Сердце зимы

6. Мы ехали по вечернему городу, утопающему в сумерках. Мои пальцы всё ещё хранили холод чужого касания. На секунду мне даже захотелось послать всю эту затею с Хэллоуином и вернуться домой или пойти гулять в Ясеневый парк в надежде на ещё одну встречу с Астреем. Однако я подумала об Одри: она так горела желанием прийти на вечеринку вместе, так жаждала всем показать, что больше не одна, и что ей тоже есть с кем дружить. Конечно, она не говорила об этом напрямую, но мне кажется, ей очень хотелось, чтобы девчонки и парни из нашей школы убедились, что не такой уж она и лузер, и что её тоже могут найти интересной.

Лишить её этого удовольствия я не могла.

Когда мы подъехали, вечеринка уже была в разгаре. Дом Мэйси оказался просто огромным. Он был весь острый, угловатый, приземистый, совсем непохожий на воздушный кукольный домик Кристалов. Вела к нему дорожка, вымощенная белым камнем, по обе стороны от которой раскинулась освещённая фонариками и заставленная гигантскими резными тыквами лужайка. Сразу за домом возвышалась стена деревьев, отчего казалось, что мы приехали к краю густого и мрачного леса. Из окон лилась музыка, подсвеченная тусклым жёлтым светом. Слышались весёлые голоса.

Мы постучали, и нам открыла Мэйси, наряженная Золушкой. Пышное голубое платье ослепительно сверкало в уличном свете, и я, рисуясь, прикрыла глаза ладонью.

Мэйси, довольная произведённым эффектом, расплылась в улыбке.

— Заходите!

Свои две извечные косички она убрала под плохонький, поблескивающий синтетикой парик, который был не очень хорошо закреплён на голове. Одри кинулась было с предложением помочь поправить его, но Мэйси, вмиг посерьёзнев, выставила перед собой руку, будто к ней пристала прокажённая, и потребовала отойти.

Одри расстроилась, а мне весь этот показушный бойкот так осточертел, что я взяла её за руку и потащила мимо Мэйси к столу, где стояли батареи пивных кег и глубокие чаши с напитками покрепче. Все подходили туда с бумажными стаканчиками, черпали и хлебали, неаккуратно капая ядрёно-красными, подкрашенным красителем (Хэллоуин же, давайте все притворимся вампирами) напитками прямо на паркет.

— Пей, — сказала я, перекрикивая музыку и всовывая в руки Одри мокрый, липкий стаканчик.

Ронни где-то потерялся, и пока я безостановочно заливала в себя стакан за стаканом, музыка сменилась с бестолково долбящей какофонии на нечто мелодичное и знакомое. Rozetta Stone, конечно. Не уверена, что кто-нибудь из пьяно скачущих по гостиной тел заметил перемену, но Ронни, уже обнимавшийся под шумок с Мэйси, светился счастьем. Я протолкалась к ним.

— Классно выглядишь, кстати, — сказала Мэйси. И тут же взглянула на Ронни: — Вы оба.

— Спасибо, — ответила я. — Одри постаралась.

Мэйси скорчила недовольную мину.

— Не общайся с ней.

Я в ответ пожала плечами. Одри мялась неподалёку со стаканчиком в руках, и эта её неловкость была такой милой и почти родной, что мне стало обидно. Она ведь так старалась, чтобы мы трое выглядели круто и в одном стиле, но в итоге комплименты говорят нам с Ронни, а на неё лишь кривятся.

— Она клёвая, — заявила я. Конечно, от Одри быстро устаёшь — слишком много щебета, — но, если наловчиться отключать внимание и не акцентироваться на этой потоковой трескотне, от общения с ней даже можно получить удовольствие. Как знать: быть может, со временем, расслабившись, Одри перестанет пытаться за минуту вывалить на нас весь свой годовой запас тем для разговора.

— Ты просто не знаешь, какая она подлая, — ответила Мэйси.

— Мне это неинтересно, — прямо заявил Ронни. Сплетни он терпеть не мог. — Схожу за бухлом.

— И мне принеси, — попросила я.

— Мне тоже! — крикнула ему вслед Мэйси.

Ронни, не оборачиваясь, помахал нам рукой. Одри тут же подлетела к нему, и вдвоём они пошли за напитками.

— Так вот. — Мэйси повернулась ко мне. — Она подкатывала к парню Дайаны.

— Ну и что, — не поняла я.

— Как это! Это же парень Дайаны! Нельзя к нему подкатывать!

— Она к нему целоваться лезла, или в штаны, или что?

— Да нет, иначе Дайана бы от неё мокрого места не оставила. — Мэйси закатила глаза. — Просто вроде как в любви призналась. Но этого достаточно. Надо же было додуматься!

— Не вижу ничего подлого, — ответила я.

— Ой, ну надеюсь, ты не такая. — Она выразительно посмотрела мне за спину, и я, обернувшись, увидела Ронни, который шёл к нам, вооружившись бумажными стаканчиками. Одри с ним не пошла и остановилась поодаль.

Эти намёки начинали надоедать. От Карлы, теперь от Мэйси. Даже Барбара несколько раз тонко намекнула на то, что мы неплохо смотримся вместе. Это меня расстраивало. Ронни — отличный парень, но я была по-настоящему счастлива в нашей дружбе. Мой первый настоящий друг... и я страшно боялась, что какая-нибудь глупость вроде ревности сохнущей по нему девчонки может всё это разрушить.

