Глава 6. Милая леди. 9
9. Прежде чем вернуться назад, мы долго и много говорили. Спорили, в основном. В этом месте — в обители ветров, снега и роз, — всякое чувство времени пропадало, и казалось, что по ту сторону лабиринта деревьев и завесы вьюги, ничего нет. Только пустота. И мы — это доисторические стрекозы, застывшие в каплях дымчато-голубого янтаря.
Я постелила в гостиной для Ронни, а в комнате, в которой какое-то время жили мои родители, предстояло спать Одри и Дайане. Они просили меня остаться и лечь втроём, но мне хотелось побыть одной.
— Наверное, я что-то сделала не так, — с грустью сказала Одри. Дайаны с нами не было — она застряла в душе, наверное, пытаясь отмыться от всего, что Дуглас на неё выплеснул. — Дуглас ведь не мог так поступить без причины.
— Даже если бы ты сделала что-то не так, ты не заслужила подобного отношения, — ответила я, копаясь в шкафу в поисках старых вещей Винус. Девчонкам нужно было во что-нибудь переодеться. — И Дайана не заслужила тоже.
— О, да! — с жаром, удивившим меня, воскликнула Одри. — Он ужасно с ней обошёлся! Она чудесная. И очень хороший друг.
Я с изумлением на неё уставилась. Для меня Дайана действительно оказалась хорошим другом, но хороший ли она друг для Одри... Дайана ведь лишь недавно перестала пытаться унизить её буквально каждой фразой.
Оставив Одри переодеваться, я поднялась в своё любимое сычиное гнездо, на ходу просушивая полотенцем влажные после душа волосы. Снаружи шёл дождь со снегом. Ни следа метели, едва не уничтожившей дом Мэйси. Повесив полотенце на дверцу шкафа, чтобы не отсырело за ночь, я улеглась поверх пледа, и прислушалась к тишине.
Я ждала Астрея, и потому его появление не заметила, а, скорее, ощутила. Он стоял в темноте, заложив руки за спину и направив взгляд на серебристое пятно слухового окна. Я перевернулась на бок и подпёрла голову рукой, взглядом ощупывая его чётко очерченную на фоне серого сумрака фигуру. Астрей был таким реальным и стоял так близко — только встань и протяни руку, — но в то же время я понимала, что он невообразимо далёк от меня. Сколько же ему лет? Или демоны, боги и духи вообще не исчисляют свой возраст годами? Они ведь, наверное, вечны: были, есть и будут.
— О чём ты думаешь? — спросила я.
— А ты? — тут же отбил он — будто ракеткой переадресовал мяч в меня.
— Явно не о том же, о чём ты, — ответила я, страшно довольная тем, что тоже смогла уйти от ответа.
Он посмотрел на меня с лёгкой полуулыбкой. Его глаза из-за тусклого чердачного сумрака казались серыми, как затянутое тучами небо.
— В эту игру можно играть вдвоём, — добавила я. — Хоть ты и считаешь меня предсказуемой.
— А ты себя таковой не считаешь? — спросил он — будто бы даже с интересом.
— Считаю. Более того: я самый скучный на свете человек. Только книгу я всё равно не отдам, поэтому тебе придётся терпеть эту скуку. Придётся ведь? Ты к ней привязан или что-то типа того?
— В некотором роде. — Он опустил взгляд на меня. — Но она ни к чему меня не обязывает.
— Значит, ты в любой момент можешь просто исчезнуть, и я больше никогда тебя не увижу?
— Это тебя беспокоит?
Я не ответила. Не собиралась открывать перед ним душу, если все мои слова для него — шутка. Он приблизился ко мне, сел рядом, на край матраса. Сквозь слуховое окно струился слабый бледный свет выглядывавшей из-за туч полной луны, в котором кожа Астрея казалась мраморной.
— Расскажи мне хоть что-то, — попросила я. Меня сжирало нестерпимое желание дотронуться до него, но я пыталась сдерживать свои порывы. Не знаю, почему. Отчасти из-за того, что мне было неловко — хотя с тем же Тимом неловкости я не испытывала ни когда мы целовались, ни когда он снимал с меня одежду, ни даже после. Наверное, будь я чуть старше, я бы знала, как стоит разговаривать, чтобы безраздельно завладеть его вниманием, но всё, на что меня хватало — это на попытку выведать о нём хоть что-нибудь. Хоть крупицу информации. — Как тебя на самом деле зовут? Кто ты? В мире так много мифических существ, но ты не похож ни на одно из них. Или откуда ты? Откуда книга? Какое она имеет к тебе отношение?
— Я знал твоего отца, — сказал он.
Вот так — что угодно, лишь бы не делиться правдой о себе. Меня это обидело — сильнее, чем хотелось бы. Однако я ухватилась за этот крохотный шанс узнать пусть не об Астрее, но хотя бы об отце и спросила:
— Откуда у него книга?
— Нашёл на скамье в парке, где растут ясени, — ответил он. — Увидел, что она лежит бесхозной и забрал себе.
— А кто её туда положил?
— Я.
Мои мысли окончательно спутались, и я перестала понимать хоть что-нибудь. Нахмурившись, я пыталась осознать его ответ.
— Зачем? — наконец, нашлась я.
— Затем, чтобы кто-нибудь забрал её себе, конечно.
Это невыносимо. Я бесцеремонно уткнулась лбом в плечо Астрея. Он не шевелился — превратился в ледяную скульптуру. От него даже пахло холодом. А потом он осторожно, будто боясь мне навредить, коснулся моего плеча. Висок обожгло жаром его дыхания, и на коже осталось невесомое прикосновение губ.
Ничем, кроме как сдвигом по фазе, я не могу объяснить то, что сама потянулась к нему — к его губам. В моей голове клубилась ватная пустота, я не думала ни о том, что должна бы вести себя скромнее, ни о том, что такое создание запросто могло бы через этот неловкий, неуклюжий поцелуй высосать из меня душу.
Настолько всё было бы проще, если бы мне хватило ума и чувства самосохранения влюбиться в Тима или любого другого парня из баскетбольной команды. Я ведь всегда, всю свою жизнь шла по пути наименьшего сопротивления. Лишь бы меня не трогали и не напрягали. Что со мной произошло? Что меня изменило?
Ответ пришёл сам собой: танец меня изменил. И смерть, которую он с собой принёс. И чувства — острые, яркие, болезненные. Я понятия не имела, что способна так чувствовать. Что способна так танцевать — выворачивая всю себя наизнанку. Наверное, меня не за что любить — такую пустую, зацикленный на себе лентяйку и эгоистку. Но сейчас, чувствуя на губах ответный поцелуй, мне хотелось верить в то, что меня можно любить хотя бы за мои танцы.