Глава 4. Зимние розы. 4
4. — Так вот, эта шлюшка подошла ко мне и сказала: чтобы я тебя рядом с ним не видела. Представляешь? Она это мне сказала! Если бы не её тупоголовый брат-кретин, полнейший неадекват, чёрта с два бы она по школе как королева ходила, корова немытая!
Мы ехали в больницу на машине Дайаны, и за окнами по ту сторону дождевой завесы проплывали двух- и трёхэтажные многоквартирные дома с плоскими, перевитыми проводами крышами. Я лениво наблюдала за покачивающимися на зеркале заднего вида мишками мятного цвета. В салоне сладко пахло парфюмом — кокос с ванилью. Барабанные перепонки разрывало жуткой какофонией корейских песен, и я потянулась к радио, чтобы переключить станцию.
— Эй! — возмутилась Дайана. — Не трожь!
— У меня сейчас голова лопнет, — сказала я, переключая станции одну за другой. — Это же невыносимо.
— Ладно. — Она скорчила рожу. — Только не ной. Не выношу нытиков, особенно — нытиков в моей машине.
Активная мимика Дайаны напоминала мне о Винус с её любовью выражать эмоции через гримасы. Даже немного жутко оттого, что человеческое лицо может быть настолько живым и пластичным. Моё-то собственное пластичностью походило на булыжник.
— Так она реально подкатила к тебе только из-за Райта? — спросила Дайана.
Играло ретро. Я по-прежнему не знала ни имён исполнителей, ни названий песен, за исключением любимых групп Ронни вроде The Cure, или Lake of Tears, или Siouxsie and the Banshees, но такая музыка начинала мне по-настоящему нравиться. Не только рок всех мастей восьмидесятых и девяностых, но даже попса. Было в ней что-то... какая-то невероятная жизненная энергия, которой мне так не хватало.
— Да, — ответила я, прикрывая глаза и мысленно подпевая песне. — Похоже, она влюблена по уши.
— А он её динамит, стало быть?
— Стало быть, — сказала я, подражая её интонации. — Тебе-то что?
— Эта гнида меня своей наркотой чуть на тот свет не отправила, вот что! И ещё посмела мне угрожать! Я, правда, тогда не поняла, о ком она, но теперь картинка складывается. Хотя вообще без понятия, с чего вдруг — Райт один раз помог мне с естествознанием, и всё. А тебе она угрожать не пробовала?
Я пожала плечами.
— Она же не дура. Мы с Ронни всё-таки друзья, ей эти угрозы аукнутся.
— Да, ты права.
— Что ж ты папе не пожаловалась на Карлу? — спросила я и тут же об этом пожалела. Вообще-то мне показалось, что Дайана отца не так уж и любит. Скорее, боится его.
— Я не бегу к папочке по каждому пустяку, — нарочито-сдержанно ответила Дайана. Похоже, я её задела. — Даже если в школе утверждают обратное.
— Извини.
— Ничего. Ты в школе недавно и ещё не знаешь, как тут всё устроено. Ты сплетничаешь, о тебе сплетничают, и так по чёртовому кругу. — Она сжала руль чуть крепче, чем следовало, и костяшки её пальцев побелели. — Мечтаю свалить отсюда как можно скорее. Если только папа не устроит всё так, чтобы я пошла работать к нему, не получив образование. А без образования я не смогу уйти в другую компанию. Кому я там буду нужна?
Горечь, прозвучавшая в её словах, меня заткнула. Какое-то время мы ехали молча, а потом я всё-таки нашлась с ответом:
— Моя мама тоже такая. — Вздохнув, я спрятала ладони подмышками и нахохлилась. Раньше, ещё в Нью-Йорке, я ни с кем не обсуждала семью. Мама всегда говорила, что любые родственные дрязги должны оставаться в доме, а за его порогом мы — идеальная семья. — Она уже выбрала мне несколько колледжей, куда я буду должна попробовать поступить. Все мои возражения считает неудачной шуткой, а иногда даже прикидывается, что не слышит.
— Папа тоже так делает. — Дайана усмехнулась. — Типа не слышит. А если я повторяю, поднимает глаза и холодно так спрашивает: «Ты что-то сказала?» Я сразу чувствую себя такой тупой и ничтожной. Но когда я делаю всё так, как надо, он очень радуется. Словно мне пять лет, и я принесла нарисованную картинку.
Ну, по крайней мере, моя мама не требовала от меня застрять в вечном детстве, хотя и жаловалась постоянно, что подростковый возраст — тяжелейшее испытание для родителей. Мне же казалось, что я была вполне сносным подростком: не сбегала из дома, ничего не употребляла (пиво и пара косяков не в счёт), не забрасывала учёбу, не шлялась по парням, не хамила по любому поводу. Ну да, я много курила, плохо играла в театре, не всегда получала высокие баллы, да и балет бросила... но так ведь у всех. И мне бы совсем не хотелось становиться невротичкой Марго с её высочайшими баллами, активной социальной жизнью и иллюзией идеального подростка, который тащится от того, что раз в месяц смеет выкурить косяк. Думаю, без травы она бы уже давно покончила с собой.
Подъехав к больнице, Дайана выключила радио, и мы минут десять просидели в тишине и напряжении. Время поджимало, но Дайана всё не выходила из машины, и мне уже начало казаться, что сейчас она скажет: «К чёрту, поехали отсюда». Однако она всё же выскочила под дождь и, не оглядываясь, побежала вверх по ступеням.
Я натянула на голову капюшон куртки, чтобы не намочить волосы, и пошла за Дайаной. В регистратуре было мало народу, и мы, быстро управились, после чего Дайана села на диван и замерла. Кажется, даже моргать перестала. Я же бродила туда-сюда, пока она не зашипела:
— Сядь, блин. Бесишь.
Но прежде, чем я успела огрызнуться, её окликнули и предложили пройти в кабинет. Она натянула приветливую улыбку, встала, механическим движением поправила юбку и пошла за медсестрой лёгкой, непринуждённой походкой — словно находилась не в гинекологической клинике, а в торговом центре.
Рядом с ней ведь должна быть не я, а Мэйси или та, вторая её подружка. Или Дуглас. Или миссис Кристал. А я — просто фальшивка, занявшая чужое место и отчего-то решившая, что одно лишь моё присутствие способно помочь в такой непростой ситуации. На самом-то деле я ничего не могла сделать для Дайаны. Пусть мы не друзья, пусть мы даже не очень-то нравимся друг другу, но я чувствовала себя обязанной сделать хоть что-нибудь, и от мысли о собственной беспомощности мне стало тоскливо. Я не умела поддерживать, не умела помогать, не умела отдавать. Я бесполезна для Дайаны, бесполезна для отца, бесполезна для мамы, бесполезна даже для потусторонних сил.
Горло сдавило волнением, и я вышла на улицу. Вокруг крыльца росли кусты, от которых остались лишь голые мокрые ветви. В кадках гнили остатки цветов. По моему надвинутому на глаза капюшону стучали капли дождя, и вода лилась с крыши, и с деревьев капало тоже. Будто весь мир — смутный, акварельно-серый, — стремительно расплывался и утекал сквозь пальцы.