Глава 23. Ты Боль, Которая Научилась Ходить
Четвертый осколок всё ещё грел ладонь, когда Саша подошла к последней двери. Она была не похожа на другие, не из дерева, не из железа, не из зеркала. Она была соткана из света, не золотого, не белого, а того странного, сумеречного, какой бывает перед грозой, когда небо ещё не потемнело, но солнце уже спряталось.
Свет струился, переливался, пульсировал. Он манил и пугал одновременно. Саша остановилась. Четыре камня в руке — тёплые, почти горячие. четыре воспоминания, четыре опоры. Она чувствовала их тяжесть не на ладони — в груди, там, где когда-то был страх, а теперь что-то другое. Усталость? Или облегчение? Браслет на запястье горел ровно, без пульсации.
— Ты здесь? — спросила Саша.
Никто не ответил. Но дверь приоткрылась сама. Она шагнула внутрь и оказалась в зале, где не было стен. Только зеркала. Бесконечные, уходящие вверх, вниз, в стороны. В каждом отражалась она — не одна, а тысячи. Разные. Саша в детстве, Саша в юности, Саша с книгой, Саша без книги, Саша плачущая, Саша смеющаяся, Саша, какой она стала в пустоте — бледная, с потускневшим браслетом, но с горящими глазами.
Отражения шевелились, жили своей жизнью. Одно из них — то, что стояло ближе всех, — вышло из зеркала. Это была не ее копия — это была книга. «Синяя кожа» в человеческом обличье. Не пастор, не Эрик. Сама книга. Она была высокой, тонкой, с кожей цвета индиго и длинными, как нити, пальцами. Лица не было — только гладкая поверхность, на которой время от времени проступали руны. Она была прекрасна и страшна одновременно.
— Ты пришла, — сказала книга. Голос её был множеством голосов — шёпотом страниц, треском корешков, звоном чернил.
— Ты ждала, — ответила Саша.
— Всегда.
Книга подошла ближе. От неё пахло пылью, чернилами и чем-то сладким, может быть, старой кожей, может быть, кровью. Она коснулась лица Саши, пальцы ее были холодными, как лёд, но не обжигали.
— Ты собрала осколки, — сказала книга. — Ты вспомнила боль, любовь, предательство, верность. Ты стала целой.
— Я стала целой, — повторила Саша.
— Но ты не знаешь, кто я.
— Ты «Синяя кожа». Книга, которая учит, требует, забирает.
— Нет, — голос книги стал тише, почти нежным. — Я это ты. Часть тебя, которую ты спрятала. Твоя сила, твоя тьма, твоя способность не сдаваться. Я не отдельно. Я — внутри.
Книга взяла её за руку, прижала ладонь к своей груди — там, где у человека сердце. Саша почувствовала пульсацию. Ритм был её собственным.
— Каждый раз, когда ты платила, — сказала книга, — ты отдавала не мне. Ты отдавала себе. Чтобы вспомнить, кто ты есть.
— Ты больше не будешь требовать плату? — спросила Саша, глядя на книгу, которая теперь сияла ровным золотым светом.
— Плата была нужна, чтобы ты доказала, что достойна, — ответила книга. — Ты доказала. Ты приняла свою тьму. Ты приняла меня. Теперь мы одно.
— А если я захочу узнать что-то очень опасное? То, что может навредить другим?
—Тогда мы поговорим. Но я не буду требовать. Я буду советовать. Потому что ты моя хозяйка.
Саша провела пальцем по обложке. Кожа была тёплой, живой.
Книга растворилась в воздухе, и на её месте остался пятый камень. Не чёрный, не золотой — прозрачный, как слеза, но внутри него горел синий огонь. Тот, что светился в обложке «Синей кожи».
Саша взяла камень. Он не был холодным и не был горячим. Он был её температуры. четыре других камня, лежавших на полу, поднялись в воздух и начали кружиться вокруг неё. Они вплавлялись в прозрачный камень один за другим, и каждый раз, когда это происходило, внутри вспыхивал новый цвет. Золотой — мать. Алый — Бен.. Синий — Эрик. Белый — община.
Когда все четверо соединились, камень стал радужным, а потом снова прозрачным. Но синий огонь внутри разгорелся ярче. Саша почувствовала, как что-то меняется в ней. Не боль, не потеря — завершённость. Круг замкнулся. Она вспомнила всё, что нужно, и отпустила всё, что мешало.
