Сердце зимы

12. Я всё-таки решилась написать психотерапевту отца с просьбой о консультации и, когда мы созвонились, вывалила на него всё накипевшее. То, что отец сутками лежит и ничего не делает. То, что даже не пытается хоть как-то справиться со своим состоянием. То, что мне всё это надоело, и я хочу назад своего отца.

— Вы сменили обстановку, это должно пойти ему на пользу, — ответил психотерапевт. — Но серотонин и эндорфин не возьмутся из воздуха. Ему нужно двигаться, хотя бы понемногу.

— Я могу волочь его за ногу, — мрачно ответила я, вспомнив мамину шутку.

— Вы можете попробовать звать его с собой на прогулки. По десять минут вокруг дома. Потом по пятнадцать. По двадцать. Но вам также важно понимать и то, что насильно вы его не заставите. Проявите настойчивость, но, если он не пойдёт сам, волочь за ногу будет бесполезно. И, конечно, не стоит забывать о лекарствах. Они помогут стабилизировать состояние.

Мы поговорили ещё немного. Как я и предполагала, отец бросил психотерапию сразу же после переезда. Решил, возможно, что в родном-то городе он как-нибудь справится сам, без посторонней помощи. Он вообще не любил просить о помощи — его аж коробило, когда мама, ещё в Нью-Йорке, заводила речь о врачах. Предпочитал терпеть до последнего — например, не идти к терапевту, пока горло не распухнет, а голос не сядет.

Поблагодарив психотерапевта за потраченное время, я пошла к маме на кухню, чтобы попросить оплатить нашу получасовую консультацию.

— Он сказал, что папе надо гулять, — сообщила я, водя пальцем по глянцевой белой поверхности обеденного стола, за которым сидела. На глянце оставались молочные разводы.

— Он это и в прошлый раз говорил. — Мама вздохнула. Похожая на фисташку в своём домашнем костюме, она стояла возле раковины и что-то набирала в телефоне. — Как видишь, без толку.

— Завтра заставлю его выйти, — решила я.

Она отвлеклась от телефона и внимательно на меня посмотрела.

— Твоё поведение меня настораживает, — сказала она. — Раньше ты не особо стремилась заниматься его состоянием.

Я пожала плечами и с преувеличенным вниманием принялась чертить пальцем треугольник. Раньше у меня попросту не было сил на проблемы отца. Я смотрела на него и чувствовала, что сама тону в трясине серого, гнилостного болота. И трясина эта — расплавленный свинец, обволакивающий конечности, наполняющий всё тело чудовищной тяжестью. Однако сейчас во мне кипела, растворяя металл, жгучая энергия, и я была уверена, что, если постараюсь, смогу как-то повлиять на ситуацию.

Поэтому следующим утром я растолкала отца — с трудом, потому что проще добудиться тыкву. Мама, пожелав мне удачи в неравном бою и напомнив, что завтрак на столе, ушла на утреннюю пробежку. Вообще-то, сперва мне показалось, что она сбежала — из нежелания мне помогать. Но потом, подумав, я всё-таки решила, что у неё просто опустились руки. Она уже не верила в то, что отцу способно помочь хоть что-нибудь. Вряд ли мама, привыкшая к жизни в постоянном движении, понимала, как тяжело даётся первый шаг — какое это невероятное волевое усилие и как много оно может значить. А я понимала. Потому что мой первый шаг — через порог школы танцев, — был пыткой.

— Мы идём гулять, — сообщила я, рывком стаскивая с отца покрывало.

— Не идём, — сквозь сон ответил он. — Рано ещё. Дуй в школу.

— Вот именно. Я иду в школу, а ты идёшь со мной, а потом идёшь обратно.

— Не хочу.

— Ладно. Давай так: ты спускаешься, завтракаешь, потом мы идём вокруг дома, и я от тебя отстаю, о'кей?

— Зачем нам обходить дом?

— Мне нужно побольше двигаться, — соврала я. — Бегать мне лень, поэтому вместо пробежки я буду совершать утренний променад. А одной мне скучно.

— Зачем тебе двигаться?

— Я ведь снова занимаюсь танцами. Нужно восстанавливать физическую форму.

