Глава 2. Воплощённая боль. 12
12. Репетиции в театральном кружке отнимали массу времени. Мы расходились достаточно поздно — в свете зажегшихся фонарей. Кто-то уезжал на машине, кого-то забирали родители, а я брала свой велосипед и шла пешком, катя его рядом с собой. Голова напоминала улей — полый и гудящий, и долгая прогулка помогала мне немного встряхнуться, привести мысли в порядок, подготовиться к возвращению домой. Маме нравилось расспрашивать меня о подготовке к спектаклю, а мне не нравилось отвечать, и в итоге настроение портилось у нас обеих. К такому действительно лучше готовиться заранее.
Накрапывал мелкий дождь. Поднялся сильный шквальный ветер, предвосхищавший ливень. Я натянула капюшон толстовки на голову, заправила под воротник волосы и прибавила шагу, но тут же встала, как вкопанная, заслышав до боли знакомый звук — металлический лязг. Горло сдавило спазмом, и я с трудом протолкнула через него судорожный вдох. Суставы будто проржавели страхом — оборачиваясь, я буквально чувствовала их натужный скрип.
Сквозь водянисто-синие, акварельные сумерки проступили фигуры балерин. Они танцевали, приближаясь ко мне с каждым шагом. Вставая на пальцы, они обращали ко мне открытые лица, бросали в меня жалобные, молящие взгляды. Руки их блестели и звенели, и дрожали словно в предвкушении крови — моей крови.
В голове пронеслась паническая мысль: что будет, если меня убьют здесь, посреди улицы Эш-Гроува, а не в ледяном мире? Я умру по-настоящему?
Проверять это я не собиралась и, бросив велосипед в кусты, кинулась прочь.
Я не знала, что могло бы меня защитить, какие стены могли бы меня укрыть, однако инстинктивно свернула в сторону дома. Я мчалась так быстро, как никогда в жизни, почти не чувствуя ног. Балерины же были медлительны и вскоре стали отставать.
Из сгустившейся темноты показался мой дом, но вдруг передо мной выросло нечто и с чудовищной силой, чуть не проломив мне грудную клетку, толкнуло назад. В глазах потемнело, и я задохнулась от боли. Я даже не сразу осознала, что упала — толчок едва душу из меня не вышиб.
Это была Терпсихора. Она смотрела на меня пустыми глазами, её губы побелели — так сильно они были сжаты. Лязг приближался. Мелькнула мысль: что, если остаться тут — лежать на асфальте и ждать, пока ко мне придут? Ну убьют меня, и что с того? Я уже знаю, что такое боль, и знаю, каково это — умирать. Может, так будет лучше.
Хрипя, я цеплялась пальцами за асфальт, пытаясь перевернуться и оттолкнуться. Терпсихора не мешала мне, но и не помогала — только прожигала презрительным взглядом. Будто и не она приходила ко мне в комнату, будто не она подарила мне свою хрустальную тиару, будто не она танцевала со мной под звенящую в воздухе музыку.
Наконец я всё-таки смогла встать и поковыляла дальше. Не знаю, с чего я взяла, что они не проникнут в дом — просто пёрла на автомате, всё набирая скорость, и в конце концов вновь сорвалась на бег. Балерины мчались за мной стаей голодного воронья — совсем близко. Я слишком долго провалялась у ног Терпсихоры, приходя в себя после её толчка.
Я взбежала по ступеням крыльца, и в меня вцепились руки — множество рук. Пальцы-лезвия полоснули по плечам, но я рванула через порог и захлопнула перед ними дверь. С той стороны обрушился град ударов: они всё долбились и ломились, пока я сидела на корточках, обхватив голову руками и раскачиваясь из стороны в сторону.
И тут всё стихло.
Я приоткрыла дверь, выглянула в щёлочку. Никого. И лишь тогда меня прошибло осознанием: я могла умереть на самом деле. Порезы и ссадины жгло огнём, плечо сильно кровоточило. Рука едва двигалась.
Я поднялась к себе, заперла дверь и кое-как сняла худи. Порез оказался глубоким, кровь всё сочилась, не переставая, и я в бестолковых попытках её остановить путём прикладывания всего подряд, от салфеток до испорченного худи, заляпала пол и трюмо. Из кино я знала, что такие глубокие раны нужно зашивать и обрабатывать, но мне становилось плохо от одной только мысли о том, чтобы взять в руки иглу и проткнуть ею кожу. Пойти в травмпункт? Он далеко, а велосипед я бросила где-то на полпути к школе.
Я стояла на коленях перед окном и рассматривала порез, когда горящие бра замигали. Послышался треск ламп — как при перепаде напряжения. В стекле отразилась фигура — прямо у меня за спиной.
— Пожалуйста, — выдавила я из себя, испуганно глядя на отражение, — не надо. Я не хочу умирать.
Фигура мне не ответила. Я услышала шаги — она подошла ближе. Мою голую спину обдало морозом. На плечо — прямо поверх раны, легли холодные пальцы. В воздухе, смешиваясь с ворвавшейся в комнату стужей, повис тяжёлый аромат ладана и красных роз. «Как будто меня сейчас отпевать будут», — подумала я. Нелепая мысль, но я была выжата морально и физически: я устала, мне было больно, хотелось свернуться калачиком и плакать, но я не могла ни выжать из себя слёзы, ни хотя бы обернуться, отползти в сторону, попытаться защититься.
Я долго просидела, боясь шелохнуться, пока не осознала, что позади уже никого нет. Кожа плеча побелела, как при обморожении, и сильно болела, но от раны не осталось и следа.
Тогда я легла на пол, подтянула колени к груди и лежала так до тех пор, пока не затекла спина. Мне не нравилась эта новая игра. Сказочные существа должны оставаться в своём сказочном мире, а не просачиваться в мой в реальный. Но самым страшным было то, что я по-прежнему ничего не понимала. Мне бы хотелось знать, что мне желают только добра, но меня едва не порвали на куски на самом деле. Мне бы хотелось быть уверенной в том, что никто из этих сверхъестественных созданий не желает мне добра. Но кто-то пришёл ко мне и избавил от раны.
Сил на то, чтобы идти в душ и смывать с себя кровь не осталось, поэтому я кое-как переползла в кровать, да так и уснула. А велосипед забрала наутро.