Зеркала в зале начали трескаться. Отражения одно за другим исчезали, пока не осталось одно — настоящее. Саша, какая она есть. С браслетом на запястье, с книгой в сумке, с пятью осколками в груди.
— Иди, — сказала книга. Теперь её голос звучал внутри, как вторая совесть. — Они ждут.
— Я не понимаю, — прошептала Саша, сжимая в руке камень. — Как мне выбраться? Я не знаю заклинания. Я не могу сражаться с Джеймсом здесь.
«Ты не должна сражаться, — ответила книга. Её голос был тихим, почти нежным. — Ты должна вспомнить, кто ты».
— Я помню. Я дочь Джеймса. Я ученица Безликого. Я…
«Нет. Ты та, кто связывает. Твоя сила не в огне, не в тишине, не в мороке. Твоя сила в том, что ты соединяешь людей. Воспоминания. Миры».
Саша закрыла глаза. В темноте век она увидела нити, золотые, тонкие, бесконечные. Они тянулись от неё к каждому, кого она любила. К Бену, к Кресту, к Тиму, к Безликому, к матери. К общине.
— Я вижу их, — прошептала она.
«Это твои связи. Пока они есть, ты не одна. Пока они есть, Джеймс не может удержать тебя». Саша сжала нити не руками, а волей. Они натянулись, и пустота вокруг задрожала.
— Я связываю себя с домом, — сказала она. — Я выбираю их. Я выбираю жизнь.
Перед ней открылась последняя дверь. Обычная, деревянная, с резной ручкой — такие двери были в общине. В доме, где она жила. Оттуда тянуло запахом дыма, холодным воздухом, жизнью. Саша шагнула к порогу. Осталось сделать один шаг, но ей помешал голос.
— Скажи спасибо, что я всё-таки пришёл к тебе сам.
Грубый, низкий голос разнёсся по пустоте, как гром среди ясного неба. Он не был криком, он был уверенностью. Властью.
Саша замерла. Внутри всё оборвалось. Она узнала этот голос. Она всегда его узнает.
— Нет, — прошептала она, не оборачиваясь. — Нет, только не сейчас.
Она попыталась шагнуть в дверь, но ноги не слушались. Тело будто приросло к невидимому полу. Пустота вокруг потемнела, сжалась, стала давить на плечи, на грудь, на горло.
— Ты думала, я отпущу тебя просто так? — голос приблизился. Саша чувствовала его спиной — холод, исходящий от него, был сильнее, чем холод пустоты.
Она развернулась. Перед ней стоял он. Джеймс. Те же рыжие волосы, собранные в низкий хвост, те же золотые глаза, горящие ровным, хищным светом. Та же кривая улыбка, надменная, отвратительная. Она растягивала его губы, но не касалась глаз. Глаза оставались холодными, как лёд. На нём была чёрная рубашка, какие он носил всегда. Ни крови, ни пыли — идеальный, чистый, как статуя. Только запах, сладковатый, приторный, как от старых духов, выдавал, что он ненастоящий. Или слишком настоящий.
— Ты, — выдохнула Саша. В голосе не было страха, была злость. Глубокая, выжженная, как угли.
— Я, — усмехнулся Джеймс. — Твой отец. Твой создатель. Твой вечный должник.
— Я ничего тебе не должна.
— Ошибаешься, — он сделал шаг вперёд. Саша отступила и упёрлась спиной в дверь. Деревянная, тёплая, она не открывалась. — Ты должна мне жизнь. Ты должна мне своё существование. Если бы не я, тебя бы не было.
— Лучше бы не было, чем быть твоей дочерью.
Джеймс рассмеялся тихо, безрадостно.
— Какие громкие слова для девочки, которая только что собирала себя по кусочкам.
Он двинулся на неё. Не быстро, с расчётом, с наслаждением. Как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. Саша не стала ждать. Она бросилась в сторону, но пустота сковала движения, ноги вязли, руки тяжелели. Джеймс схватил её за запястье там, где браслет. Сжал. Браслет вспыхнул, обжёг его, но он не отпустил.
— Больно? — спросил он, наклоняясь к её лицу. — Терпи. Это тоже урок.
Саша рванулась, ударила свободной рукой куда пришлось. Попала в плечо. Джеймс даже не пошатнулся.
— Ты слаба, — сказал он. — Даже с книгой. Даже с камнями. Без меня ты никто.
Он дёрнул её за руку, развернул и с силой бросил на землю. Саша упала, невидимая поверхность оказалась твёрдой, как камень. Удар пришёлся на спину, на затылок. В глазах потемнело.
