Сердце зимы

11. Весь день я корпела над уроками, а к вечеру пришёл Ронни. Мы закрылись у меня в комнате и, завалившись с ноутбуком на мою новую широченную кровать, стали выбирать фильм. Ронни хотел включить «Интервью с вампиром», но я наотрез отказалась смотреть что-либо с пометкой «ужасы».

— Никакой крови.

— С каких пор ты стала такой чувствительной? — спросил Ронни.

— С тех пор, как у меня поехала крыша.

— То есть, ты всегда была чувствительной, просто тщательно это скрывала? — пошутил он, за что получил тычок в рёбра.

В итоге мы остановились на «Бесконечной истории», и мне было безумно жалко лошадь, но не думаю, что найдётся хоть один настолько чёрствый человек, который бы её не пожалел.

— Туповатый мальчик, — заметила я, лёжа плечом к плечу с Ронни и вилку за вилкой отправляя в рот принесённый мамой поке. — Этот Бастиан. Как можно было сразу не понять, что он влияет на книгу?

— Можно подумать, ты бы на его месте много чего поняла, — ответил Ронни, жуя салат. Мамины салаты, как и мамины поке или боулы, были настоящими шедеврами, несмотря на простоту ингредиентов и отвратительную полезность для организма. Заправки она делала божественные. — Кстати, в книге всё совсем не так. Ну, в смысле, так, но не до конца. Фильм обрывает историю где-то на середине, а потом Бастиан загадывает всё больше желаний и теряет память.

— Злая какая-то сказка, — ответила я.

Он пожал плечами.

— Сказки вообще злые. Настоящие, а не диснеевские мультики.

— Кстати, о злых сказках, — вспомнила я. — Ты идёшь на вечеринку у Мэйси? — Ронни издал неоднозначный звук, который можно было интерпретировать и как отрицание, и как простой смешок. — Я хочу пойти.

— Намекаешь на то, что я должен пойти с тобой?

— Да вообще-то, прямым текстом говорю. Если ты не будешь гундеть под ухом о том, что все танцуют под какую-то кошмарную музыку, я сойду с ума со скуки.

Мы провалялись на кровати до позднего вечера, после «Бесконечной истории» залипнув в разные ролики на YouTube, преимущественно о кино и музыке. Маме Ронни, кажется, понравился — по крайней мере, она улыбнулась ему на прощание, а свои улыбки, словно некую драгоценность, она берегла и кому попало не раздавала. Отец же так и не вышел из комнаты.

После ухода Ронни я легла в постель и включила бра, чтобы немного почитать перед сном. Играла унылая музыка — Joe Division, которых мне скинул Ронни. Мне не хотелось тишины.

Кровать вдруг прогнулась под чужим весом, одеяло в новом пододеяльнике зашуршало, и меня обдало волной сладкого аромата розового масла.

Я повернулась. Рядом, положив голову на согнутую в локте руку, лежала Терпсихора. Холодные серые глаза казались кусочками бесцветного стекла, а косметика, размазанная по векам и вокруг них, придавала Терпсихоре зловещий инфернальный вид. Я внутренне подобралась от прострелившего позвоночник страха, хотя надеялась, что в реальном мире, — в моём мире, — ни она, ни демонические балерины меня не тронут.

— Зачем ты здесь? — спросила я, хотя уже знала ответ, и тонкая, скупая улыбка Терпсихоры лишь убедила меня в правоте.

Затем, что я хотела бы увидеть Астрея. Но болезненно-странный, жуткий зимний мир не собирался выполнять мои прихоти и вместо него отдал мне на откуп Терпсихору.

Да, я действительно хотела увидеть Астрея — несмотря на жуть, которую он на меня нагонял. Это сверхъестественное притяжение невозможно понять и осознать, пока не столкнёшься с ним лично. Нечто подобное ощущаешь, оказываясь на краю обрыва, или на мосту, или на крыше. Смотришь вниз, и так тянет сделать шаг... Ты не хочешь страдать, не хочешь чувствовать боль, не хочешь умирать, но этот шаг — единственный и последний, — становится чем-то неимоверно желанным. Он — спасение от всех проблем. Он — панацея. Он — свободный полёт и чистый восторг.

Вот что я чувствовала всё это время. Дикий, почти животный страх перед потусторонним миром, перед болью, перед реальной смертью, смешивался с отчаянным желанием увидеть спящего бога музыки и звёзд, под аккомпанемент которого танцуют искорёженные мучениями безликие балерины, чтобы снова быть ведомой в неудержимом мистическом танце.

