные домишки, кирпичные, с пёстрыми пятнами наклеенных объявлений. Они выстроились вереницей, и каждый старался по мере своих возможностей загородить другой, соседний, в попытках обратить на себя полное и безоговорочное внимание проезжающих, ведь, наверное, вблизи кирпичные стены выглядели бы не так впечатляюще. Устрашающим слоем улеглась на них дорожная ржавая пыль. Ты можешь подойти к этим стенам, провести рукой по шершавым выступам, собирая на пальцах подушку из пыли, и случайно обнаружить, что и ободранные объявления, и строительный раствор, и кирпич остаются на твоей ладони, показывая глазам твоим гофрированный картон. Вот дует ветер, и целый дом складывается пополам, выгинаясь и морщась словно от боли. Теперь перед тобой лежит огромный кусок картона. Он позволил открыть бескрайний и знойный вид ослепительно белой пустыни, и, да, кажется, ты потерялась.
Солнце неприветливо хмурится, отчего лицо его белеет ещё сильнее, но ты не отчаиваешься – всяко лучше, чем на улице; всяко лучше, чем безразличные взгляды того уёбка; всяко лучше, чем экзамены; мы и сами себе весь мир; весь мир – лишь отражение в наших зрачках. Ты сделала шаг, и стопу тут же обхватили пески. Не устояв на одной ноге, ты упала, пыталась ухватиться за что-нибудь, пока раскалённый песок поглощал голень и быстро заползал под ботинки. Под ногтями скопилось много грязи. В одно мгновенье тело по грудь ушло в песок, и дышать стало тесно. Ещё миг – не стало видно неба. Под песком тесно и душно.
– Ну как тебе? – Т.и расправила плечи. – Представь себе – это нелепое приключенице ты организовала не сама себе. Это довольно мило: видно, ты обо мне заботишься; даже работу делать не нужно: ты сама успешно справляешься со стрельбой себе в колено. Точнее, с закапыванием себя заживо, если можно так выразиться. Ну, да и ладно.
– На кой черт ты появилась?
– А ты?
– Я здесь из-за тебя.
– Врушка, ты врешь. Это я здесь по твоей прихоти. Сон то твой, как никак.
– Я им не управляю.
– А я что тебе говорила? Ты всё прослушала. Получишь права над сном только при исполнении того самого условия.
– Это не справедливо.
– Жизнь твоя несправедлива, а это разумная сделка. Так что, – она хитро улыбнулась, – подписывать будем?
Ручка сломалась в твоих руках.
– Вижу-вижу, не вовремя. И все же не могу не заметить, что тебя трясет. Ломка? Так долго не держала в руках поводья вселенной твоего депрессивного разума? Знаешь, это легко исправить!..
В стену за двойником полетел стакан.
– Воу-воу, притормози коней, сумасшедшая! Ты меня чуть не убила!
– Исправим.
Стараясь столкнуть Т.и с парома, ты с разбега налетела на девушку и подтолкнула ее к борту. Та опасно наклонилась над бушующей водой, но вскоре выпрямилась. Холодные брызги попадали на твои плечи. Стокер сделала едва заметный лёгкий и многозначительный жест рукой, который в то же время ничего не значил. Она подошла к тебе таким шагом, каким можно ходить только в бальном платье и взяла твои обе руки на манер вальса. Вокруг заплясали огни, а пол кружился и бархатные завитки на белом мраморе складывались в круги, которые подразумевались как круги, но выглядели совсем не так.
– Что ты делаешь?
– Танцую, гений.
Звучал вальс цветов Чайковского. Тебе было бы очень хорошо, если бы не было так странно.
– Почему?
– Потому что жизнь одна, – она мечтательно закрыла глаза. – И потому, что я должна о тебе заботиться.
– Неправда, – возразила ты. – Ты – я, и я себя ненавижу. Логичнее было, если б ты меня...
Договорить тебе не удалось, потому что в вас врезалась какая-то хохочащая, слипшаяся в одно масса пиджаков и бантиков и сбила с мысли и с ног. Масса, продолжая хохотать, отошла.
– Снова ты падаешь. Позволь? – Спросила Стокер и подала тебе, лежащей на паркете, руку в белой перчатке. Ты отбила ее руку прочь.
Потолок начал сыпаться. Побелка падала в бокалы на подносах официантов, на фраки, на головы дам. Кто-то завизжал. Где-то сломали поднос. Всё заметалось и превратилось в разноцветное копошащееся одеяло.
На серой подушке каскадом лежали красные волосы. Ты смотрела на них какое-то время в тишине. Тишина улыбалась в ответ, и тебе казалось, что она не выдержит и вот-вот рассмеется.
– ... Нет, это уже совсем клиника.