Глава 3. Предтеча распада. 1
1. Надвигался Хэллоуин, и школа гудела в предвкушении мрачного веселья в канун Дня всех святых. Обсуждались вечеринки и костюмы, обговаривались составы компаний, шёпотом передавалась друг другу информация о том, где достать спиртное и траву. Я много раз видела, как Карла толкает дурь в женском туалете или в раздевалке, должно быть, делая в этом предпраздничном ажиотаже хорошие деньги. Вылететь из школы она не боялась, и неудивительно. Сложно представить её в колледже, прилежно учащейся, к примеру, на медицинскую сестру. Скорее всего, ей, прокуренной и протравленной таблетками, ничего от жизни и не нужно (кроме избегающего её Ронни).
Я чувствовала с ней некое неприятное сходство. Мне ведь ничто не мешало пойти по той же дорожке: спиться, сторчаться и умереть, не дожив до тридцати. И ни страх перед маминым гневом, ни страх перед смертью меня бы не остановили. Я бы просто сказала себе: всё, хватит, не понимаю, что я забыла в этом мире, а значит, мне здесь не место. Но дальше пары косяков и нескольких бутылок пива я ещё ни разу не заходила. Меня до безумия пугала сама мысль о зависимости и о том, чтобы вся моя и без того пресная жизнь сосредоточилась на острие иглы. В своей тупой стагнации я была относительно свободна: могла погулять, когда хочется или полежать на диване, если устала. И такая свобода тела была для меня желанней мнимой свободы сознания, которую воспевали любители закинуться колёсами.
Ещё я невольно наблюдала за другими девчонками — теми, кто покупал различные вещества у Карлы или у её брата. В школу этот низенький очкарик с вечно красными, слезящимися глазами не совался, но Эш-Гроув — город маленький, и я очень быстро смекнула, что если знать, куда смотреть, можно узнать много нового о своём окружении. Например, я видела Дайану, которая покупала траву и экстази для себя и подруг. Или Марго, у которой трава была единственным доступным способом немного расслабиться. Думаю, Марго было приятно делать такие запретные вещи — вроде бы уже и не пай-девочка, а вроде и ничего серьёзного, если вдруг спалят.
Одри, разумеется, вся эта ярмарка жизнерадостного саморазрушения обходила стороной. Никто не приглашал её на вечеринки, хотя, скорее всего, она и без приглашения потащится туда, где будет светиться Дуглас. Никто не предлагал ей покурить за старым спортзалом или вместе выбрать костюм. Она выглядела потерянной и грустной, но меня, признаться, это не сильно трогало. Ещё в Нью-Йорке я успела пресытиться вечеринками, поэтому от Хэллоуина ждала не веселья, а старого-доброго отключения от реальности.
Параллельно со всем этим я продолжала дважды в неделю отмечаться у школьного психолога. Часовая консультация — просто какой-то чёртов кошмар. Искусственная, нарочито-сопереживающая улыбка миссис Гарнер, фикусы, превратившие её кабинет в уголок джунглей, коробка салфеток на столе, деревянная вазочка с печеньем и шоколадными конфетами — всё это меня убивало. Хотелось кататься по полу со скуки, но вместо этого я неподвижно сидела в неудобном кресле, хрустела своими вишнёвыми леденцами, игнорируя предложение взять печенья, и отупело пялилась на разложенные передо мной метафорические карты.
— А потом она спросила, что я чувствую, глядя на эту хрень, — сказала я, пиная носком кроссовки попавшийся на дороге камушек.
Мы с Ронни взяли за обыкновение подолгу гулять в свободное время. Не обязательно в Ясеневом парке — где угодно. Просто шли, и шли, и шли — до тех пор, пока не упирались в тупик или не оказывались на краю города. Иногда — молча. Иногда — жалуясь друг другу на учителей, на родителей, или, как сейчас, на миссис Гарнер. Но чаще — под восторженные рассказы Ронни о киноролях Дэвида Боуи, об эстетике альбомов Lake of tears и много о чём ещё.
— Там было такое огромное лицо, серое на сером фоне, сухое и растрескавшееся, — продолжила я. — Ну о чём можно думать, глядя на это?
— О том, что художнику стоит перестать принимать вещества во время работы?
Я хмыкнула.
— Точно. Я ответила, что чувствую желание спать. Кажется, ей понравилось, и она принялась что-то чиркать у себя в блокноте.