— Ты пошла на танцы?

Отец, наконец, сел в постели и протёр глаза. Его давно не мытые и неподплетённые дреды уныло повисли вокруг лица печальными какашками.

Я подала ему очки и тапочки.

— Да, пап. Я уже успела немного позаниматься классическим балетом и сменить направление, пока ты спал.

— Надеюсь, школу ты ещё не закончила, — пошутил он и опустил босые ноги на пол.

Шутка вышла какой-то не смешной.

Он всячески тянул время: поправлял очки, пытался попасть ступнями в тапки, а вставая, кряхтел, как старый дед. По лестнице он тоже спускался медленно, с явной неохотой. Шаркая ногами и ёжась в своей затасканной футболке, которую не менял, кажется, уже неделю, он очень медленно, с явной неохотой, продвигался к кухне.

Я в два счёта проглотила свой омлет с сыром, но спешка, как оказалось, была лишней: отец-то никуда не торопился. Минут пятнадцать мне пришлось сидеть за столом, не зная, куда себя деть со скуки, пока отец расковыривал яичницу и размазывал ошмётки белка по тарелке. Я так делала года в четыре.

Оставив посуду на столе и понадеявшись на то, что мне не слишком влетит за это, я подала отцу куртку. В каждом его движении читалась та самая свинцовая тяжесть, с которой он болезненно перекатывался с места на место — будто угловатая гиря.

Мы вышли из дома — в туман и сырость. Отец шёл, едва переставляя ноги и уныло глядя в землю. В руке он держал кружку с остывшим кофе, к которой изредка прикладывался. Мимо то и дело проносились машины, рассеивая туманную завесу светом фар. Засечь бы время, но я не взяла с собой телефон. Нужно будет попросить у мамы один из её старых фитнес-трекеров.

В течение всей прогулки мы оба не проронили ни слова.

По возвращении домой отец тут же пошёл в гостиную и, даже не сняв куртку, лёг на диван. Я постояла немного в дверях гостиной, пытаясь понять, стоит ли его похвалить, а может, лучше промолчать и не акцентировать внимание на потраченной энергии. Так ничего и не решив, я сказала: «Пока», закинула за плечо рюкзак и верхом на велосипеде поехала в школу. Навстречу мне попалась мама — свежая, бодрая, разрумянившаяся от бега. Она помахала мне рукой, пробежала мимо рыжим всполохом и растворилась в окутывающем тротуар тумане, оставив после себя лишь удаляющийся скрип кроссовок по асфальту.

Мне было тревожно за отца. Он отощал и дурно пах, чёрная кожа и тёмные глаза выцвели и казались серо-коричневыми — будто припорошенными пылью. В Нью-Йорке у отца случались подобные жутковатые периоды, но в итоге он как-то брал себя в руки и находил силы на общение, на еду, на гигиену. После переезда он словно окуклился и полностью изолировал себя от внешнего мира. Я даже подумала было, что во всём виноват Эш-Гроув с его туманами и ливнями — такая погода кого хочешь в тоску загонит, — но потом вспомнила вчерашний разговор с врачом и всё встало на свои места: отец просто слишком рано бросил психотерапию. Поверил в себя, видите ли. Расслабился, решил, что всё наладится само по себе.

Жаль, что старый-добрый совет, который однажды дала мне соседка по лестничной клетке — просто не грусти, и всё пройдёт, — ни хрена не работает.

В школе, пока я от нечего делать разрисовывала тетрадь импровизированными куколками (рисовать я не умела, поэтому мои куколки походили то ли на веретёна, то ли на жирных дождевых червей), подошла Дайана и сообщила:

— У Мэйси после того, как выпадет первый снег, будет Белая вечеринка. Думаю, в начале декабря.

Я пририсовала куколке крылья, решив, что уж бабочки-то у меня должны получиться лучше. Даже маленький ребёнок способен нарисовать сносную бабочку.

— Опять?

Дайана откинула за спину волосы и склонилась над моей партой.