Я протянула руку и взяла с прикроватного столика книгу в синей обложке под кожу:

— Всё дело в ней, да?

— Дело в тебе, — ответила Терпсихора. — И в книге, конечно.

— Кто её написал?

Мне приходили в голову разные безумные теории. Например, что книгу написал отец в юности — или кто-то из его родственников, — а потом её заколдовали или прокляли. Не зря ведь книга нашлась именно среди старых вещей Драйденов. Тиража, как и другой информации об издании, на форзаце не указано, и в интернете я не нашла ни слова об этом произведении, хотя искала даже на сайтах, посвящённых редким букинистическим книгам. Ещё я думала, что её могли бы написать сам Астрей или, к примеру, Терпсихора. Но как они тогда оказались заключены в собственную книгу?

— Ты задаёшь не те вопросы, — сказала Терпсихора. Голос у неё был мягкий, струящийся шёлком. — Важно не «кто». Важно «зачем».

— И зачем же?

— Чтобы ты стала жертвой. Или королевой. Или бездыханным телом. Или кем-нибудь ещё. — По её лицу пролегали глубокие тени, заостряя черты и придавая им птичьей хищности. — Кем бы ты хотела стать?

Я привела себя в вертикальное положение и нервно заёрзала, потому что не знала ответа на этот вопрос. Кем я хочу стать? Да никем. У меня нет талантов, нет надежд на будущее. Я гожусь только на то, чтобы курить за старым спортзалом, пить пиво с приятелями, читать дрянные книги и впустую проматывать время.

Вот чего я хочу — как-нибудь скоротать жизнь.

— Не знаю.

Терпсихора тоже села, вытянув длинные ноги. Поверх трико на ней была короткая пачка из тёмно-красного фатина, а ступни были босыми. Узловатые натруженные пальцы, мозоли — ноги танцовщицы. Будто в трансе, всё ещё немного опасаясь того, что мне в любой момент могут откусить руку, я потрогала эти ступни (от щекотки она чуть поджала пальцы), пощупала сухожилия, тонкие щиколотки и стальные икры. Мои ноги когда-то тоже были такими. С крепкими, как камень, мышцами и гибкими, словно прорезиненными суставами.

— Ты, — проговорила она, внимательно глядя на меня, — слепа и не видишь главного.

— Я не вижу главного?! Вы убиваете меня! Раз за разом! Это больно! Это охренеть как больно!

— Мир отторгает тебя, и это только твоя вина. — Терпсихора плавным, театрально изящным движением сняла с головы сплетённую из тонкой проволоки и украшенную огранённым хрусталём тиару и надела мне на голову, а потом с неожиданной лаской поправила несколько неаккуратно лежащих кучерявых прядей. Будто жалела меня. — Твоя вина.

Раздался стук в дверь, показавшийся мне оглушительным.

— Милая, ты спишь?

Терпсихора улыбнулась, прижала тонкий длинный палец к губам и легко, точно фея, вскочила с кровати. Когда мама, не собиравшаяся дожидаться ответа, вошла, Терпсихора уже отступила в клубящуюся по углам темноту и исчезла. Тиара осталась у меня на голове.

— Что это? — спросила мама, указывая на неё.

— Реквизит для постановки, — бездумно соврала я. Тиару я стащила с головы; хрусталь на ощупь оказался очень холодным и влажным — как кусочки льда, тающего от тепла пальцев. — Ты что-то хотела?

— Нет, просто пожелать спокойной ночи.

Дверь закрылась. Я положила тиару на прикроватный столик поверх книги в синей обложке под кожу и улеглась обратно под одеяло. Я ничего не понимала, но, надо думать, на моём месте мало кто смог бы понять из этих туманных речей хоть что-нибудь.

Может, меня просто пытаются свести с ума — этим ведь обычно занимаются всякие призраки в фильмах ужасов. И тогда слова Терпсихоры не значат ровным счётом ничего — просто набор высокопарных фраз, призванных запутать меня окончательно.

Чувствуя себя обманутой (Терпсихору я видеть не хотела, а тот, кого хотела, будто игнорировал моё существование) и непонятой (она меня совсем не слушала и даже не пыталась помочь мне разобраться в происходящем), я забылась тревожным сном.