Глава 4. Зимние розы. 10
10. На пробном занятии мы были вдвоём — Николь сказала, что для знакомства предпочитает заниматься с каждым индивидуально. Чтобы оценить пластику и посмотреть на способность к импровизации.
— Посторонние могут помешать тебе раскрыться, — сказала она. — Уверенность в себе и в своих силах приходит с опытом, а пока его нет, откуда этой уверенности взяться?
— У меня есть опыт, — возразила я.
— В классическом балете, — поправила она меня. — Балет не допускает свободомыслия. Балет — это утопия, в которой всё подчинено жёстким правилам и в котором, несмотря на жесточайшую дисциплину, нет места иным эмоциям, кроме благоговения перед рафинированным искусством. А контемпорари — это жизнь. Простые человеческие чувства, которые тревожат тебя в данный момент. Если тебе больно, ты не должна натягивать на лицо улыбку и вышагивать, как маленький лебедь. Ты показываешь, что тебе больно — через танец. Через движения, которые рвутся из тебя. Балет — это невероятно красивая, сложная, искусная рама, а контемпорари — выход за пределы рамы. Понимаешь?
Я кивнула, хотя, вообще-то, ничего не поняла. Я не представляла, каково это — танцевать, опираясь на эмоции, а не на то, что в постановку заложил хореограф.
— Давай разогреем мышцы. Я видела твою растяжку — чуть-чуть подсматривала на прошлом занятии, — она игриво улыбнулась, — так что этот этап пропустим.
Мы проделали комплекс упражнений, чтобы размяться, а потом она показала мне несколько используемых приёмов — например, правильное падение.
— Иногда в танце нужно упасть, — сказала она. — В балете падение — это грубая ошибка. В контемпорари — художественный приём. Но падать нужно правильно, чтобы не ушибиться и не сбиться с ритма.
Она показывала мне, как работает расслабление мышц для достижения нужного эффекта, как легко и быстро подниматься с пола после падения. А потом спросила:
— Какую музыку ты любишь? Вернее, даже так: под что ты бы хотела сейчас станцевать?
Я хотела танцевать только под одну музыку — под ту, что играет Астрей. Самонадеянно, знаю. С чего бы ему играть для меня? Я ведь плохо танцую балет, а с контемпорари только начинаю знакомиться. Да и почём мне знать: вдруг демонам нужна от меня только строгая классика и ничего больше? Вдруг зимний мир снова начнёт меня отторгать? Вдруг вернётся гроза?
— Амара?
Я моргнула и принялась панически перебирать в голове любимые группы Ронни, потому что своих любимых групп у меня не было. Пусть будут Lake of Tears. Мне нравились их созерцательные песни, особенно та, что про осень. Конечно, их серьёзная вдумчивая музыка максимально не подходила для танцев. Скорее, под них хорошо лежать на полу, завернувшись в плед и глядя пустыми глазами в пространство — то есть, то, что я обычно и делала по жизни. Но мне очень хотелось попробовать.
Я попросила включить «Forever autumn», и какое-то время Николь молча наблюдала за моим танцем — от балды, с таким тяжеловесным трудом, с таким скрипом, что мне самой стало от себя противно. Я в упор не могла понять, когда и какие движения нужно делать, потому что у меня не было перед глазами программы. Мы не репетировали годами один и тот же спектакль. Мы вообще не репетировали.
— Тело — это поэзия, — сказала Николь. — А танец — твоё отражение. Ты сейчас зажата и растеряна, поэтому и танец такой — зажатый и дёрганый. Сгладь углы, расслабься, думай только о себе и об окружающем тебя пространстве. Ты выбрала очень медитативную и меланхоличную песню — отрази в движениях своё спокойствие, свою меланхолию, своё смирение с наступлением времени листопада, свою готовность перед грядущей грозой — там же было это в тексте? Представь, что ты танцуешь в ворохе палых листьев. Не думай об ошибках. Чувствуй музыку и стихи. Чувствуй себя.
Но как не думать об ошибках, если я из них состою?