Сердце зимы

4. Играть на фортепиано или на любых других музыкальных инструментах я не умела, и ноты казались мне чем-то сродни шумерской клинописи. Мама частенько говорила, что у всех Драйденов медведь потанцевал на ушах, и в какой-то степени это было правдой — вспомнить только Винус, которая обожала петь, но всегда — мимо. Поэтому я и обратилась к Николь, передав ей подаренные Астреем ноты.

— Не могла что-нибудь попроще найти? — спросила Николь, разминая пальцы. Она уже несколько раз пробовала сыграть «Сердце осени», но постоянно сбивалась. Мне и в голову не приходило, что у Николь могут возникнуть сложности с музыкой, которая лилась из-под пальцев Астрея столь легко. — Композиция не для новичков. — И тут же улыбнулась сама себе. — Будет мне уроком: не бросать фортепиано. Ну, погнали.

Я включила диктофон, покачалась с пятки на носок и обратно, обдумывая движения, а потом вступила.

Результат меня не удовлетворил. Чего-то мне в танце не хватило, и я не могла понять, чего именно. Дайане приспичило записать меня на видео (эта её погоня за лайками и подписчиками), и мне категорически не хотелось, чтобы она выкладывала в интернет корявое и неуклюжее дёрганье, особенно — под такую музыку.

— У тебя хорошо получается, — сказала Николь, когда я выключила диктофон и устало расселась на полу. — В отличие от меня. — Она с досадой посмотрела на клавиатуру фортепиано. — Это никуда не годится.

— Бросьте, — ответила я. — Контемпорари всё равно никто не танцует под аккомпанемент живых инструментов. Просто этой музыки нет в сети, а я сама даже гамму не сыграю.

Всю следующую неделю я каждый день репетировала перед зеркалом под плохонькую запись с диктофона, и, вслушиваясь в сбивчивые фортепианные переливы, пыталась понять, что хочу сказать своим танцем. Какую часть себя показать. И, наконец, меня осенило.

Я принесла в студию пуанты — те самые, в которых Терпсихора танцевала наш последний совместный танец, наше па-де-де. Зловеще-красные, они призывно блестели у меня на ступнях в свете заходящего солнца, пока я сидела на полу и затягивала на щиколотках атласные ленты. Мне не пришлось ничего делать с пуантами: ни разбивать их, ни обрабатывать подошву, ни пришивать резинку и ленты. Они сразу сели точно по моим ногам, словно я оттанцевала в них не один спектакль.

— Не совсем понимаю, для чего тебе пуанты, — проговорила Николь. Она сидела на банкетке вполоборота и наблюдала за моими действиями. — Но мне интересно, что ты придумала.

— В любом случае, это обязано выглядеть круто, — сказала Дайана, устанавливая на фортепиано микрофон. — Ты же не хочешь, чтобы по твоей милости меня закидали гневными комментариями? И не смей закатывать глаза, я всё вижу. Это моя фишка.

— Ну что ж... — Николь сыграла на пробу начало «Сердца осени», чтобы вспомнить композицию, и тут у неё зазвенел телефон. — Как всё не вовремя. — Она взглянула на дисплей. — Подождёте пару минут?

Я покивала и встала к станку, чтобы ещё немного размяться. И замерла, увидев Астрея. Он наблюдал за мной, чуть склонив голову набок. Никогда прежде я не видела в его глазах столько живой заинтересованности.

Дайана тоже его заметила. Вскрикнув, она шарахнулась в сторону — будто призрака увидела.

— Господи! — Она прижала ладонь к груди. — Меня чуть инфаркт не хватил!

— Эта женщина испортила мою музыку, — проговорил он, подходя к фортепиано.

— Она хореограф, а не пианист, — ответила я. — Сам бы и сыграл тогда.

На его губах мелькнула улыбка-блик. Откинув фалды, он сел на банкетку. Дайана махнула рукой, мол, готова снимать, и я надела льдистую тиару Терпсихоры, искрящуюся так, словно она усыпана бриллиантами, а не хрусталём.

Предгрозовое вступление было болезненным, напряжённым. Я вставала на пальцы, выполняла классические балетные движения. Всё получалось на автомате — сухо, безжизненно, и я чувствовала себя так, словно танцую по битому стеклу, и в пуантах у меня тоже стекло, и я сама вот-вот готова разлететься на осколки. А потом музыка надломилась, и я вместе с ней — упала на пол, боком к камере, обняла согнутые в коленях ноги, спрятала лицо. Повисла тишина — звонкая, напряжённая. И перелив нот застучал каплями дождя. Я принялась распутывать ленты. Высвободив ноги, я распустила волосы, сняла тиару и встала — босая, растрёпанная. Моя внутренняя истерика рвалась наружу, сплетаясь воедино с надрывной музыкой. Перед глазами была картина, которую я рисовала себе, пытаясь танцевать под Lake of tears: пурпурный закат, пламенеющие кроны деревьев, кипы сухих листьев, запах сырой после дождя земли.

И в этот момент я чувствовала себя цельным, переполненным сосудом, в котором бурлит багрянец жизни. Я была счастлива. Я любила Дайану, которая, стоя за камерой, показывала мне большие пальцы вверх. Любила Ронни и Одри. Любила себя. Любила Астрея, который подарил мне меня.

Когда Николь вернулась, ругаясь на несвоевременно позвонившую сестру, Астрей растворился в солнечном свете.