Глава 2. Воплощённая боль. 10
10. Какое-то время роза в этом дурацком стакане стояла на чердаке. Единственное, помимо крови на одежде, реальное свидетельство происходящего со мной кошмара. При переезде я решила забрать цветок с собой и положила его в багажник поверх сложенных чемоданов.
Для меня сборы оказались быстрыми и лёгкими: все мои вещи концентрировались на чердаке, вокруг импровизированного гнезда под слуховым окном. А вот мама успела обжиться. К тому же, ей пришлось не только собираться самой, но и собирать отца, который и не думал помогать. Всё утро он уныло просидел на крыльце с чашкой кофе в руках, глядя на окутанную утренним туманом улицу. Встрепенулся он лишь когда мама с плохо сдерживаемой злостью велела ему оторвать задницу от ступеней и хотя бы отнести чемоданы в машину.
— Ничего не забыла? — спросила она, пристёгиваясь.
— Я всё равно вернусь сюда завтра, — ответила я, шурша пакетиком с леденцами. — Рыбки сами себя не покормят.
— Ах, да. Рыбки. — Мама поморщилась. — Зачем заводить рыб, когда постоянно разъезжаешь по командировкам? Кто вообще за ними обычно смотрит?
— Соседка через дорогу, — подал отец голос с заднего сидения.
— Ну так пусть соседка бы и дальше смотрела.
— Мне несложно, мам.
Она покачала головой, отчего кончик её высокого хвоста заметался между лопатками, и машина тронулась.
Обуреваемая смешанными чувствами, я смотрела, как жемчужный дом Винус, удаляясь, растворяется в густом осеннем тумане. Я всё ещё не понимала, хочу ли жить в этом городе. Не понимала, хочу ли жить в том большом доме, который стал заменой просторной и, честно говоря, совершенно неуютной нью-йоркской квартире. Мама любила свободное пространство и минимализм, отчего мне порой казалось, что мы живём не в квартире, а в зале ожидания какой-нибудь частной клиники. Удивительно, что наш новый дом она сделала под себя лишь частично: кухня и мамин кабинет оказались очень стерильными, сплошной белый цвет и геометрия, однако ни гостиную, ни мою спальню этот обсессивно-компульсивный интерьер не затронул.
Когда мы приехали, отец под маминым руководством потащил чемоданы наверх, а я поплелась на кухню с цветком в руках. Прикасаться к начищенной лаковой белизне мебели было страшно, и я открывала дверцы шкафов очень аккуратно, двумя пальцами, чтобы не наставить разводов.
Вазы среди посуды не оказалось, но я нашла на полке в гостиной декоративный кувшинчик с высоким горлом и завладела им. Набрав в кувшинчик воды и вставив розу (стебель был жёстким и толстым, с крупными колючками, и узкое стеклянное горлышко плотно охватило его в кольцо), я поднялась к себе в спальню.
Единственное, что я просила перед отъездом из Нью-Йорка — двуспальную кровать, и мама, как ни странно, эту мою просьбу запомнила. Вот только, обставляя комнату, не учла, что трюмо с зеркалом и мягким пуфиком мне ни к чему — я не крашусь, не делаю укладок и не наряжаюсь. Всё в комнате было каким-то... девчачьим, но на грани. Покрывало и постельное бельё нежного, но бежевого, а не розового цвета, трюмо резное, но с растительным узором, а не с бантиками и бабочками. Бантики и бабочек я бы не пережила. В нише окна было мягкое сиденье, устланное кофейного цвета пледом и забросанное тёмно-коричневыми подушками. На стенах — над кроватью и у окна, — висели бра.
Меня вдруг затопило чувство признательности: за то, что мама позаботилась об обустройстве ниши, и за то, что повесила бра, и за то, что предусмотрела маленькую навесную полку, куда заботливо, в алфавитном порядке, составила мои старые потрёпанные книжки. Пусть она ненавидела свою работу дизайнера, однако через цвет, свет, интерьер, как умела, передавала свою любовь, которой мне иногда так не хватало.
— Ну, как ты тут устроилась? — спросила она, заглядывая в комнату.
— Прекрасно, — ответила я, хотя, как дурочка, стояла посреди комнаты со стеклянным кувшинчиком в руках. — Спасибо, мам.
Она отмахнулась.
— Ерунда.
Но мы обе знали: ничего ерундового здесь не было.