Она лежала, тяжело дыша, и чувствовала, как пустота давит сверху. Джеймс навис над ней, закрывая собой свет.
— Жалкое зрелище, — сказал он. — Ты даже не можешь ударить как следует.
— Зато я могу встать, — прохрипела Саша. — А ты нет. Ты застрял здесь. В своей ненависти. В своей пустоте.
Она поднялась на локтях, потом на коленях. Джеймс не мешал. Смотрел, улыбался.
— Ты права, — сказал он. — Но ненадолго.
Он выпрямился, отошёл на шаг. Вокруг начало белеть, стены пустоты, которые Саша не видела раньше, проступили сквозь серую мглу. Они были белыми, как мел, и трескались, как старая штукатурка. Саша стояла перед последней дверью, сжимая в руке камень. Голос Джеймса затих, но она знала он наблюдает.
— Ты не убил меня, — сказала она в пустоту. — Потому что не мог.
— Я хотел, чтобы ты пришла ко мне сама, — ответил Джеймс. Его голос был тихим, почти усталым. — Чтобы ты поняла, что я прав. Чтобы ты выбрала меня.
— Ты просчитался, отец. Я не сломалась. И не выберу тебя.
— Посмотрим, — ответил Джеймс. — В следующий раз.
Белые стены треснули окончательно. Свет хлынул отовсюду, заливая пустоту, стирая тени, поглощая фигуру Джеймса. Он растворялся, но его голос всё ещё звучал:
— До встречи, дочь. Я жду тебя. В настоящем мире.
Последнее, что Саша увидела, его золотые глаза, горящие в белом пламени. А потом всё исчезло.
Первое, что она осознала, это ее тело. Оно болело. Невыносимо, нестерпимо, каждая мышца, каждая кость, каждая клетка. Как будто её избили, а потом собрали заново, но забыли смазать суставы. Она лежала на чём-то мягком — кровать. Знакомая. Своя.
Второе — сознание. Мутное, тяжёлое, как после долгого сна, который был слишком реальным. Она помнила всё. Осколки, пустоту, Джеймса, книгу. Помнила, как упала, как он стоял над ней.
— Я жива, — прошептала она. И с этой мыслью, резкая, обжигающая волна облегчения, она попыталась сесть. Подскочила на кровати, хватаясь за простыни.
Но тут же мир закачался, и к горлу подступила тошнота — густая, неумолимая. Саша согнулась, зажимая рот рукой. Сил не было. Только пульсирующая боль в висках и звон в ушах.
— Тихо, тихо, — раздалось рядом.
Чьи-то тёплые, надёжные руки опустили её обратно на подушку. Крест. Он сидел у кровати, как сидел всё это время сменяя Бена. Сейчас его лицо было бледным, но глаза — спокойными.
— Лежи, — сказал он. — Ты вернулась. Всё кончено.
— Джеймс… — прохрипела Саша. Она хотела что-то еще, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Во рту пересохло, язык казался чужим. Крест встал, подошёл к столу, налил воды из кувшина в кружку. Протянул.
— Пей, только медленно.
Саша приподнялась на локтях, тело заныло, каждый мускул, каждая кость отозвались тупой болью. Она сделала глоток. Вода была холодной, почти ледяной, и она обожгла горло, но это было хорошо. Это было живое.
— Как долго? — прошептала она.
— Четыре месяца, — ответил Крест — Сто двадцать семь дней.
Саша опустила кружку, посмотрела на него. Под его глазами залегли тени, лицо осунулось, но в серых глазах теплился свет.
— Ты всё это время был здесь?
— Да, мы все были.
Она не знала, что сказать. Слова застревали.
— Спасибо, — выдохнула она. Парень ничего не сказал в ответ, но его глаза изменились, потеплели. Она не успела отдышаться, как дверь распахнулась. Тоби влетел в комнату, как ураган.
— Пропавшая душенька! — заорал он, и в его голосе было облегчение. — Ты жива, чёрт возьми! — Он сел на край кровати, рядом с Крестом, и неловко похлопал её по плечу.
— Ты как?
— Жива, — ответила Саша. — Почти.
На шум из соседней комнаты вышли девушки в компании Джеффа. По тому с какой скоростью к ней в комнату попал Тоби, можно сделать вывод, что они все сидели у девушек в комнате. Джефф с вечно нахмуренными бровями, но сейчас в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение.
— Ну, Рыжая, — сказал Джефф, опираясь плечом о косяк. — А мы уж думали, ты решила взять отпуск на год.
