Сердце зимы

7. Я затерялась среди ясеней и упустила тот момент, когда в воздухе снова закружились снежинки, пепельные стволы сменились угольной чернотой, а бархатный шорох палых листьев перетёк в звонкий хрусталь наста. Просто шагнула вдруг и услышала, как скрипит под подошвами снег. Так живо. Так реально.

— Я не хочу, — сказала я в пустоту. — Либо сделайте это как-то быстро. Без крови.

Темнота зимней ночи ответила безмолвием.

Вокруг сплошняком высились мрачные громады деревьев. Нигде ни просвета, ни намёка на поляну с ротондой и роялем. Наугад выбрав направление, я пошла вперёд. Изредка мои ноги по колено увязали в снегу, голую кожу обжигало холодом. Проваливаясь, я цеплялась руками за низко нависающие ветви и обдирала ладони об их острые сучья.

Замерзая, не видя перед собой никаких ориентиров, я бездумно пёрла вперёд, но всякий раз, когда мне казалось, что вот-вот деревья расступятся, это оказывалось обманом зрения. Тени и неверный пронизывающий воздух свет играли со мной. Может быть, даже убивали меня — прямо сейчас, впиваясь в мышцы холодом, замедляя ток моей крови, гася моё сознание.

Больше никуда не пойду, решила я. Лягу в сугроб, замёрзну насмерть — ну и пусть. Говорят, это совсем не больно. Хватит с меня.

Из угольной темноты, будто услышав мои мысли, царственно выступила Терпсихора. Одетая в чёрное оперение, увенчанная высокой короной, на сей раз инкрустированной крупной шпинелью, она показалась мне незнакомой и чужой. Её ртутно-серые глаза всегда были лишены теплоты, но сейчас они выглядели совсем мёртвыми.

Я отступила. Всё в ней — в её позе, в выражении лица, — говорило об опасности. А я уже выбилась из сил, пока пробиралась через чащу.

Терпсихора встала на пальцы, сделала несколько движений — нарочито плавных, напряжённых, драматичных, мелко работая ногами. Шагнули в гран батман, взрезая ночную темноту, белоснежные силуэты балерин, и руки их блеснули хромированной сталью остро отточенных лезвий.

— Мне нельзя умирать. Это не моё платье.

Самое тупое, что только можно сказать наступающим монстрам, но больше мне в мою пустую голову ничего не пришло. Я была пьяна и напугана.

Терпсихора улыбнулась тонкой, режущей улыбкой.

— Танцуй.

Если побегу — пьяно шатаясь и утопая в сугробах, — меня догонят. А если буду танцевать, но оступлюсь, на меня набросятся падальщицы. Снова боль, снова кровь.

У меня не было выбора.

И я подчинилась — на нетвёрдых ногах, по щиколотку в снегу, с трудом соображая, что происходит. Лучше бы я просто замёрзла насмерть. Но вместо этого я безнадёжно попыталась угнаться за Терпсихорой, за её математической точностью острого, болезненного танца. И когда я, поскользнувшись на снегу, упала, каркающими седыми воронами бросились вперёд балерины.

Вокруг меня сомкнулось кольцо рук. Сердце зашлось в бешеном ритме, ужаленное иглой густого аромата ладана и красных роз. Всё произошло так быстро, я даже не успела осознать, кто меня обнял, а когда до сжавшегося в крохотный грецкий орешек мозга дошло, что это Астрей, он уже с силой отпихнул меня, выталкивая из своего мира. Раздался стеклянный звон, будто инерцией своего падения я вдребезги что-то разбила.

Очнулась я, лёжа на влажной от тумана земле в осколках стекла. Страшно ныли суставы. Сколько прошло времени? Меня обожгло беспокойством за Ронни и Одри, которые могли бы меня потерять.

Осторожно, боясь пораниться, я села. Осколки, однако, оказались вовсе не стеклом, а льдом — плотным, мутным, уже начавшим подтаивать.

На негнущихся ногах я заторопилась обратно в дом — по хрусткому льду, неуклюже загребая кедами листья. Но спешила я напрасно: Одри танцевала (в одиночестве, но, кажется, с удовольствием), а Ронни зависал с Мэйси у окна. Заметив меня, он махнул рукой с бумажным стаканчиком, и, когда я подошла, спросил:

— Ты как?

— Отлично, — соврала я. Внутри угнездилась неприятная сосущая пустота. К счастью, мой эмоциональный диапазон и в нормальные дни оставлял желать лучшего, так что Ронни мне поверил.

— Классная вечеринка, да? — спросила Мэйси, откровенно напрашиваясь на комплимент.

— Ага, — вяло ответила я. Мне почему-то было плохо, хотя я не понимала, в чём дело. Астрей спас меня от участи быть вновь растерзанной, так где же радость, где благодарность? Я ведь не настолько идиотка, чтобы расстраиваться из-за того, что, о боже мой, не получилось снова умереть.

Мэйси, не отлипая от Ронни ни на секунду, продолжила громко болтать, но я потеряла интерес к разговору и, улучив момент, ускользнула в толпу, а из толпы вынырнула в коридор. Танцевать больше не хотелось — запал пропал, и я как-то резко протрезвела.

Я бесцельно слонялась по чужому дому, бродила между комнатами и понемногу сатанела не пойми от чего. Несколько раз мне казалось, что из-за закрытой двери звучит фортепианная музыка, или что из клубящейся по углам темноты проступает знакомый силуэт, однако это оказывалось всего лишь разыгравшимся воображением.

