Глава 3. Предтеча распада. 5
5. Накануне вечеринки мы с Ронни пошли в кино на марафон старых ужасов — несколько фильмов подряд: «Ночь живых мертвецов», «Я знаю, что вы сделали прошлым летом», «Кэндимен» и парочка совсем уж бестолковых, малоизвестных фильмов.
Сидя в центре кинозала и поедая попкорн, я смотрела, как герой дешёвого второсортного ужастика пытается завалить свою девчонку, и именно в этот момент на него нападают типа жуткие инопланетяне. Неподалёку от нас незнакомые парни, на вид наши ровесники, громким шёпотом обсуждали, как оттянутся на Хэллоуин, потому что кому-то некая Мари обещала дать.
Я задумалась, окончательно перестав следить за сюжетом. Жажда интимной близости никогда меня не посещала. Мне, конечно, были приятны объятия — с родителями, с Ронни, даже с Одри, но седые от снега волосы и музыкальные руки Астрея пробудили во мне что-то другое. Незнакомое. Чуждое. Это нельзя назвать сексуальным импульсом, скорее, жизненной необходимостью осязаемо почувствовать реальность Астрея, зацепиться за что-то физическое, убедиться в том, что он не растает по весне, оставив меня с разрушительной энергией Терпсихоры. Она пугала меня, и нет ничего удивительного в том, что я была готова искать защиту у того, кто одним своим взглядом перевернул мой мир вверх тормашками.
Ну кому я вру. Разумеется, это можно назвать сексуальным импульсом.
Марафон закончился очень поздно, и мы в ожидании мистера Райта, который вызвался отвезти меня домой, пошли гулять по узкой аллее за кинотеатром, на ходу обсуждая просмотренные фильмы. В карих глазах Ронни отражался свет фонарей, я видела это так отчётливо, словно смотрела в окно. В памяти проступило лицо Астрея, его пронзительные глаза. Если в них что-то и отражалось, я не обратила внимания. Мне запомнился лишь их цвет — морозный голубой, словно лёд, пронизанный холодным светом зимнего солнца.
Мистер Райт был неразговорчив, этим он мне очень нравился. По домам мы ехали в наполненном музыкой Lake of Tears безмолвии. Мистер Райт попытался было переключить треки, но после короткой перепалки с Ронни был вынужден отступить.
На следующий день прямо перед вечеринкой Одри пригласила нас к себе домой: накраситься, подготовиться, «и вообще».
— Ну наконец-то у нашей бедненькой девочки появились друзья, — сетовала её мать, периодически входя в комнату то с тарелкой печенья, то с кувшином лимонада.
Ронни кисло ей улыбался, предпочитая не ввязываться в заведомо неприятный разговор. Миссис Карпентер вызывала у него одновременно мигрень, изжогу и приступ неконтролируемого сарказма, поэтому в её присутствии он помалкивал и сливался с окружением или вовсе исчезал из поля её зрения.
Одри же будто не замечала его настроения. Думаю, ей было всё равно — он ведь пришёл, а остальное не так уж важно. Когда он вышел в туалет, Одри неожиданно спросила:
— Как думаешь, мы сможем поладить?
— Да вы, вроде, ладите.
— Ну, я его не раздражаю. — Она робко улыбнулась и мазнула кисточкой, выпачканной в тональном креме, мне по подбородку. — Это уже прогресс. Но мне бы хотелось... не подумай, я вовсе не собираюсь к нему подкатывать или что-то в этом духе! — Я отреагировала глубокомысленным: «Понятно», и она продолжила: — Просто мне хотелось бы иметь такого классного друга, как Ронни.
— «Классный» — это какой? — спросила я.
— Вы с ним постоянно всё делаете вместе, — ответила она. — Вместе слушаете музыку, вместе гуляете, вместе читаете, даже списываете вместе, поочерёдно друг у друга. Это же круто. Вы на одной волне.
Я хмыкнула.
— Мне так не кажется. Мы с ним очень разные.
