Сердце зимы

5. Не знаю, сколько времени прошло. Я вздрагивала от каждого хлопка открывающейся двери, и вот наконец на пороге показалась Дайана. Я побежала к ней.

— Вроде всё прошло неплохо, — деловито сообщила она. — Без осложнений. Но нужно будет наблюдаться, конечно.

Мы сели в машину — я на водительское сиденье, а Дайана на переднее пассажирское. Я потупила немного, соображая, как тронуться с места. Отец учил меня водить, но это было очень давно. «На случай зомби-апокалипсиса», — говорил он с такой убеждённостью, будто реально верил в неминуемый конец света.

Дайана меня не торопила. Страшно бледная, то ли от боли, то ли от стресса, она молча сидела рядом и грызла длинный ноготь. Я достала из кармана упаковку вишнёвых леденцов и сунула ей в руку. Дайана посмотрела на меня, как на идиотку, но всё-таки взяла две штуки. Раздался хруст.

— Если хочешь, — сказала я, очень медленно выруливая с парковки, — можем поехать домой к моей тёте. Там никого нет, а сама она в отъезде. Побудешь одна. Ну или со мной. Сделаю тебе мерзкий кофе.

— Да, — бесцветным голосом сказала Дайана, кладя в рот ещё один леденец и принимаясь его разгрызать. — Хочу.

На такси мы так и не пересели — я неплохо справлялась с машиной и решила не дёргать Дайану лишний раз. Так, на низкой скорости и очень осторожно, мы доползли до дома.

Дайана была очень тихой, и я даже начала беспокоиться, не случилось ли чего. Она могла и соврать насчёт того, что всё прошло хорошо, но я прочла в поисковике, что в случае осложнений врач оставил бы её для наблюдения на несколько часов, а то и дней. К тому же, срок был всего лишь пять недель. Что-то там такое делали с плодом, что его буквально высасывало из матки. Вроде как относительно безопасная процедура, но я всё равно переживала.

Дома я усадила Дайану на диван, дала ей полотенце, чтобы просушить мокрые после дождя волосы, а сама в это время сделала кофе.

— Жаль, Ронни тут нет, — бездумно вздохнула я, усаживаясь в кресло с кружкой в руках. — Его кофе божественен.

И тут, к моему ужасу, Дайана расплакалась. Она сидела, прямая и напряжённая, и слёзы капали прямо в кофе.

— Это несправедливо, — сказала она. — Почему резинка мешала ему, а расплачиваться за это должна я?

— Просто он козёл.

— Это точно. А знаешь, что самое отстойное? — она вытерла ладонью слёзы, смазывая тональный крем. — Я сама во всём виновата. Я дура. Но он был так убедителен, когда говорил, что успевает вытащить, ну, ты понимаешь... А от таблеток, говорят, жутко толстеют, и я боялась их принимать...

Она стихла. Дождь всё лил и лил, и мы сидели в гостиной, каждая погружённая в своё молчание. Чтобы чем-то себя занять, я достала из рюкзака «Сердце зимы». Жаль, нельзя показать Дайане эту страшную и одновременно прекрасную зимнюю сказку. Иронично: единственное, чем я могла бы поделиться, был мой мир боли и льда.

— Да, этот мир — твой, — голос Терпсихоры дыхнул на меня холодом, — и ты наконец-то это поняла.

Я вскинула голову и огляделась, но мы по-прежнему были вдвоём.

— Чувствую себя ужасно, — сказала Дайана, неправильно истолковав мой озабоченный взгляд.

— Позвонить врачу? — переполошилась я.

Она махнула рукой.

— Не физически, хотя живот немного тянет. Морально. Типа, знаешь... Я так счастлива, что сделала это — избавилась от... последствий. Это было моим лучшим решением, сразу после решения расстаться с Дугласом. Но разве я не должна горевать? Разве мне не должно быть страшно перед адскими муками и всяким таким?

— Твои родители верующие?

— Мама. Она называет тех, кто прерывает беременность, тварями. Сама она больше не может иметь детей. Папа очень хотел большую семью, но я единственный ребёнок, и он этим крайне недоволен. А ты что думаешь? Это грех?

