Глава 2. Воплощённая боль. 9
9. Днём позже, сидя у директора, я слушала перечисление всех своих грехов и отстранённо блуждала взглядом по кабинету, увешанному многочисленными грамотами и заставленному кубками. Дешёвый способ придать себе солидности — это обложиться чужими регалиями. Ни на одной из грамот не стояло имени директора. На двух я углядела имя Марго, занявшей, оказывается, призовые места в каких-то математических конкурсах.
— Драка — это серьёзно, — заявил мистер Гарнер. Он носил точно такие же очки, как его дочь, только оправа была не стильно-красной, а скучно-коричневой. И вообще они были чудовищно похожи. Мне даже стало немного не по себе. Будто мистера Гарнера клонировали и добавили его молодой ксерокопии красок. — Ты отстранена на неделю. Также будешь обязана посетить психолога.
— А Дайана Кристал? — спросила я.
Мама косо на меня посмотрела. Может быть, посчитала, что я нарываюсь, но мне было всё равно.
— Что? — не понял он.
— Дайана Кристал, — по слогам, как для тупого, повторила я. — Я бы не бросила в неё ни книгу, ни сумку, если бы она не начала первой.
Мистер Гарнер поправил очки и сцепил пальцы в замок.
— Тебя должно волновать только твоё наказание.
— Нет, — ответила я, — не должно. Если вы наказываете меня, значит, накажете и Дайану. Если не наказываете Дайану, значит, не станете наказывать и меня. Всё просто.
— С какой стати?
— А с такой, что я не одна в этом виновата.
— Милая. — Всё это время мама не участвовала ни в директорском монологе, ни в нашем разгоравшемся споре, и теперь её строгий голос прозвучал как щелчок кнута. — Будь добра, подожди в коридоре.
Мне не терпелось поскорее уйти, поэтому без лишних пререканий я покинула кабинет и тяжело привалилась спиной к стене у двери. Мои оценки оставляли желать лучшего из-за того, что на уроках я часто бывала несобранной, поэтому нехватка баллов из-за отстранения могла сыграть роль при поступлении. Хотя я даже не была уверена, что вообще хочу в колледж.
— Хоть кто-то ей наподдал, — сказала Марго, подходя ко мне в своём белом пятничном джемпере. — Многие родители работают на предприятиях, принадлежащих Кристалам. Сама понимаешь, обижать её боятся, вот она и распустилась от вседозволенности. Вообще-то, раньше она была нормальной.
Дайана со мной не разговаривала. Утром, украшенная пунцовым синяком, она гордо прошла мимо — к моему величайшему облегчению. Ругань и драки — это чрезмерное эмоциональное напряжение, от которого я устаю.
— Папа сильно ругался?
— Нет, — ответила я, прижимаясь затылком к холодной стене и мечтая об одном — оказаться в кровати. — Отчитал просто.
— А чего тогда торчишь тут?
— Мама с ним общается. Жду её.
— А-а, — протянула Марго. — Думаешь, отмажет тебя?
— Не-а. Не думаю.
— Кстати, — она поправила очки — в точности тем же жестом, что и мистер Гарнер, — в следующий раз будь осторожнее и не бей никого в школе, ладно? За её пределами — пожалуйста, а тут... проблемы будут. У всех.
— Учту.
Марго кивнула и собиралась было уйти, но снова повернулась ко мне:
— О, чуть не забыла. На Хэллоуин у Мэйси будет вечеринка. Приходи.
— У кого?..
— Мэйси. Подруга Дайаны. В очках, с двумя хвостиками или двумя косичками ходит.
Я с сомнением посмотрела на Марго.
— Ты предлагаешь мне идти на вечеринку к подружке девчонки, которой я поставила синяк?
— А что такого? — невозмутимо ответила Марго. — Я спросила, она только «за». В конце концов, Дайана за дело получила — подумала, что ты такая же размазня, как Одри, и что над тобой можно весело пошутить. Одри потому все и не любят, что она как тряпка. Хоть бы раз рявкнула, но всё знай себе улыбается, а потом плачет в сторонке.
— Так что ты Одри это не скажешь?
Марго отмахнулась.
— Да я говорила. И когда она только перевелась к нам, и потом, когда её стали задирать. Только она не слушает. Думает, что любой конфликт можно решить миром. Так-то оно так, мы не неандертальцы, чтобы чуть что с кулаками лезть. Но обозначать свои границы необходимо, иначе от этих границ ничего не останется.
— Это тебе мама сказала? — с неподдельным любопытством поинтересовалась я.
— Это я сама себе сказала, когда меня пытались травить за то, что я отличница и директорская дочка в придачу. Но у тебя, я смотрю, с границами проблем нет. Просто будь сдержанней, ладно?
Попрощавшись, она пошла дальше по коридору, а я отупело смотрела, как колышется у колен подол её клетчатой юбки.