— Отдыхала, — ответила Саша. — Как видите.
Через час ее навестила Энн, проверила самочувствию и в привычном жесте сказала: «Пусть начинает ходить, но с помощью кого-нибудь». Ноги дрожали, но держали. Крест не отходил от неё ни на шаг, молчаливый, надёжный, как стена.
— Есть хочу как собака если честно, — сказала с небольшим смешком.
— Еще бы ты не хотела. —Поддержал настроение Крест и подал ей руку. Саша оперлась на его предплечье и они медленно двинулись к двери. Каждый шаг давался с трудом, но она не жаловалась.
Дверь открылась, и весна ударила в лицо. Воздух был сырым, сладким, пахло талой водой, прелыми листьями и чем-то ещё, молодым, зелёным, обещающим. Снег сошёл почти полностью, только в тени домов ещё белели жалкие остатки сугробов. Земля была чёрной, влажной, и на ней, у крыльца, пробивались первые травинки — тонкие, хрупкие, но живые.
Саша села на ступеньку, не отпуская руки Креста. Осмотрелась. Двор изменился. Дома, которые она помнила серыми и унылыми, теперь выглядели иначе — на их стенах, на крышах, на старых досках, лежали длинные тени от ещё голых деревьев, и в этих тенях было что-то уютное, почти домашнее. У забора, где раньше была куча дров, теперь стояла скамейка — новая, сколоченная из свежих досок. Кто-то посадил под окнами кусты — смородину, кажется, — и они уже набухали почками.
— Кто это сделал? — спросила Саша, кивнув на кусты.
— Джейн ударилась в садоводство, — ответил Крест. — Мы тогда сильно удивились, но ничего не сказали.
Саша улыбнулась слабо, но искренне.
Их заметили не сразу. Первой увидела Салли, девочка сидела на крыльце своего дома, обняв дикую кошку, и вдруг вскочила, вытаращив глаза.
—Саша! — закричала она и побежала к главному зданию, волоча кошку за собой. —Саша проснулась!
Из окон начали выглядывать лица. Кто-то махал, кто-то просто смотрел, но в их взглядах было что-то тёплое, живое. Гул голосов разносился по двору, как ветер. Из дома Свиты вышел Брайан в одной футболке, с кружкой в руке, замер, увидел её, и кружка чуть не выпала.
У дверей столовой их встретил Тоби. Он лучезарно улыбнулся, но ничего не сказал, просто открыл дверь и посторонился. Внутри было тепло, пахло хлебом, кашей и заварным кофе. За длинными столами сидели почти все. Хелен с Аластором на плече, Натали и Лулу — рядом, Джефф и Джейн — напротив друг друга. Роджер и Хип — в углу, у печи, рядом с ними Джек.
Разговоры затихли, когда Саша переступила порог. Все смотрели на неё. Она чувствовала на себе десятки взглядов, любопытных, облегчённых, благодарных. И один из дальнего угла, у окна. Бен сидел там, за маленьким столиком, перед ноутбуком. Услышав шум, он поднял голову — и замер.
Саша видела, как меняется его лицо. Как расширяются глаза, как дрожат пальцы, лежащие на клавиатуре. Как он медленно встаёт, не веря, боясь поверить.
— Рыжая? — его голос был тихим, хриплым, чужим.
— Привет, Бен, — ответила Саша и не смогла сдержать улыбки.
Он сделал шаг вперёд, потом другой. Обогнул стол, не сводя с неё глаз. Подошёл так близко, что она почувствовала холод, исходящий от его тела, электрический, который она помнила.
— Ты жива, — сказал он, и это был не вопрос.
— А куда я денусь? — ответила Саша.
Он протянул бледную руку, с длинными пальцами, которые иногда становились полупрозрачными. Коснулся её щеки. Пальцы были холодными, почти ледяными, но Саша не отшатнулась.
— Я думал… — он запнулся. — Я думал, ты не вернёшься.
— Я всегда возвращаюсь, должен же кто-то тебя кошмарить.
Бен усмехнулся криво, но тепло. И вдруг резко притянул её к себе, обнял так, будто боялся, что она исчезнет. Саша чувствовала его холод, его дрожь, его дыхание, если у духов есть дыхание.
— Не смей больше так делать, — прошептал он ей в волосы.
— Не буду, — ответила она, уткнувшись носом в его плечо.
Они стояли так посреди столовой, и никто не смел их прервать. Даже Джефф молчал. Даже Аластор не каркал.