— Когда я был у неё в последний раз, мы рисовали деревья.
— Серьёзно?
— Абсолютно. Чёртовы деревья.
— Вот отстой.
Рассказывать миссис Гарнер о проклятой книге я, разумеется, не собиралась. Нужно быть по-настоящему больной, чтобы затронуть эту тему со школьным психологом. Она же моментально вцепится в меня и не успокоится, пока не вывернет мой мозг наизнанку. А потом сообщит моей матери, что агрессия — не самая большая моя проблема, и было бы неплохо показаться психиатру.
Наши консультации напоминали театральную постановку, в которой главные роли отданы очень плохим актёрам: я пыталась угадать, чего от меня ждут, а миссис Гарнер делала вид, что верит моим усреднённым ответам, выдержанным строго в рамках представлений о среднестатистическом подростке. Я ни словом не обмолвилась о танцевальном прошлом и о нервном срыве, о глубокой депрессии отца, о маме. Для неё я пыталась казаться нормальным ребёнком с нормальной жизнью и нормальными родителями, и мне это вполне удавалось, но вот всякие проективные методики сбивали меня с толку. Что я должна нарисовать, что должна увидеть на карточках, чтобы меня сочли адекватной и прекратили мучить?
— Что это такое? — спросила я во время одной из консультаций, кивком головы указывая на стопку тонких чёрных рамок со стеклом. Просто чтобы отвлечь внимание миссис Гарнер от моего рисунка, будто бы нарисованного маленьким ребёнком. Ну не умела я рисовать. Мне это никогда не нравилось — даже в детстве. Мой потолок — раскраски с супер-героями.
— А, это. — Она улыбнулась. — Гравюры. Хотела повесить на стену, но Марго сказала, что слишком жутко. А ты как думаешь?
Она подвинула стопку рамок ко мне, и я принялась их перебирать. Лучше уж рамки с картинками, чем глубинный анализ моих каляк.
— Это «Меланхолия» Альбрехта Дюрера, — сказала миссис Гарнер. — Это «Темницы» Джованни Пиранези — и следующая тоже. А это «Сон разума рождает чудовищ» Франсиска Гойи. Ему принадлежит фраза о том, что в сочетании с разумом фантазия становится матерью искусств. Слышала её?
— Не-а.
— Ничего. Такие вещи проходят в колледже. Как тебе?
Изобразительное искусство для меня, привыкшей к спорту и танцам, слишком... статичное. Можно, конечно, проследить общие черты: например, передачу эмоций через форму, и эта мысль мне даже понравилась, однако озвучивать её я не стала. Миссис Гарнер ухватится за нить моих рассуждений и попытается раскрутить их в обратную сторону — к балетной школе. С ней приходилось быть осторожной.
— Мрачновато для кабинета психолога, не находите? — спросила я, откладывая рамки.
— Может быть, — ответила миссис Гарнер. — Но немного мрачной красоты иногда всем нам не помешает.
Уж точно не мне. В моей жизни этой «мрачной красоты» с избытком. Хотя гравюры мне, в общем-то, понравились.
— Какая тебе больше приглянулась?
Я ткнула в «Сон разума» и тут же об этом пожалела. Сейчас миссис Гарнер наделает выводов о моём психологическом состоянии, исходя из выбора гравюры, и вдобавок закидает вопросами.
— А почему?
Ну началось. Ненавижу вопрос «почему» применительно к слову «нравится». Почему я люблю тот или иной цвет? Почему читаю такие-то книги? Почему смотрю те или иные фильмы? Просто так. Нет во всём этом каких-то психологических причин.
Психология как наука вообще здорово переоценена.
— Не знаю, — ответила я, пожимая плечами. —Прикольно выглядит.
— Что именно тебе кажется прикольным?
— Человек спит и видит всяких необычных созданий.
Она улыбнулась.
— Любопытное описание. А что ты думаешь о высказывании, которое я тебе цитировала? О разуме и фантазии?
Я пожала плечами, и миссис Гарнер принялась что-то записывать в свой симпатичный блокнот с единорогом. Кстати, она тоже носила очки, но не такие, как у Марго — более массивные, в необычной полосатой оправе. Вот бы Марго сейчас позвонила матери и попросила срочно прийти домой.
Ссутулившись и сложив на коленях руки, я обречённо продолжила отсчитывать минуты до освобождения.