— Ух, ну и каракули! Как курица лапой! У Мэйси родители постоянно в разъездах, и ей очень скучно. Развлекается как может. Да и вообще, это традиция уже. Только надень что-нибудь поприличнее. Это атмосферная вечеринка. Белое, разумеется. — Она распрямилась. — И этим своим скажи.

— Просто смирись с тем, что «эти» теперь и твои тоже, — ответила я, переворачивая страницу, чтобы скрыть рисунки. Они травмировали не только Дайану, но и меня саму.

— Да ни за что. Передай Райту: если он припрётся в чёрном, я его отравлю. И мне ничего за это не будет, я читаю много детективов и знаю, как скрывать улики.

— Да у него одежды-то белой нет. Я видела его шкаф — клянусь, там всё чёрное. Всё. — Я повела рукой для пущего эффекта. — У меня, кстати, тоже нет ничего белого.

Дайана закатила глаза и застонала. К нам подошла Мэйси, на ходу намазывая губы жирным блеском, и спросила, в чём дело.

— Твой дурацкий парень испортит твою дурацкую вечеринку, вот что, — огрызнулась Дайана. — Сделайте с ним что-нибудь, обе. Я буду снимать для блога, вы все должны быть и-де-аль-ны. И, кстати, его тухлого музла в этот раз не будет. А ты, Мэйси, не вздумай ему потакать. Я поставлю EXO.

С этими словами она порывисто развернулась и унеслась на свой урок — в расписании у них с Мэйси и Одри стояла психология, на которую мы с Ронни не ходили.

— Вечеринка-то моя, и я уже разрешила Ронни прийти в чёрном. — Мэйси вздохнула. — Да и EXO мне не нравятся, я так-то BTS люблю... Опять из-за капризов Дайаны всё переигрывать. Поговоришь с ним?

— А чего я-то?

— Тебя он послушает. На китайский новый год будет Красная вечеринка, может, хоть этот цвет не вызовет у него такого отторжения...

И, бубня себе под нос о том, что Дайана вечно всё усложняет и что это просто долбанная вечеринка, а не королевский приём, Мэйси ушла на психологию.

После урока я позвала Ронни покурить. Накрапывал мелкий дождь, так что нас за старым спортзалом было всего пятеро, включая Карлу и Тима с приятелем из баскетбольной команды. Тим с того нашего разговора у кабинета биологии вёл себя очень спокойно: здоровался со мной, помогал с репликами в театральном кружке (хотя я не просила), как бы мимоходом интересовался тем, что я слушаю (отвечал ему обычно Ронни, ибо я понятия не имела, что играет в наших наушниках). Я и думать забыла о той его выходке. Он был по-своему неплохим парнем, и, наверное, стоило бы присмотреться к нему получше, типа дать второй шанс... но у меня перед глазами стоял только один человек — и тот, возможно, не человек вовсе.

— Дайана хочет, чтобы ты был в белом, — сказала я, прикуривая от зажигалки в руках Ронни.

— А Мэйси сказала, что ей всё равно, — ответил Ронни.

— Это же Дайана. — Я пожала плечами. — Ей позарез нужно, чтобы всё было так, как она себе это вообразила. Прям как моя мама.

— Познакомь их.

— Слушай, а хорошая идея. — Я затянулась и выпустила облако дыма. — Приходите завтра вечером. Мы будем смотреть кино, а мама с Дайаной будут соревноваться в том, у кого укладка совершеннее.

— Так вы с Мэйси всё ещё вместе? — встряла вдруг Карла.

— Ага, — ответил Ронни. — Она классная. Думаю, стоит на ней жениться после окончания школы. Я могу взять белую футболку у отца, — продолжил он прерванный разговор, пока я пыталась не заржать из-за выражения лица Карлы, — но на этом мои полномочия всё. Либо я приду в белой юбке Барби и в её же белом лифчике, и Дайана сама меня выгонит к чёртовой матери.

Я всё-таки засмеялась, в красках представив себе эту картину.

— А ещё она запретила Мэйси включать твой плейлист.

— Нет, ну это уже ни в какие ворота!

Докуривали мы под возмущённое кипение Ронни, слушая Inkubus Sukkubus и глядя на клочья тумана, тающие в холодных лучах осеннего солнца.