— Пойдём, Рыжая. Тебе нужно поесть. Тим, кажется, опять пересолил кашу.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это правда.
Они сели за стол рядом — Саша, Бен, Крест с другой стороны. Тим поставил перед ней тарелку с кашей, кружку чая с мятой. Тоби что-то сказал, но Саша не расслышала, она смотрела на Бена. На его профиль, на светлые волосы, падающие на глаза, на руки, которые всё ещё дрожали.
— Тандем несмешных шуток снова вместе — Сказал Брайан, входя в столовой.
Внутри, где-то в груди, пульсировала слабость, не та, что после болезни, а глубокая, въевшаяся, как старая усталость, которая не проходит после сна.
«Я вернулась», — подумала она. — «Но что дальше?»
Она закрыла глаза. Перед внутренним взором встали картины пустоты — серая бесконечность, двери, голос Джеймса. Пять осколков, пять воспоминаний, пять плат. Она чувствовала их тяжесть до сих пор — камни, которые стали частью её души.
«Я отдала страх потерять. Но страх не ушёл. Он просто стал другим».
Теперь она боялась не смерти. Она боялась, что однажды проснётся и не вспомнит, зачем боролась. Или что те, кого она любит, исчезнут, как исчезают сны по утрам. Силы почти не осталось. Она чувствовала это каждой клеткой, как после долгой болезни, когда тело ещё помнит боль, но уже учится жить заново. Руки дрожали, когда она поднимала кружку. Ноги подкашивались после короткой прогулки. Даже дышать было трудно, воздух казался слишком плотным, слишком живым.
Она вспомнила лица. Креста, который не отходил ни на шаг, молчаливый, как стена. Тоби, который больше обычного болтал о всякой ерунде за завтраком, Джеффа, который кивнул ей без обычной усмешки. Натали и Лулу, которые сидели рядом, хотя ещё недавно не разговаривали. Хип и Роджера, которые сели за общий стол, хотя обычно держались в стороне.
И Бена. Его объятия, от которых пахло озоном и грозой. Она чувствовала его тепло и в этом тепле была жизнь. Она не знала, что будет завтра. Джеймс мог вернуться в любой момент. Книга могла снова потребовать плату. Её силы могли иссякнуть окончательно. Но сейчас, в эту минуту, она была жива. Она была дома.
Из раздумий ее вырвало легкое касание, это Бен положил руку ей на плечо вопросительно смотря.
— Ничего. —Отмахнулась та. — Просто думаю.
Саша сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрела в окно. Дойти до дома в этот раз ей помог Бен, и он не хотел оставлять ее, но Саша настояла, ей нужно было отдохнуть. Браслет на запястье был тёплым. «Синяя кожа» лежала на тумбочке раскрытая, спокойная, без жужжания.
Саша думала о столовой. О том, как Бен обнял её, резко, неловко, будто боялся, что она исчезнет. О его холодных пальцах, сжимающих её руку
— Рад видеть тебя в здравии — раздалось из угла.
Безликий стоял у окна, прислонившись плечом к косяку. Как он вошёл она не слышала. Он всегда появлялся бесшумно, как тень, как сама ночь. Безликий подошёл, сел на стул у кровати, на котором всё это время сидел Крест. Его пустое лицо было обращено к Саше, и в этой пустоте она научилась читать. Усталость. Облегчение. Что-то ещё похожее на благодарность.
— Ты вернулась, — сказал он. — Не все возвращаются.
— У меня не было выбора, я должна была. — Саша опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали не от страха, от слабости.
— Я боялась, — призналась она. — Не в пустоте. Там было страшно, но я знала, что должна идти. Я боялась, когда вернулась. Что ничего не изменилось. Что Джеймс всё ещё там. Что я всё ещё слабая.
— Ты не слабая, — сказал Безликий. — Ты выдержала. Это главное.
— А что теперь? Джеймс вернётся?
— Обязательно. Но не сразу. Ритуал ослабил его. Он будет ждать, набираться сил.
— А я?
— Ты будешь жить. Дышать. Учиться заново.
— Книга больше не требует платы.
— Потому что ты заплатила достаточно, — Безликий помолчал. — Она теперь часть тебя. Не враг, не учитель. Союзник.
Саша кивнула. Она чувствовала это, книга внутри, тёплая, живая, но не давящая.
— Почему ты не помог мне? — спросила она. Этот вопрос мучал девушку с самого пробуждения, неужели сам Безликий не смог помочь ей?
