Глава 3. Предтеча распада. 3
3. Мэйси решила, что плейлист на вечеринку — всего лишь предлог для того, чтобы позвать её на свидание. Сама назначила время, сама выбрала место, поставив Ронни перед фактом, и теперь он растерянно пытался мне объяснить, почему не сможет пойти со мной к Винус сразу после школы.
— Чердак никуда не денется, — уверила я его, стараясь не слишком уж откровенно веселиться с того, как ловко Мэйси, которая ещё вчера даже не смотрела в его сторону, взяла инициативу в свои руки. Я позвала Ронни с собой, чтобы показать старые кассеты отца, фотки и черновики, но всё это годами лежало в коробках, так что полежит ещё несколько часов. — Просто позвони, как освободишься.
— Может, она классная, — сказал Ронни, обращаясь больше к самому себе, чем мне. Мэйси была симпатичной девчонкой, но Ронни волновало только одно: вдруг она никогда не слышала Inkubus Sukkubus или The Shroud, о существовании которых я сама узнала буквально минуту назад от него же.
У Винус я в первую очередь прошлась по обоим этажам и распахнула окна. Дом, в котором никто не живёт, будто начинает чахнуть, воздух в нём становится затхлым — как несвежее дыхание больного человека. Потом я покормила моллинезий и в ожидании звонка от Ронни села за стол-стойку делать уроки.
Я положила перед собой раскрытую тетрадь и замерла, увидев, как чья-то длинная тень скользнула по разложенным учебникам.
Терпсихора была чужеродным призраком, совершенно не вписывающимся в современную обстановку среднестатистического дома. Трагическая бледность кожи, круги под глазами, скорбно опущенные уголки ярко накрашенных губ — ей была нужна сцена с софитами и бархатом пыльных портьер, а не огромный аквариум с рыбками и полки, заваленные слепками с доисторических костей.
Но сейчас она была здесь — посреди гостиной, сложив перед собой руки: неестественно прямая, одетая в чёрное и увенчанная сверкающей в солнечном свете диадемой, совсем непохожей на подаренную мне тиару. Если бы Терпсихора появлялась только ночью, я бы, возможно, решила, что ко мне приходит некая нечистая сила, привидение давно почившей балерины или полтергейст. Однако вот она — стоит, окутанная солнечным сиянием, и не спешит в нём растворяться. Потусторонняя, но вместе с тем живая, из плоти и крови. Впрочем, насчёт крови я не уверена. Ничуть не удивлюсь, если из надреза на её запястье посыплются искры перемолотого в крошку хрусталя.
— Я не хочу танцевать. — Я всё ещё боялась её. Боялась, что вокруг нас возникнет злое вороньё под масками маленьких лебедей и набросится на меня. Бежать мне будет некуда. — И разговаривать тоже.
— Но я же здесь, — ответила она.
Голос Терпсихоры обволакивал меня, словно я была драгоценностью, которую погружали в темноту мягкого бархатного мешочка.
— Это твои проблемы. Не мои.
— Ошибаешься.
Разозлившись, я бросила ручку посреди тетради. Что они все от меня хотели? Принести меня в жертву хтоническому божеству? Убили бы уже и дело с концом. Или, может, мне нужно призвать для них Дьявола, чтобы случился Апокалипсис? Или все они — скучающие в вечности фейри, а я, вся такая смешная, просто попалась под руку?
— В книге написано про некое зло, — припомнила я. — Это ведь он, да? Астрей?
— Вот как ты его зовёшь, — ответила Терпсихора. — Любопытно.
— На вопрос ответь, — настаивала я.
Её тонкие, будто начерченные сепией брови взметнулись вверх.
— Он не зло, — сказала она. — Никогда им не был. Никогда не будет.
Теперь настал мой черёд удивляться. Я была уверена, что в «Сердце зимы» речь шла о нём, пробирающемся сквозь лесные заросли. Сумрачном и неотвратимом, приносящем страдания и отчаяние. С другой стороны, вряд ли те же фейри посчитали бы себя воплощением зла, хотя, судя по сказкам, добрыми они тоже отнюдь не были. Всё зависело от точки зрения.
— Тогда о ком говорится в книге? О тебе?
Она лишь загадочно улыбнулась и, протянув мне руку, сказала:
— Танцуй.
Вздохнув, я сползла со стула и встала напротив, однако у меня ничего не получалось. Былая выносливость и гибкость суставов исчезли. При движениях, требующих растяжки, внутренние стороны бёдер жгло болью. Прогибаясь назад, я чувствовала, что моя поясница вот-вот щёлкнет. Я стала деревянной. Всего два года, и этого оказалось достаточно, чтобы начисто потерять форму. Мышцы помнили движения, но не поспевали в нужном темпе, поэтому я постоянно сбивалась. Тело подводило: не слушались руки, ноги, корпус и даже шея.
Терпсихора положила ладони мне на талию. Когда она направляла меня, организм будто наливался энергией, но мозг работал по-прежнему плохо, и посылаемые им импульсы чудовищно отставали.
— Ты не стараешься.
— Да я из кожи вон лезу, вообще-то.
Разозлившись, я хотела отстраниться, но она впилась пальцами в мои рёбра, удерживая на месте. Вдох, выдох — чтобы успокоиться. Эта фраза, ты не стараешься, мне осточертела. Я столько раз слышала её от хореографа, слышала от мамы, и теперь вот — слышу от демона, духа, богини или кем она там является на самом деле. В данную секунду — однозначно демоном, призванным издеваться надо мной, изводить меня, разжигать во мне злость.
— Ты не чувствуешь музыку, — сказала Терпсихора. — Как кукла на шарнире. Отпусти себя.
— Сначала ты отпусти меня, — огрызнулась я.
Она убрала руки, и я отошла от неё на несколько шагов. Раздалась трель. Я бросилась к столу и схватила телефон. Это оказался входящий от Ронни, который сейчас был мне очень нужен. Не стоило идти на поводу у Терпсихоры и пытаться с ней танцевать. Пусть проваливает туда, откуда пришла. Я не балерина и не хочу ею быть. Не хочу, чтобы меня принуждали. Не хочу снова слышать, что я не стараюсь.
Мы немного поговорили: я спросила, как прошло свидание, а он спросил, как поживают рыбки. Сообщив, что жду его и сбросив звонок, я обернулась к Терпсихоре, но залитая солнцем гостиная была пуста. Может быть, она сейчас наблюдает за мной — стоит, незримая, у окна, или смотрит в волшебное зеркало, и ждёт, что я продолжу танцевать.
Я села обратно на стул и схватилась за голову. Меня мутило.