Глава 4. Зимние розы. 3
3. Дома я приняла душ, чтобы отмыться от оскорблений Тима, и пошла к себе. Смотреть на новенькое напольное зеркало во весь рост я избегала. Мама на радостях съездила в торговый центр и купила его, чтобы я могла репетировать. Теперь в моей комнате слишком много зеркал.
Распустив влажные после душа волосы и затянув потуже пояс махрового халата, я встала возле окна и поёжилась. У меня мёрзли руки, мёрзли ноги. Даже нос, когда я его потрогала, оказался ледяным.
Я боялась, что, оставшись одна, рухну в болезненную меланхолию, но меня охватило неожиданное облегчение. Тим оказался не таким уж хорошим парнем, а значит, я не сделала ничего дурного, отказавшись с ним встречаться. Как бы всё было, окажись на месте Тима кто-нибудь другой? Так же неприятно? Так же скучно? А может, дело не в парне, а во мне? Что, если я просто не способна на яркие эмоции — на страсть, на любовь? Что, если я просто не создана для таких вещей? Любовь — это ведь самоотдача, а мне, пустышке, отдавать нечего.
По ту сторону оконного стекла, в отбрасываемой домом тени, двигались балерины — отрабатывали экзерсис. Сетки, скрывающие их лица, мерцали в свете фонарей. На меня повеяло жутью — настолько нереальными выглядели эти вызолоченные тусклым уличным светом фигуры, эти смены позиций в полнейшей тишине. Опалило вспышкой панического страха: вдруг они меня увидят и нападут? Но минуты текли, я всё так же стояла у окна, а они всё так же выполняли упражнения — картинка, вырванная из книги и прилепленная поверх другой.
На периферии зрения я уловила движение рядом с собой, однако, обернувшись, никого не увидела. Пустая комната утопала в бархатной темноте. Я перевела взгляд обратно к окну — на своё тусклое, едва различимое отражение. Оно двоилось — совсем как тогда.
— Ты здесь? — спросила я шёпотом, чувствуя себя разговаривающей с отражением идиоткой
Ответом мне стало прикосновение — мягкое объятие со спины, дыхание над ухом. И — голос: густой, тягучий баритон, заполнивший меня до краёв:
— Да. Я здесь.
Не выдержав, я вновь обернулась — порывисто, стремясь увидеть его, поймать, но, разумеется, не поспела за ним и наткнулась на пустоту. Но когда я отвернулась, Астрей снова был рядом — у меня за спиной. Я чувствовала тяжёлый запах ладана и роз, спину жгло холодом задубевшей на морозе ткани и теплом чужого тела.
У меня было так много вопросов! Пчёлами они роились в голове, и гудели, и жалили, но я страшно боялась спугнуть это мистическое видение. Поэтому, храня молчание, до рези в глазах всматривалась в отражение и старалась уловить черты Астрея. Было в нём, будто бы молодом и будто бы красивом, что-то жуткое, пугающее. Сталь во взгляде ледяных глаз. Улыбка, одновременно и ласковая, и зловещая. Словно живое напоминание о том, что я не в объятиях ангела или даже простого парня из дома через дорогу. Я впуталась в нечто страшное, совсем непохожее на добрую сказку со счастливым концом.
Я вспомнила строки из книги, описывающие некое грядущее зло, и уверения Терпсихоры в том, что они не про Астрея. Но разве зло, каким бы оно ни было, когда-нибудь признает себя таковым? Эта мысль не давала мне покоя. Что, если со мной просто играют? Крутят моими эмоциями, выжимают их досуха? А потом, когда ничего не останется, я умру — по-настоящему? Ведь именно так это происходит в фильмах о демонах и призраках.
Но мне не хотелось быть жертвой.
— Ты боишься меня, — будто бы ощутив моё напряжение, проговорил Астрей. — Это правильно. Ты должна бояться.
— Ты не причинишь мне вреда, — с непонятно откуда взявшейся уверенностью ответила я. Пыталась убедить его — или убедить себя.
— Возможно.
— Возможно?..
— Всё, что я делаю, я делаю ради тебя. — Я смотрела на балерин, слушала гипнотический голос Астрея и чувствовала, что моё сознание просто не в состоянии всё это осознать. — Помни об этом.
Я моргнула, и золотая иллюзия танца под окнами моего дома рассеялась. В отражении я была одна, и в комнате тоже, и никто не обнимал меня со спины, никто не грел кожу дыханием.