— Я не мог войти в пустоту, — Безликий чуть склонил голову. — Моя магия там бесполезна. Я как рыба, выброшенная на берег. Но я сделал всё, что мог.
— Этого хватило, — Саша посмотрела на него. В свете лампы его пустое лицо казалось почти красивым — той странной, нечеловеческой красотой, которая не поддаётся словам. Он не ушёл сразу. Стоял у окна, сложив руки за спиной, и смотрел на лес, который тонул в свете весны. Саша сидела на кровати, обхватив колени, и чувствовала, что разговор не закончен. Что-то ещё висело в воздухе — тяжёлое, невысказанное.
— Джеймс показал мне, — сказала она тихо. Голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — В пустоте. Он показал мне твою семью. Жену. Детей.
Безликий замер. Его пустое лицо было обращено к окну, и Саша не видела, не могла видеть его реакции. Но его пальцы, лежавшие на подоконнике, чуть дрогнули.
— Он хотел, чтобы я увидела, какой ты слабый, — продолжила Саша. — Что ты не смог их защитить. Что ты смотрел и не мог пошевелиться, что любовь тебя погубила.
— И что ты увидела? — голос Безликого был ровным, почти безжизненным. Но в этой ровности слышалось напряжение.
— Я увидела, как он убил их. Как ты кричал. Как не мог помочь.
Тишина стала плотной, почти осязаемой. Саша слышала, как тикают часы на стене — старые, с маятником, которые раньше не замечала.
— Он думал, что это сломает меня, — сказала она. — Что я увижу в тебе слабака и предам.
— И что ты решила?
— Я решила, что он чудовище.
Безликий медленно повернулся. В свете лампы его пустое лицо казалось высеченным из камня, но Саша чувствовала он смотрит на неё. И в этом взгляде была боль. Такая, которую нельзя выразить словами.
— Ты не виноват в том, что случилось, — сказала она.
— Я мог умереть, — ответил Безликий. — Вместо них. Я должен был.
— Но ты не умер. Ты создал это место. Ты спас нас.
— Спас? — он усмехнулся горько, безрадостно. — Я просто дал вам место, где можно спрятаться.
— Нет, — Саша встала, подошла к нему. Браслет на запястье нагрелся. — Ты дал им шанс, на один больше чем давали другие. Тех, кто не бросает. Тех, кто ждёт.
Она стояла перед ним, и он высокий, бледный, безликий — смотрел на неё сверху вниз.
— Я не хотел, чтобы ты узнала об этом, чтобы вообще хоть кто-то знал об этом — сказал он.
— Я сожалею — сказала Саша. — И никому не скажу.
Она смотрела на него, и в его пустом лице вдруг проступило что-то человеческое. Не глаза, не губы — тени, которые складывались в знакомые черты. Морщины. Усталость.
— Ты не слабый, — сказала Саша. — Ты сильный. Потому что ты не стал таким, как он.
— Я был таким как он, но смог найти выход.
После этих слов Безликий молчал долго. Так долго, что Саша уже думала — он ушёл в себя, в свою боль, из которой нет выхода. Но потом он сказал:
— Я часто вижу их. Во снах. Бетти смеётся, дети играют. А потом они исчезают. И я просыпаюсь в пустоте.
— Это не пустота, — ответила Саша. — Это память. Она не исчезнет. Но ты можешь жить с ней.
Он кивнул, развернулся и вышел в коридор. Саша осталась одна. Смотрела на дверь, за которой скрылся Безликий, и думала о том, как тяжело носить в себе такую боль — годами, десятилетиями, столетиями. И как важно, чтобы кто-то сказал: «Ты не виноват».
***
Эрик стоял посреди комнаты, заклятье держалось на нем еще несколько часов, во время которых он сгорал, боль душила изнутри, а он не мог сделать ничего. Не мог заплакать, не мог закричать, он даже не мог закрыть глаза, чтобы перестать видеть эту картину. Бетти лежала на полу, прикрытая его рясой — он накинул её, когда путы спали, когда понял, что уже поздно. Её лицо было спокойным, почти счастливым — как будто она видела что-то, чего он не мог. Дети… он не мог на них смотреть. Не мог смотреть на их маленькие тела, разбросанные по комнате, на их открытые глаза, на их руки, которые ещё утром обнимали его.
Он упал на колени. Не заплакал — слёз не было. Была только пустота такая огромная, что она поглощала всё: воздух, свет, надежду. Хотелось кричать, но голоса не было.