— Очень разные — мы с тобой, — невозмутимо ответила Одри, выдавливая на палитру ещё немного тонального крема. — Ронни — он такой... весь в себе, в своём бескрайнем внутреннем космосе. И ты тоже. У вас внутри что-то такое интересное... мне так хочется заглянуть!
— Да заглядывай, не жалко же, — ответила я слегка сконфужено. Не хотелось бы, чтобы Одри придумала себе образ крутой девчонки с глубоким внутренним миром, каковой я не являлась. — Только нет во мне ничего. Серьёзно, — продолжила я настаивать, заметив на губах Одри снисходительную улыбку. — Ронни — да, он жуткий сноб, но при этом такой клёвый... но не я.
Тут он вернулся, и Одри, как ни в чём не бывало, продолжила растирать тональный крем по моему лицу.
Когда она закончила, я взяла зеркало и взглянула на себя. Канареечно-жёлтый Сьюзи-макияж с чёткими прямыми линиями смотрелся на моей тёмной коже очень ярко. Одри долго колдовала, чтобы добиться такого сочного цвета.
— Помада в клипе ужасная, — сообщила она, отбирая зеркало и принимаясь намазывать мне на губы какую-то липкую дрянь. — Так что пусть будет просто прозрачный блеск.
Я угукнула совой, потому что не знала, какая помада у Сьюзи в клипе, и о каком клипе вообще речь. В лимонном платье, с повязанным на шею жёлтым шифоновым шарфом я чувствовала себя... странно. Никогда не носила платья, не надевала каблуки (великодушная Одри разрешила мне нацепить кеды), не делала макияж. Даже желания не возникало. Но отражение в зеркале мне, пожалуй, даже понравилось. Это вовсе не означало, что я готова учиться тыкать себе в глаза кисточками, но здорово, что у меня теперь есть Одри, которая будет рада сделать это за меня.
— Время селфи! — Она достала телефон и замахала рукой, подзывая нас поближе.
Ронни передумал одеваться под Карла Маккоя и уложил себе волосы под Роберта Смита. Вернее, Барбара уложила, сам он, конечно, никогда в жизни бы не справился. Его максимум — причесать свои длинные прямые патлы раз в неделю. Его поставленная торчком шевелюра занимала половину кадра.
— Ну а ты кто? — спросила я у Одри.
— Лив Кристин, — ответила она. — Похожа?
— Вообще-то, да, как ни странно, — ответил Ронни.
И правда — похожа. Тугие, намертво залакированные локоны ей очень шли, а смоки-айз с красной помадой, страз над губой и чёрное корсетное платье, купленное на E-bay, придавали бесцветному облику Одри красок жизни и нотку так необходимого ей бунтарства.
Закончив со сборами, мы вышли из комнаты, и на лестнице нас выловила миссис Карпентер. Приобняв Одри за худые плечи, она сказала, сочувственно улыбаясь:
— Здорово, что вы берёте её с собой. С ней ведь в этом городе совсем никто не хочет дружить. А уехать из-за неё мы не можем, у нашего папочки тут работа...
Меня передёрнуло от «нашего папочки», произнесённого слащаво-сахарным тоном, и я притворилась, что чихаю. Но одного взгляда на Одри было достаточно, чтобы понять: ей ещё хуже. Она вся сжалась в материнском объятии, а на лице застыла фальшивая улыбка. Я поспешила сказать:
— Извините, мы очень торопимся.
— Да-да, конечно! — миссис Карпентер, опомнившись, выпустила Одри из своей цепкой хватки. — Хорошо там повеселитесь!
Ронни первым выскочил за дверь. Я вытолкнула через порог нерешительно топчущуюся Одри, после чего коротко попрощалась и ушла следом.
Убедившись, что миссис Карпентер не смотрит нам вслед из окна, мы спрятались за деревом и закурили. Не могу толком объяснить, что мне так в миссис Карпентер не нравилось, но после даже самого короткого диалога с ней страшно хотелось затянуться. Чёрта с два я ещё раз приду в этот дом. Есть что-то нездоровое в нарочитой жалости к собственной дочери.
