Сердце зимы

1. Стоило ли удивляться тому, что Дайана с моей мамой и впрямь поладили? Дайана покорила её хлещущей через край харизмой. Наверное, такую дочь мама бы хотела: пробивную, уверенную в себе, не лезущую за словом в карман. За время обеда, пока мы ели лазанью (которую я наворачивала за обе щеки, потому что пройдёт ещё полгода, прежде чем мама снова приготовит что-нибудь настолько жирное), я узнала о Дайане больше, чем за месяцы нашего с ней поверхностного знакомства.

Например, отвечая на вопрос мамы об увлечениях, она рассказала, что занимается плаванием и каждые вторник и четверг ездит в центральный бассейн. Ещё она ходит на испанский и на рисование. Мама у неё художница родом из Канады — бросила карьеру ради семьи и теперь редко берётся за краски, — а отец родился и вырос в Эш-Гроуве и с колен поднял местную лёгкую промышленность.

— Хочу стать дизайнером, — сообщила она. — Я думала о карьере модельера, но, пожалуй, одежду мне всё-таки больше нравится покупать, а не придумывать. Только пока не определилась с городом, в котором хотела бы жить.

— Я бы хотела жить в Лос-Анджелесе, — тихо проговорила Одри.

Дайана поморщилась, но всё-таки сказала:

— Хороший вариант. Уж всяко лучше этой дождливой туманной дыры.

— Мама — веб-дизайнер, — вставила я.

— Правда?! Ты не говорила!

— Да как-то речь не заходила.

То, что мой отец — кинорежиссёр, тоже произвело на Дайану впечатление, но ненадолго: стоило упомянуть жанры, в которых он работал, и она скуксилась.

— Мистика, фантастика... не разбираюсь в подобном кино.

Не будь за столом мамы, Дайана высказалась бы прямо, без обиняков, однако какое-никакое чувство такта у неё всё-таки имелось. А может, то было банальное шестое чувство, ведь на маму любая критика в сторону отцовской работы действовала как красная тряпка на быка. Она бросалась защищать его фильмы с натуральным остервенением — так, словно от них зависела жизнь всей нашей семьи.

— Оно и видно, — сказал Ронни. — В хорошем кино ты ничего не смыслишь.

— Я, вообще-то, люблю классику, — сказала она. — Мой любимый фильм — «Ванильное небо».

Ронни фыркнул. Чтобы пресечь начинающуюся перепалку, я спросила:

— А папа не спустится?

Мама отпила апельсинового сока из стакана. Я знала, что она полутра пыталась заставить его встать, но всё, на что отца хватило — это на нашу короткую прогулку вокруг дома. Он очень быстро уставал и очень медленно восполнял энергию.

— Боюсь, что нет, — тактично сказала она, — но, надеюсь, твои усилия не пройдут даром, и в скором времени он будет радовать нас своим присутствием за обедом.

Одри всё это время скромно сидела между мной и Дайаной, отламывая вилкой от лазаньи крохотные кусочки. Я забеспокоилась: вдруг Одри вегетарианка, а я даже не потрудилась спросить, ест ли она мясо? Я попыталась припомнить, что она обычно ела в кафетерии. Или, может, у неё непереносимость каких-либо продуктов? Или аллергия? Либо лазанья ей просто не понравилась, и она стеснялась отказаться от невкусного обеда?

— Почему ты ничего не ешь? — спросила я, когда мама вышла, чтобы принести десерт. — Если не нравится — скажи, никто не обидится.

— Ой, ты что! Это очень вкусно! Просто... — она понизила голос. — Мама сказала, что я раскабанела.

— Ты? — Дайана скептически выгнула бровь. — Ты кожа да кости! Ешь и не выпендривайся. — Она резким движением подвинула к Одри тарелку с остатками лазаньи. — Если ты правда потолстеешь, я первая тебе об этом скажу, уж поверь. Ни за что не упущу возможности обидно над тобой пошутить, знаешь ли.

Одри и впрямь за последний месяц немного поправилась, но эти несколько килограммов вовсе её не испортили. Напротив: придали фигуре женственной округлости. Наконец она перестала напоминать заморённый голодом скелет. Учась балету, я тоже изнуряла себя недоеданием, однако у нас с Одри разная конституция тела. Я шире в бёдрах и в целом плотнее, а Одри такая невесомая и воздушная, что только дунь, и улетит. Любой партнёр без труда её удержит. Диеты лишь истончат её и превратят в бумагу.

Вернулась мама с лимонным пирогом. Накладывая каждому по куску, она спросила у Ронни:

— Мы с твоим отцом уже знакомы, а чем занимается твоя мама?

— В земле лежит, — ответил Ронни, но, увидев, как изменилось выражение маминого лица, тут же спохватился. — Дурацкая шутка, извините. Она умерла десять лет назад, машина сбила. У отца новая жена, Барбара. Она помогает ему с магазином и преподаёт йогу.

Я замерла, не донеся ложку до рта. Мне как-то и в голову не приходило спросить, что случилось с мамой Ронни. Я приняла тот факт, что он живёт с мачехой, как должное. Мы, конечно, оба бывали невнимательны друг к другу, но... уж матерью-то можно было поинтересоваться.

— Хм, интересно, — сказала мама задумчивым тоном, который означал, что ей и впрямь интересно. — А она со взрослыми работает или с детьми?

— Со взрослыми. Если хотите, дам её личный номер. Амара ей очень нравится, так что ей будет приятно позаниматься с вами.

Для меня стало новостью то, что, оказывается, Барбара мне симпатизирует. С другой стороны, она была такой по-детски непосредственной, что сложно представить человека, который вызвал бы у неё неприязнь.