«Почему ты не спас их?» — спросил голос внутри. — «Почему не увидел угрозу?» Он не знал ответа. Он знал только одно — Джеймс сделал это. Джеймс, его друг, его брат. Тот, кто клялся в верности. Тот, кто смеялся с ним у костра. Тот, кто держал на руках его детей. Эрик сжал кулаки. Ногти впились в ладони, кровь потекла по запястьям, но он не чувствовал боли. Только ненависть. Горячую, как расплавленный металл. Она заполняла пустоту, жгла изнутри, не давая умереть.
«Я убью тебя, — пообещал он Джеймсу, который уже скрылся в темноте. — Я найду тебя и убью».
Но сначала он похоронил их. Четыре маленьких гроба и один большой. Он копал могилы руками, не чувствуя холода земли, не замечая, как ломаются ногти, как кровь смешивается с грязью. Когда всё кончилось, он стоял у свежих холмиков и смотрел на кресты, которые сколотил из досок от сарая.
— Я не смог защитить вас, — прошептал он. — Простите.
Ветер не ответил. И Бог — тоже.
Он не искал Джеймса сразу. Сначала он просто выживал. Дни тянулись как резина — серые, липкие, бесконечные. Он перестал есть, перестал спать, перестал говорить. Люди на хуторе шептались: «Пастор сошёл с ума», «Его прокляли», «Он продал душу дьяволу». Эрик не слушал. Он сидел в пустом доме, сжимая в руках книгу заклинаний, и смотрел в стену. Ночью ему снились дети. Они играли в саду, смеялись, звали его: «Папа, папа, иди к нам!». Он просыпался в поту, с криком, и долго сидел в темноте, обхватив голову руками.
«Почему ты не спас нас?» — спрашивали они во сне.
«Я не мог», — отвечал он.
«Ты мог умереть вместо нас».
Он знал. Знал, что должен был умереть. Но смерть не приходила. Эрик разрыдался — впервые после похорон. Слёзы текли по щекам, солёные, горячие, они пахли горечью и облегчением.
Он искал Джеймса три года. Объездил пол Исландии, пересёк моря, побывал в местах, где люди не живут, а выживают. Он выслеживал культ Морриган, собирал информацию по крупицам, платил за неё кровью и золотом. Иногда он убивал тех, кто стоял на пути, кто знал слишком много, кто был пешками в игре Джеймса.
Ненависть стала его топливом. Она согревала холодными ночами, поднимала с постели, когда хотелось умереть. Она шептала: «Ты должен жить, чтобы отомстить». И он жил. Но ненависть меняла его. Он стал жёстче, циничнее, безжалостнее. Он перестал верить в добро, в любовь, в справедливость. Он верил только в боль — свою и чужую.
Однажды, сидя у костра в лесу, он посмотрел на своё отражение в лезвии ножа. Лицо, которое он видел, было чужим — измождённое, с глубокими морщинами, с пустыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого.
«Кто ты?» — спросил он себя.
«Я тот, кто отомстит», — ответил он.
Но месть не вернула бы Бетти. Не вернула бы детей. Он знал это, но не мог остановиться.
Он нашёл Джеймса в заброшенной церкви, в горах. Они стояли друг напротив друга — два бывших друга, два врага. В руках Джеймса был нож — тот самый, которым он убил Бетти. В руках Эрика — посох, заряженный магией.
— Ты пришёл, — сказал Джеймс, улыбаясь. — А я думал, ты сдох от горя.
— Я сдох, — ответил Эрик. — Но я вернулся.
Джеймс бросился первым. В его руке блеснул клинок, он целился в горло, но Эрик отшатнулся, уходя от удара. Посох в его руке описал дугу, распоров воздух, и Джеймс отпрыгнул назад, уклоняясь.
Они сражались молча. Слышны были только удары, лязг металла, глухие звуки падающих тел, когда кто-то из них спотыкался о камни. Эрик был сильнее, годы ненависти сделали его быстрее, жестче, безжалостнее. Он дрался не за жизнь, за смерть. За право убить. Джеймс был хитрее. Он уклонялся, выжидал, наносил удары исподтишка. Его клинок несколько раз скользнул по руке Эрика, оставляя глубокие порезы. Кровь текла по пальцам, капала на каменный пол, но Эрик не чувствовал боли. Только ненависть.