— Думаю, — осторожно сказала я, тщательно подбирая слова, — что мир несколько сложнее, чем банальные Рай и Ад. И что только тебе решать, как обойтись со своей жизнью. Ну то есть... Если бы ты уже полюбила этого ребёнка и хотела бы его, это одно, но ты ведь не любила его и не хотела. Господи, это же всего лишь клетки.

Очевидные вещи, будто бы зачитанные с рекламного баннера курсов по психологии. Никакого пути в Шамбалу, к просветлению. Но Дайана, видимо, нечто подобное и хотела услышать — что она не монстр без материнского инстинкта. Что имеет право решать за себя. И что вместо страданий имеет право чувствовать облегчение.

Она удовлетворённо кивнула, и я выдохнула. Разговора о вере я бы не пережила. В моей семье к религии относились прохладно: отец верил в сверхъестественное — в привидения, в экстрасенсов и колдунов, — а мама была слишком занята, чтобы думать о вечном. Но дело даже не в воспитании, а в том, что мне открыло «Сердце зимы». Вот во что я теперь верила — в злую стужу.

Вдруг морозный воздух коснулся моих лодыжек — по полу потянуло сквозняком, хотя я не открывала ни окон, ни дверей. Я положила книгу рядом с собой и, задумчиво закусив губу, уставилась в заиндевевшее окно. Мой мир больше не поглощал меня, хватая без спросу. Лишь ненавязчиво звал, будто живое существо, аккуратно напоминающее о себе.

— Хочешь, покажу кое-что? — спросила я. — Только это может показаться... стрёмным. И странным.

Дайана хмыкнула и отставила кружку на журнальный столик. Светлая волна волос качнулась и на мгновение скрыла её заплаканное лицо.

— Наркотики и бухло мне пока нельзя, если что. И девочки мне не нравятся. И БДСМ тоже. Что ещё стрёмного ты можешь придумать?

Кивком головы я позвала её за собой, и она, наполненная скепсисом, поднялась с дивана. Входная дверь распахнулась — словно ледяной великан ударил в неё с той стороны, — и нас обдало холодом. Ступени крыльца утопали в снегу. Исчезла фонарные столбы, и дорога, и машина Дайаны, и соседние дома. Кругом высились лишь безмолвные мрачные деревья.

— Так, погоди. — Дайана заморгала, вцепившись рукой в дверной косяк. Я услышала, как её длинные ногти нервно скребут по лакированному дереву. — Ты что-то подсыпала в кофе? Я же сказала, мне нельзя...

— Ничего я тебе не подсыпала, уймись, — перебила её я.

И первой пошла вперёд по нетронутому полотну снега.

Это было невероятной глупостью. Дайана для меня никто — просто невезучая девчонка, которая попала в беду. Но мне так хотелось поделиться своим секретом хоть с кем-то. И, как ни парадоксально, довериться Дайане оказалось проще, чем Ронни или Одри. Я не была уверена, что Одри способна держать язык за зубами, а Ронни... я слишком сильно боялась потерять его расположение. Он был человеком, дружбу с которым мне хотелось пронести через всю жизнь. Вдруг он отвернётся, сочтя меня сумасшедшей?

На мгновение мне стало не по себе. Я ведь могла вести сейчас Дайану прямиком в пасть к чудовищам. Что, если этот мир и населяющие его демоны сожрут её и не подавятся? Что, если именно этого от меня и ждут — жертв?

Но она уже переступила порог и пошла за мной. Я попыталась себя убедить в том, что бояться нечего. Ведь в «Хрониках Нарнии» дети друг за другом залезали в шкаф, и никто из них не мучился угрызениями совести. Хотя опасностей в Нарнии — хоть отбавляй.

По снежной канве вилась цепочка наших следов. Призывно сияла среди деревьев мягким золотом электрического света входная дверь, оставшаяся позади.

— Потрясающе, — сказала Дайана. — Я умерла прямо в гинекологическом кресле, да? И теперь иду в Ад?

— Ты живее всех живых, — ответила я, — но за то, что мы не в Аду, ручаться не берусь.

Деревья поредели, сплелись над нами ветвями, образуя природный неф, и мы с Дайаной ступили в круг серебристого света. Над поляной висела, похожая на гигантскую рампу, белая луна. За роялем сидел Астрей, безмолвный и неподвижный.