— Это не-ве-ро-ят-но вкусно! — с восторгом сказала Дайана и отправила в рот кусочек пирога. — Вы правда всё это сами приготовили? Моя мама совсем не умеет готовить.

— Барби тоже не умеет, — сказал Ронни. — Мы едим полуфабрикаты, которые она просто разогревает в духовке. Ещё она как-то пробовала приготовить кекс в кружке по рецепту из «Тик-тока»... вышло отвратительно.

Дайана пренебрежительно скривилась.

— Кто в здравом уме будет готовить по рецептам из «Тик-тока»?

— Барбара.

Мы все выжидающе уставились на Одри, которая сперва даже не поняла, что от неё ждут какой-нибудь ремарки. Покраснев, она сказала:

— Мой папа шеф-повар. Он очень вкусно готовит, и меня научил...

— Я пробовала твою свинину в кисло-сладком соусе, — припомнила мама. Остатки приготовленной Одри еды мы с Ронни всегда тащили домой. Не выбрасывать же. — Это и впрямь было очень вкусно.

— Спасибо, — тихо ответила она.

После обеда мы расположились в гостиной. Я расселась на полу, Одри расположилась в кресле, а Ронни с Дайаной вдвоём заняли весь диван.

Мы смотрели «Ворона» с Брэндоном Ли — никто на этот фильм не соглашался, но Ронни особо и не спрашивал. Шёл дождь — идеальная атмосфера для такого мрачного, тяжёлого фильма.

— Это очень злое кино, — заметила Одри, когда пошли титры.

— А мне понравилось, — ответила Дайана. — Любовь, прошедшая сквозь смерть — что же тут злого? Ради своей женщины Эрик из могилы восстал!

— Фильм о мести, а не о любви, — заявила я. — И из могилы его подняла месть, а не любовь.

— Одно прекрасно сочетается с другим.

— Вы упускаете главное, — сказал Ронни, — в «Вороне» шикарный саундтрек.

Когда все засобирались домой, Одри подошла ко мне и обняла.

— Спасибо, что пригласила, — сказала она. — Я никогда раньше не обедала с друзьями и с их мамами.

— Я тоже никогда раньше не обедала с друзьями Амары, — встряла мама. Она стояла в дверях кухни и натирала тарелку полотенцем. — В Нью-Йорке она никогда никого не звала домой.

— Мы дурно на неё влияем, — ответил Ронни, и мама тепло ему улыбнулась.

За Одри приехала миссис Карпентер, а Дайана, к моему удивлению, вызвалась подвезти Ронни, чтобы он не ехал в такой дождь на велосипеде. Я знала, что у мистера Райта дела шли не очень хорошо, поэтому вторую машину он себе позволить не мог, но Ронни особо из-за этого не расстраивался. Ему нравилось гонять по улицам Эш-Гроува на велосипеде, а ещё он был таким же сумасшедшим фанатом пеших прогулок, как и я. Первое время после переезда я наматывала круги по нашему кварталу в одиночестве, но вдвоём с Ронни мы могли уйти так далеко, что улицы заканчивались и начиналась глухая стена соснового леса.

Дайана гулять пешком не любила. А что до Одри... Если ей что-то и не нравилось, она в этом никогда не признавалась, а спрашивать было бесполезно — она лишь испуганно замолкала. Кто бы мог подумать, что единственный способ заткнуть такую болтушку — это поинтересоваться её мнением.

— Такая замкнутая девочка, — сказала мама, когда все ушли, и мы с ней остались вдвоём. — Всё время молчала и почти ничего не съела.

— Её мать сказала ей, что она толстая, — ответила я.

— Хм, правда? По-моему, она очень худенькая. Даже слишком.

Захотелось зловредно припомнить маме то, как старательно она следила за моими калориями и что лазанья на обед в нашем доме — большая редкость, но, справедливости ради, я никогда не слышала от неё в свой адрес слов вроде «потолстела» или, тем более, «раскабанела». От партнёров в балетной школе — да. Сейчас-то я могу их понять — ведь это им, рискуя своим здоровьем, приходилось делать со мной поддержки. Наверное, каждый лишний грамм ощущался, как центнер. Но тогда мне было жутко обидно за подобные слова. Я ведь даже не была толстой — всего лишь недостаточно тощей.

— Чем занимается её мама?

— Без понятия, — ответила я. — Но она весьма... нервозная женщина. Одри хочет поступать в театральный, но миссис Карпентер считает это глупостью.

— В театральный? — переспросила мама заинтересованно. — Правда? А как она играет? Ты, вроде, упоминала, что неплохо...

Надо же, мама начала запоминать то, что я говорю.

— Потрясающе. Кроме шуток. Ты же придёшь на рождественский спектакль? Мы ставим «Ромео и Джульетту».

— Конечно же я приду посмотреть на тебя, милая.

— Да не на меня. На Одри. Поверь, это того стоит. — Чтобы не стоять без дела, я взялась помогать маме просушивать посуду полотенцем. — Кстати, завтра мы поедем в центр.

— Гулять?

— Если бы. — Я поставила тарелку на сушилку и взялась за следующую. — У девушки Ронни будет Белая вечеринка, и Дайане приспичило, чтобы абсолютно все были одеты по дресс-коду. А у меня нет белых вещей. И у Ронни нет.

Мама рассмеялась.

— Да вы с ним как две вороны. Но твой новый красный худи тебе очень к лицу. Я рада, что ты начала носить не только одежду грязных цветов.

— Это подарок, — сказала я. — Дайана выбрала.

— Ну, что же... у неё определённо есть вкус.