Мама вышла из кабинета. В строгом жакете и юбке-карандаше серого цвета, со стянутыми в идеальный хвост волосами она казалась жёстким и бескомпромиссным прокурором.
— Ты не будешь отстранена, — сказала она и достала зеркальце из крохотной сумочки, — потому что не ты начала драку. Но к психологу ходить придётся, чтобы «усмирить агрессию».
— А Дайана?
— Девочку тоже направят к психологу. — Мама поправила мизинцем помаду, скатавшуюся в уголке губ, и немного резковато захлопнула зеркальце. — Но отстранять не будут.
— Спасибо, — искренне поблагодарила я, ничуть не задетая легко читающейся в её напряжённых жестах резкостью. Маму раздражало всё, что вмешивалось в размеренный, отлаженный темп её жизни, и тут уж ничего не поделать. Мне и так повезло: у мамы был прямо-таки настоящий талант уговаривать людей сделать то, что ей нужно — в рамках разумного, конечно же. Глупо было бы надеяться вовсе избежать всякого наказания. Тем более что походы к психологу меня устраивали, в отличие от отстранения. Не впервой. Нужно просто говорить то, что психолог хочет услышать. Это ведь не частная консультация, разбираться дотошно в моих проблемах никто не будет.
Покинув школу, мы сели в машину, и мама сразу же включила Моцарта. В лобовое стекло било ослепительное солнце. Мама из-за этого будто светилась: веснушки казались оранжевыми, как мандариновая кожура, а рыжие волосы горели огнём. Я попыталась представить её на сцене: волосы, убранные в пучок и в свете софитов отливающие золотом, светлая кожа, сияющая фарфоровой розовинкой, точёный профиль с идеальными линиями лба, носа и подбородка, прогиб талии, сильные руки и ноги. С этой своей внешней строгостью и затаённым внутренним огнём мама идеально вписывалась в сценические декорации.
А вот себя я в той же обстановке представить не могла. Пучок делал мою голову огромной, а лицо — широким. Балетная пачка, призванная придать силуэту воздушности, моему телу добавляла грузности. Ну а на сцене я чувствовала себя так, словно ошиблась дверью и бесцеремонно ввалилась в храм, в котором не имела права находиться. Мир балета был мне чужим, поэтому я не понимала, чего от меня хотят сверхъестественные сущности, пришедшие из книги. Похитить мою душу, пока я буду танцевать соло Одиллии? Тогда они никогда не получат мою душу — мне ни разу не давали главную роль ни в «Лебедином озере», ни в любом другом балете.
Заиграла соната до-диез минор, и мне вспомнились руки Астрея — длинные пальцы, утяжелённые массивными кольцами, извлекающие из инструмента волшебные звуки невесомыми касаниями. Вспомнились спутанные пряди волос, в которых, точно ранняя седина, серебрились снежные хлопья. Вспомнилась одежда с тончайшей вышивкой, переливающейся в свете звёзд и луны. Вспомнился пронзительный взгляд льдистых глаз. Заметив меня лишь единожды, всё остальное время он дремал в своём коконе из холода и музыки и, возможно, даже не знал о творящейся вокруг кровавой вакханалии. Мне не нравилось это будто бы нарочитое безразличие — словно он не имел отношения ко всему происходящему. Имел — по-другому и быть не могло.
— В среду будет вечеринка в честь Хэллоуина, — сказала я, рассматривая свои лежащие на коленях руки, не приспособленные ни к шитью костюмов для театральных постановок, ни к игре на фортепиано, ни даже к готовке. Неуклюжие детские совочки для постройки кривых куличиков.
— Хорошо, — ответила мама. — Тебя забрать?
— Меня проводят, — соврала я, хотя не собиралась никого просить меня провожать. Просто планировала напиться до потери пульса, а мама мгновенно учует запах спиртного, стоит мне только сесть к ней в машину. В голове зазвучали обвинительные фразы: «Ты совсем не думаешь о семье, об отце, посмотри, как ему плохо, куда ещё ты-то!»
Мне тоже плохо. И было бы здорово, чтобы мама хоть раз в жизни это заметила.
А ещё мне страшно. До безумия. И больше всего пугало то, что оставленная у меня на подушке роза оказалась настоящей. Утром я отнесла цветок вниз, уверенная, что держу в руках пустоту — красочную галлюцинацию, но мама осуждающе сморщила нос и сообщила, что дарить красные розы молодой девушке — моветон. Пока она деловито хлопотала, выискивая вазу среди беспорядочно составленной в шкафах посуды, а потом подрезала стебель, я сидела на стуле и бестолково раскачивалась из стороны в сторону. Лишь заполучив свою розу назад — в высоком пивном стакане, потому что вазы мама не нашла, — я сбросила оцепенение. Мой нос прижался к багрянцу плотного, тугого бутона, и я едва не одурела от сладко-терпкого, чуть землистого аромата.