— Кто это? — спросила Дайана.

— Да если бы я знала, — ответила я. — Дьявол, может быть?

— Ну нет, — ответила она. — Или да. Дьявол ведь должен быть красивым, да? Чтобы соблазнять смертных.

Я смущённо хмыкнула.

— Наверное. Я зову его Астреем.

— Культуролог недоделанный. Или мифолог. Как это называется? Чёрт, — перебила она сама себя, — жутковато как-то... Мы же не умрём тут?

В обледенелой, увитой розами ротонде в первой позиции рук и ног стояла Терпсихора. Я ожидала, что сейчас она спустится по занесённым снегом каменным ступеням и начнёт излагать свои обвинительные речи, но вместо этого на поляну лёгким шагом выбежали балерины в белых пачках и в жемчужных пуантах — фигуры, сотканные из лунного света. Разлилась звонкая музыка — это Астрей заскользил пальцами по клавишам: вступление, похожее на весеннюю капель, и резкий переход к густому, объёмному предгрозовому звучанию.

Контрабас, виолончель, альт, скрипка — в таком порядке у кромки леса сидели никогда прежде мной не виданные здесь музыканты. Окутанные тончайшим молочно-белым полотном мраморные изваяния, которых некий волшебник оживил, дал в серые руки инструменты и повелел играть.

Балерины закружились в танце. Скрежетала сталь — будто скрипели шарниры внутри длинных сильных ног. Сеток на лицах не было, и крупные снежные хлопья, сыплющиеся с неба, нежно касались фарфоровых щёк.

В глазах Дайаны застыла растерянность: она не знала, восторгаться или пугаться. Я и сама не знала. Отступив к роялю, я наблюдала за развернувшимся представлением обступивших её балерин и слушала музыку — нарастающий гнёт близящейся бури.

Громом прогремели фортепианные ноты и оборвались. Хлынувшим дождём зазвучали струнные. Я повернулась и увидела, что взгляд Астрея направлен прямо на меня.

— С ней ведь ничего не случится? — спросила я, кивком головы указывая на Дайану.

— Никто её не тронет, — ответил Астрей. — Пока ты сама не пожелаешь ей зла.

Терпсихора царственно сошла по ступеням и вытянула руки, приглашая Дайану к танцу. Я забеспокоилась: разрешены ли ей физические нагрузки? С другой стороны, ничего плохого не случится, если Терпсихора просто немного покружит её в снегу. Едва ли её принудят к тяжёлому, изнурительному танцу. Страдание — это мой удел.

— Как это всё вообще работает? — вырвалось у меня.

Астрей смотрел потусторонним немигающим взглядом, от которого стало не по себе — словно меня поочерёдно обливали то ледяной водой, то кипятком.

— Что именно?

— Всё. — Я неопределённо взмахнула руками. — Почему вообще... я?

Уголок его губ дрогнул в лукавой полуулыбке.

— За тобой любопытно наблюдать.

— То есть, ты на моей стороне лишь до тех пор, пока я тебя развлекаю?

— Разумеется.

А я-то, дура, уже придумала себе историю великой любви. Мне стало так неловко от своей тупости, что захотелось сквозь землю провалиться. Обняв себя руками и притворившись, что просто замёрзла, я уставилась на Дайану. Кажется, она отвлеклась от своего чувства вины и от неприятных физических ощущений. Выпала из реальности, погрузилась в сюрреалистический спектакль, разыгранный специально для неё. Этого я и хотела.

— Что весёлого-то? — не сдержалась я, хотя была твёрдо намерена больше с Астреем не заговаривать. — Весело смотреть, как меня убивают?

— Но ты же жива, — заметил он.

— Но мне было больно!

— Это плохо?

— Чёрт побери, да!

Пришлось понизить голос, чтобы Дайана не услышала. Я нервно оглянулась, но она, кажется, ничего не заметила.

— Боль — просто инструмент, как фортепиано или скрипка. Ничего больше.