Сложности и глупости меня раздражали. То, что Одри постоянно унижали. То, что в нашей с Ронни дружбе видели какой-то подтекст. То, что ко мне прицепились какие-то сверхъестественные пиявки, которые делали мне больно и плохо. А мне всего этого не хотелось. Я — простейшее. Амёба, не созданная для сложностей.

Забрав у Ронни один из стаканов, я залпом выпила содержимое и потащила Одри танцевать.

Обычно на вечеринках я лишь бестолково слонялась из угла в угол, пила, пока не засыпала на диване или прямо на полу, и этим ограничивалось всё моё веселье. Но на сей раз меня достаточно быстро развезло от количества лихо выпитого алкоголя, и во мне забурлила жажда движения. Я двигалась, я жадно ловила ритм знакомых песен, я даже... улыбалась, слишком пьяная, чтобы хоть немного соображать. На моей талии появились чьи-то руки, и мне было всё равно, чьи. Мы танцевали и целовались в плотной толпе, пока Ронни не выдернул меня за руку и не утащил в коридор.

— Всё нормально? — спросил он. — Этот урод тебе чуть лицо не сожрал.

— Да, всё нормально.

Я чувствовала себя великолепно. Будто за спиной выросли крылья. Хотелось мчаться на край света! Не потому, что какой-то парень облапал мою задницу, а потому, что танец вывернул меня наизнанку, оголил нервы, и мне было почти больно стоять на месте без движения.

— Я не против, — на всякий случай добавила я. И, как ни странно, это было правдой.

— Ты пьяна, — сказал Ронни. — Конечно ты не против. Пошли, подышишь воздухом.

— Всё нормально, — повторила я. — Но, пожалуй, правда пойду подышу, иначе меня стошнит. А ты иди к Мэйси, а то она потом попытается мне волосы выдрать.

— Как будто я дам кому-то выдрать тебе волосы, — фыркнул Ронни. Я, расчувствовавшись, пьяно обняла его за талию, как большого плюшевого мишку. — Уверена, что мне не нужно остаться?

— Абсолютно. — Я отстранилась и показала ему знак «о'кей».

— Ладно. Зови, если что. И если этот урод попрётся за тобой на улицу, я дам ему в бубен.

— Иди уже, шаман. Рано пока в бубен бить.

Развеселившись серьёзностью Ронни, я развернула его за плечи и толкнула в сторону битком набитой гостиной, а сама, как и обещала, пошла на улицу.

Отличный момент, чтобы умереть, подумалось мне. Я в красивом платье и в кои-то веки накрашенная, пьяная и совершенно неспособная к сопротивлению — лёгкая добыча для лязгающих железом балерин. Но снега не было. Чёрная Королева Лебедей, Терпсихора, не шла за мной по усыпанной палыми листьями лужайке, не разгоняла осенний туман зимним холодом. Ёжась (куртку я взять забыла) и обнимая себя за плечи, я пошла вокруг дома, давая волю ногам. По венам в бёдрах, коленях, голенях и ступнях будто разливался жидкий огонь.

Я шла по уставленному громадными полыми тыквами газону, фальшиво напевая себе под нос песню Дэвида Боуи и пританцовывая. Мне нравился этот вечер. Нравилось жгучее чувство, пульсирующее в груди и в ногах. Я даже хотела разуться, но в конце октября земля уже стылая, мама мне голову открутит за болезнь не по графику — не раньше декабря.

И тут я заметила Дайану.

Она сидела на ступеньке чёрного хода, подобрав под себя голубую атласную юбку Эльзы. Перекинутая на грудь коса растрепалась, под бровями отпечаталась тушь, в уголках глаз потекла подводка. Дайана беззвучно плакала.

Кажется, она меня не заметила: жухлая трава и мягкая, напитанная влагой почва скрадывали мои шаги, а пение — бессвязный бубнёж себе под нос, — заглушала доносящаяся из дома музыка. Я постояла немного в каком-то клокочущем отупении. Внимание рассеивалось. Я переключилась на непочатую бутылку пива, которая стояла у её ног, обутых в лаковые голубые туфли. Потом на лёгкий ветерок, скользнувший по плечам невесомой шалью. На звонкие голоса детей, выкрикивающих «Сладость или гадость!» у парадного входа. На мигающие огоньки в резных тыквах. На глубокое, усыпанное звёздами небо над головой.

— Эй, — сказала я и сунула руку в карман платья. В мою пустую голову пришла гениальная мысль успокоить Дайану сладким. — Хочешь вишнёвый леденец?

Она сумрачно глянула в мою сторону и отвернулась, пытаясь скрыть слёзы.

— Проваливай.

— Дом не твой, так что пока Мэйси меня не выгонит, проваливать не стану, — заплетающимся языком ответила я. Дайана скривилась, но промолчала. — Зачем тебе пиво, если ты его не пьёшь? Зря переводишь ценный ресурс.

Господи, я превращалась в одну из тех девиц, которым вечно до всего есть дело. Ну сидит себе человек и сидит, плачет и плачет. Мне-то какое дело?

— Забудь, — сказала я. — Не важно. Мне всё равно.

На несколько мгновений повисла тишина, за которую я успела обняться с ясенем, раскидистые ветви которого сплетались с ветвями соседнего дерева и образовывали над крыльцом арку. Сколько же во мне той кроваво-красной дряни?

— Мне нельзя, — сказала Дайана.

— А? — я уже успела позабыть свой вопрос.

— Пить. Мне нельзя.

— Беременная, что ли?

Дайана молча уткнулась лицом в ладони и всё так же бесшумно зарыдала. Я хохотнула над искромётной шуткой, которой ещё недавно донимали меня саму и, отлипнув от дерева, пошла прочь.