Изнывая от скуки и от невозможности усидеть на одном месте, я ходила туда-сюда и злилась. В конечном итоге, утомившись от бестолковой ходьбы по чужому дому, я заняла свободную комнату и, включив настольную лампу, развалилась на кровати. Судя по всему, это была комната или Мэйси, или её сестры — если, конечно, у неё были сёстры: стены обклеены плакатами с кей-поп группами, на столе валяются карточки и тетрадки с лицами азиатских парней. Из приоткрытого окна тянуло холодным октябрьским воздухом. Мне было жарко и плохо, мне не нравился запах надушенной сладкими духами девчачьей комнаты — никакого намёка на ладан, — и я чувствовала себя фразой, вырванной из контекста. Мой контекст остался там — в увитой розами мраморной ротонде, в лесу с чёрными деревьями, на поляне под безлунным небом.

Дверь открылась и на пороге возник Тим. Сначала он растерялся, потом почему-то зарделся, потом как-то странно побледнел и, наконец, вошёл, прикрыв за собой дверь.

— Ты словно призрака увидел, — пошутила я.

— Да нет, просто... — Он почесал в затылке. — Неловко немного. Одно дело — там, внизу, где куча народу, а тут ты одна, и...

До меня дошло: это с ним я танцевала, с ним целовалась, пока он бесцеремонно щупал меня за зад. Из груди вырвался нервный смешок.

— Садись, раз пришёл, — сказала я. — А то встал, как тень отца Гамлета.

Он улыбнулся — уже уверенней, — и опустился рядом со мной. Я же осталась лежать, скорбно сложив руки на животе и глядя в потолок.

— Жду не дождусь, когда мы будем ставить «Гамлета», — проговорил он. Господи, и тут разговоры о театре... да за что мне всё это. Я просто пошутила про его тень. — Но даже не знаю, кого бы хотел сыграть. Конечно, никто не даст мне выбирать роль, но... а ты?

— Никого. Предпочту посмотреть вашего «Гамлета» со стороны.

— Руководителю нравится, как ты играешь.

— Ты так решил, потому что он не выгоняет меня за все мои косяки? — Я хмыкнула. — Ему просто нравится моя мама. Или он её боится. Или оба варианта.

Он лёг рядом со мной, подперев рукой голову. Будто подбирался поближе, пока я, пугливая, отвлечённая разговором лань, утратила бдительность. Вот только ланью я не была, и разговор о школьном театре меня совершенно не увлекал. Да и бдительность я не теряла: понятно же, что Тим улёгся рядом не ради болтовни о будущих постановках.

— Ты классная, — сказал он.

— М-м, — ответила я.

Он наклонился ко мне и поцеловал. Много слюней, мешающийся во рту язык — ничего приятного. И всё же я не оттолкнула Тима. Решила: почему бы и нет. Может, мне станет легче. Может, окунувшись во что-то реальное, настоящее, я забуду этот уродливо-прекрасный кошмар.

Тим запустил руку мне под платье, и я всё ждала хоть чего-то приятного от липких прикосновений его потной ладони, но тело будто окаменело и потеряло всякую чувствительность. Я, конечно, не думала, что всё будет, как в фильмах: бешеная страсть, поцелуи, срывание одежды и так далее, но вышло всё совсем уж буднично. Спросив, не против ли я включённого света (мне было как-то без разницы, поэтому я ответила «не против»), Тим навис надо мной громадой стальных мышц и, оставляя на шее влажные поцелуи, принялся увлечённо тискать за грудь. А я смотрела в потолок, на дрожащие тени, и пыталась понять, что, собственно, здесь делаю и для чего.

— Тебе нравится? — спросил он вполголоса, стягивая с меня трусы.

— Ага, — ответила я. — Резинку не забудь.

Было больно, но — не так, как рассказывали девчонки. Меня не пронзило копьё невыносимых страданий, однако никакого блаженства я тоже не познала. Хотелось только одного — чтобы всё побыстрее закончилось. Главное-то случилось — всё, я больше не девственница. Взрослая женщина, или как там. Но ведь секс вроде как должен приносить удовольствие — уж это-то я знала и всеми доступными моему ограниченному пониманию силами этого удовольствия искала. Обнимала Тима, думая, что это поможет мне расслабиться и поймать волну. Позволяла целовать себя, стараясь не думать о том, сколько чужих слюней уже проглотила. Даже взяла его лицо в ладони, чтобы заглянуть в глаза, увидеть их (не)пронзительную голубизну. Бесполезно. Глаза Тима совсем не были похожи на глаза Астрея. Глаза обычного парня, подёрнутые поволокой возбуждения. В них не было глубины. Не было магии и опасности. Не было колкости вечной зимы.

Внутри всё неприятно ныло, и я даже не сразу поняла, что Тим, кончив, отстранился. Я будто онемела. Потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы я смогла прийти в себя. Трусы бы теперь найти.

— Ты обалденная, — сказал Тим. — Это было круто. Прям... круто. Когда снова встретимся? Не в школе, а...

— Я напишу, — перебила я его, наспех поправляя платье.

Я скучала по Астрею, который даже не был, чёрт подери, человеком. Изнывала от желания его увидеть. И мне было мало простого соприкосновения пальцев, мало взгляда, мало музыки. Хотелось выкинуть лес, балерин, Терпсихору и оставить только его. И никакие Тимы не помогут мне поймать заземление.

Взяв куртку, я снова выбежала на улицу и села на ступени крыльца, рядом с оранжевой тыквой, злобно скалящейся огненной улыбкой. Не хотелось торопить Ронни и Одри, но и вернуться к танцам и алкоголю я не могла, потому что чувствовала себя как-то странно. Прежде мне казалось, что я наполнена пустотой, а теперь и пустоту из меня выкачали. Краем уха я слышала, как на заднем дворе, у чёрного хода, кто-то ругается и блюёт, слышала музыку, слышала собственное гулкое сердцебиение.

Темнота надвигалась на меня и поглощала бесконечностью.