Астрей поднялся с банкетки и обошёл рояль. Я отпрянула, но он крепко схватил меня за руку и стремительно увлёк прочь от поляны, в темноту деревьев. Он шёл так уверенно, что мне даже не пришло в голову сопротивляться. Я лишь то и дело оборачивалась, всё ещё опасаясь оставлять Дайану одну.

— Забудь о ней, — сказал Астрей. — И прибавь шагу.

— Ты, блин, выше и ноги у тебя длиннее, — обиженно пробормотала я, — я не поспеваю за тобой.

Астрей бросил на меня через плечо насмешливый взгляд, и в этот момент он показался мне очень молодым — почти что подростком, который дразнил понравившуюся девчонку, потому что не умел по-другому.

Вскоре мы вышли к окружённому деревьями и занесённому снегом розарию. Здесь, в мягкой ночной темноте и в пронизывающем холоде цвели розы: багряные, ярко-красные, жёлтые, розовые, белые, пурпурные, кремовые, сине-голубые и чёрные.

— Ого, — выдохнула я и высвободила руку, чтобы подойти поближе. — Живые цветы? Здесь?..

— Почему нет.

— Потому что розы — очень прихотливые цветы, — ответила я, — и не цветут в мороз.

— Зимние розы — цветут.

Розарий показался мне огромным. Цветы обвивали ажурные арки и высившиеся над нашими головами перголы, росли хаотично разбросанными кустами, обступали кованые скамьи, обрамляли мраморные статуи. Какие-то розы почти стелились по промёрзшей земле, а какие-то высились тёмно-зелёными плетьми. Бутоны покрывал иней — вился по краям лепестков, прятался в недрах сердцевины, вгрызался в цветоложе, — но всё же они были напитаны жизнью.

— Отсюда та красная роза?

— Конечно. — Астрей остановился рядом со мной и взял в ладонь один из бутонов. Аромат ладана, исходящий от Астрея, смешивался с густым, сладким, пьянящим запахом роз, витающим в холодном воздухе. — Хочешь подарить ей цветы?

— Дайане? А можно?

Его губы тронула тонкая, с хитринкой, улыбка, которую я не могла расшифровать. Вместо ответа он указал на садовые ножницы, которые держала в сложенных ладонях мраморная статуя.

Я взяла эти неудобные, громоздкие ножницы — словно бы уменьшенную копию тех, которыми Терпсихора убила меня. Астрей показал, как правильно резать, и я основательно проредила кусты. Одинокая белая роза, в отличие от самодостаточной красной, смотрелась как-то сиротливо, поэтому я собрала целый букет, после чего вернула ножницы на место.

Осторожно прижав букет к груди, я втянула носом его аромат. Пахло талым снегом и утренней свежестью. Пахло мартом или даже апрелем.

Когда я подняла глаза, чтобы что-нибудь сказать, Астрея уже не было. Окутанная обволакивающим безмолвием и запахом белых роз, я вернулась назад, ступая по нашим следам. Едва я вышла на поляну, как ко мне подлетела Дайана: разрумянившаяся, светлые волосы в снегу, изо рта вырываются облачка пара.

— Нет, мы правда под чем-то, — восторженно сказала она, хватая меня за плечи. — Или мы в фильме ужасов, и сейчас из-за кустов выпрыгнет маньяк с бензопилой?

— Фу, как пошло, — сказала я. — Местные монстры предпочитают ножницы.

— А цветы откуда? — Она, решив, что я шучу, придирчиво осмотрела принесённые мной розы. — Какие пышные!

— Это тебе, — сообщила я и втиснула букет ей в руки.

— Реально? А в честь чего? Я же говорила, что девочки мне не нравятся.

Я закатила глаза, пародируя Дайану, и она заливисто рассмеялась.

— Не все обязаны в тебя влюбляться, знаешь ли.

— Я, вообще-то, школьная королева красоты, — ответила она. — Так что обязаны. — Вдруг она помрачнела. — Нам, наверное, пора, да?

Лишь теперь, когда она это сказала, я заметила, что музыка смолкла. Мы остались на поляне одни — в звонкой тишине. Выдохнув: «Пожалуй», я без особой охоты повела Дайану назад. Мне было жаль покидать это место. Теперь, когда я больше не чувствовала опасности, дремотный зимний лес казался самым прекрасным и уютным местом на земле.