Глава 7. Кода. 12
12. Смерть Одри встала между нами тонкими стеклянными стенами из вины и сожалений.
Ронни много работал, поэтому после уроков мы почти не пересекались, а Дайана частенько забегала в гости, но не ко мне, а к маме. Они пили чай, обсуждали декор, говорили на испанском, занимались йогой, медитировали. Я не лезла. Мы трое служили друг для друга болезненным напоминанием об Одри, поэтому нам нужно было какое-то время побыть на расстоянии. Но вместе с тем одиночество убило бы нас, и Дайана нашла утешение в моей маме — её собственной было не до «подростковых драм».
Я с головой ушла в учёбу, а также изнуряла себя тренировками. Николь говорила мне: «Не спеши, дай себе время», но я не могла остановиться. Мама была довольна, ведь никогда прежде я не занималась с таким усердием и рвением. А я всего лишь пыталась как-то справиться с пожирающей меня болью. Я не могла остановиться ни на секунду — бродила, как в бреду, не понимая, кто я и где нахожусь. Действовала, как робот: учёба, репетиции, дом. Ничто, выходившее за пределы алгоритма, меня не интересовало. Чувства копились во мне, пока однажды не выплеснулись, и я от жалости к себе расплакалась прямо посреди улицы. Люди подходили, спрашивали, что случилось, но я не могла им ответить и просто рыдала взахлёб, задыхаясь от спазмов в горле.
Не знаю, сколько я простояла там, окружённая людьми — кто-то предлагал позвонить в скорую, кто-то спрашивал, как мне помочь, кто-то сказал, что может подвезти, если нужно. Слёзы всё лились и лились из моих глаз, пока сквозь мерцающую пелену я не увидела его. Он стоял позади всех и смотрел на меня своим проникновенным, понимающим взглядом.
Я не видела его со дня смерти Одри — со дня, когда сгорел дотла волшебный чёрный лес. Чувствовала, что он рядом, но не могла позвать — не представляла, что я скажу, как себя поведу. Было страшно начать жалеть себя при нём, начать рыдать и биться в истерике. А ещё в его присутствии я бы ушла под плотную, маслянистую воду чувства вины. Одри ведь тоже хотела этого — своего тёмного принца, свою зимнюю легенду. Она же не видела своими глазами, как меня рвали на куски, вынуждая пройти через пытки болью и страхом. Для неё всё это было игрой, сказкой с розами и танцовщицами, одетыми в белое. И она эту сказку не получила. Как я могла разговаривать с Астреем и не думать о ней? Как могла позволить себе чувствовать хоть что-то кроме скорби?
Астрей прошёл между людьми и поднял меня на руки. Мне стало стыдно — перед ним, перед людьми, — но я всё ещё не могла ничего сказать. В груди тугим клубком свилась физическая боль. Сердце, казалось, сейчас пробьёт рёбра — так сильно оно зашлось от выплеска адреналина. Я словно долго-долго бежала, и теперь задыхалась, выбившись из сил.
Больше я ничего не видела. Я зажмурилась и сжалась в его руках, отчаянно желая перестать быть, только бы всё это прекратилось. А когда открыла глаза, то вокруг уже высились стены моей комнаты. Астрей усадил меня в нишу окна и сел рядом. Мы долго молчали. Я не знала, что сказать и просто рассматривала его лицо, освещённое ярким апрельским солнцем. Он наблюдал за стремительным бегом облаков.
— Что было бы, — сипло заговорила я, — если бы Одри не вернула «Сердце зимы»? Она бы всё равно умерла?
— Есть вещи хуже смерти, — ответил Астрей.
— Может, всё-таки не стоило забирать книгу. Может, Одри стало бы лучше.
— Не стало бы. — Он перевёл на меня взгляд. — И она это поняла.
— Ты... ты знал о том, что она хочет сделать?
— Откуда? Она взяла то, что ей не предназначалось, поэтому я не мог её читать. Ей было не место в сердце зимы.
— Ей нигде не было места, — сказала я и снова расплакалась. — Мне плохо. Что делать, Астрей? Что мне делать?
— Я не знаю, — ответил он, и я уловила в его голосе непривычную мягкость. — Мне незнакома скорбь и то, как люди с ней справляются.
— Значит, если я умру, тебе даже не будет грустно? Печально? Ты почувствуешь хоть что-нибудь?
— Я бы не хотел это проверять.
Между нами вновь повисла тишина. На сей раз Астрей прервал её первым.
— Что я могу для тебя сделать? — спросил он. — Я не властен над смертью и подругу тебе не верну. Но я дам тебе всё, что способен дать. Только попроси.
«Хочу, чтобы Карла умерла», — подумала я, глядя ему в глаза. Хочу, чтобы умер её тупоголовый брат-наркоман, которым она меня пугала. Но вслух сказала:
— Книга. Я хочу, чтобы ты отдал её моему отцу.
— Хорошо.
— Ему это нужно, — принялась я оправдываться. — Ты знал, что среди страдающих депрессией большой процент самоубийств? Я не... я не вынесу, если с ним что-то случится. И я не знаю, как ещё ему помочь — я сделала всё, что могла. А теперь я вообще ничего не могу, я только плачу и всё порчу.
— Амара. Твой отец получит книгу.
Слёзы струились по моим щекам, капали мне на пальцы. Как бы мне хотелось, чтобы Астрей взял меня за руку, обнял, сказал, что всё будет хорошо. Но вряд ли он понимал, как принято утешать.
Тогда я обняла его сама. И поцеловала. И ещё долго бы корила себя за это, если бы Астрей не сказал, коснувшись пальцами моего виска:
— Перестань думать. На пепелище должен вырасти сад, а не разлиться болото.