— Можно мне тоже? — робко попросила Одри.
Я пожала плечами и передала свою сигарету, рассудив, что целую она всё равно с непривычки не осилит, а себе взяла новую. Свои у меня закончились, и я второй день безжалостно потрошила пачку Ронни. Всё равно сигареты ему в достатке покупала Барбара. Она и сама иногда курила с нами, устало вздыхая после рабочего дня, когда мы забегали в магазин на пару минут за хлебом для сэндвичей. Сэндвичи из отдела готовой еды Ронни почему-то не ел.
Одри закашлялась, едва сделав первую затяжку, и Ронни принялся учить её правильно вдыхать дым. Я же, отводя руку с сигаретой далеко в сторону, чтобы не оставить на платье подпалину, украдкой любовалась болтающимся на запястье цитриновым браслетом. Сьюзи Сью ничего подобного не носила, но я не могла упустить редкую возможность нацепить какое-нибудь украшение из своей коллекции. Стоит, пожалуй, пригласить Одри после школы к себе. Ковыряние в моей шкатулке приведёт её в полнейший восторг. И маме она наверняка понравится своей общительностью.
Жаль, я не могла показать маме фотографию Астрея, чтобы все её сомнения по поводу Ронни отпали. А даже если бы и могла, что бы я ей сказала? «Помнишь, в твоей молодости хорошие девочки влюблялись в рок-звёзд и губили свои жизни? Так вот: я сделала то же самое, только круче, и вместо рок-звезды выбрала демона. Кстати, возможно однажды он меня убьёт».
Докурив, мы пошли к машине. С неба — кристально-чистого, сумрачно-индигового, повалил снег. «Опять кроет», — отстранённо подумала я, уже готовая проваливаться в свой зимний кошмар, однако декорации всё не сменялись. Только Одри, запрокинув голову и подставив под падающий снег раскрытую ладонь, заметила:
— Странно, туч нет, а снег идёт.
— Рано для снега, — ответил Ронни. — Хрень какая-то. В том году первый снег вообще в декабре выпал.
Я замерла, уловив шлейф до боли знакомого аромата — бордовые розы и ладан в обрамлении зимней свежести. Астрей был здесь. Стоял, положив ладонь на столб фонаря, и рассматривал меня из-под полуопущенных век своим внимательным, ледяным взглядом. Вот и он — приход. Но мне было плевать, всё моё естество потянулось навстречу. Может быть, меня околдовали? Загипнотизировали? Прокляли? Иначе почему мне совсем не страшно, почему я рада?
Я коснулась столба под тем местом, где лежала чужая рука. Дотрагиваться до Астрея было... страшно. Вдруг он растает в вечерних сумерках, и на смену ему придут чудовищные балерины, чтобы убить меня — в который уже раз?
Пальцы Астрея дрогнули, соскользнули вниз и накрыли мою ладонь. У него была холодная кожа — будто он только с мороза. У меня перехватило дыхание. От ощущения его близости в голове забурлила каша из мыслей и образов.
— Эй, — окликнул меня Ронни, — ты идёшь?
Миг — и его больше нет, а я, как умалишённая, держусь за фонарный столб и всматриваюсь в полумрак. Снег перестал так же резко, как начался.
— Да, — глухо, словно вынырнув из глубокого сна, ответила я. — Иду.
Переднее пассажирское, на котором я привыкла ездить с родителями, Ронни из вредности мне не уступил, и я с ненатурально-горестным вздохом, всё ещё до конца не пришедшая в себя, забралась на заднее.
— Ну вот, — он бросил на меня взгляд через плечо и ухмыльнулся. — А говоришь, что плохая актриса. Только над интонациями нужно бы поработать.
— Иди ты, — беззлобно огрызнулась я, и Одри завела мотор.