В какой-то момент Джеймс споткнулся о разбитую скамью. Эрик не упустил момент, он прыгнул вперёд, сбил его с ног, прижал к полу. Посох в его руке взлетел и опустился, вонзаясь в плечо Джеймса. Кровь брызнула на лицо Эрика, горячая, липкая, она пахла железом и предательством.
Джеймс закричал. Не от боли — от ярости. Он попытался вырваться, ударить, но Эрик был сверху, давил всем телом, не давал пошевелиться.
Он занёс нож для последнего удара. Посох блеснул в свете луны, пробивающейся сквозь провалившуюся крышу. Один удар — и всё кончится. Боль уйдёт. Джеймс умрёт.
— Убей меня, — прошептал он. — И стань таким же, как я.
Эрик занёс посох для последнего удара. Но в последний момент он увидел лицо Бетти — не мёртвое, а живое. Она качала головой.
«Не становись им, — сказала она. — Не становись чудовищем».
Внутри, где бушевала ненависть, что-то щёлкнуло. Не жалость — жалость умерла вместе с Бетти. Не прощение — он не умел прощать. Что-то другое. Понимание того, что если он убьёт Джеймса, то станет таким же, как он. Чудовищем, которое не остановится. Он не хотел быть чудовищем. Бетти не хотела бы этого.
Эрик опустил посох.
— Я не убью тебя, это слишком милосердно — сказал он. — Ты будешь жить с этой болью, с клеймом предателя. Ты будешь жить и страдать.
— Милосердно? Милосердие к другим — это жестокость к себе Эрик! — Джеймс безумно рассмеялся. Эрик ничего не ответил, развернулся и ушёл. Джеймс остался лежать в луже крови, смеясь — безумно, надрывно.
— Ты слаб, Эрик! — крикнул он вслед. — Ты всегда был слаб!
Эрик не обернулся. Он шёл в лес, и с каждым шагом что-то в нём умирало. Человеческое. Тёплое. Живое. На смену приходило другое — холодное, пустое, безликое. Он не стал убивать Джеймса. Но он убил себя. Того Эрика, который любил, верил, надеялся. Он сидел в пустом доме. Там, где когда-то пахло пирогами и детским смехом, теперь воняло пылью, плесенью и старостью. Эрик перестал зажигать свечи. Он сидел в темноте, и темнота была его единственным собеседником.
«Почему ты не убил его?» — шептала тьма. — «Почему ты не отомстил?»
«Потому что Бетти не хотела», — отвечал он.
«Бетти мертва. Её желания не имеют значения».
«Она жива в моей памяти».
«Твоя память — это боль. Избавься от неё».
И он думал: а что, если избавиться? Что, если вырвать из себя всё — любовь, надежду, веру? Что, если стать пустым, как этот дом? Тогда боль уйдёт. Тогда голоса замолчат. Тогда он сможет забыть их лица.
Эта мысль росла, как опухоль. Сначала тихо, потом всё настойчивее. Она заполнила его сознание, вытеснила всё остальное. Он перестал есть, перестал пить, перестал спать. Только сидел в темноте и смотрел в стену, где когда-то висел портрет Бетт.
«Избавься от неё», — шептала тьма. — «Избавься от всего».
Он нашёл избавление в старом гримуаре, который когда-то подарила ему Бетти. Ритуал отречения. Ритуал, который стирает душу, оставляя только тело. Говорили, что его проводили безумцы, которые хотели забыть непереносимую боль. Говорили, что никто из них не выжил. Эрик не хотел выживать. Он хотел забыть.
В полночь он вышел в лес. На поляну, где когда-то учил детей наводить морок. Нёс с собой свечи, мел, нож и книгу. Луна была закрыта тучами, и ветер выл, как раненый зверь. Он начертил круг. Руны — те, что выучил ещё в семинарии, те, что открывают двери между миром живых и миром мёртвых. В центре круга поставил алтарь — простой камень, на котором когда-то приносил в жертву цветы.
Сегодня он приносил в жертву себя.
Эрик разделся до пояса. Холодный воздух коснулся кожи, покрытой шрамами — старыми и новыми. Он взял нож и, не дрогнув, провёл лезвием по груди — от горла до живота. Кровь потекла по телу, капая на землю, на руны, на камень.
— Я отрекаюсь от своей души, — произнёс он вслух. Голос был ровным, чужим. — Я отрекаюсь от любви, от надежды, от веры. Я отрекаюсь от Бога. Я отрекаюсь от Бетти, от детей, от всего, что было.
Руны засветились багровым. Ветер завыл громче, и тучи разошлись, открыв луну — красную, как кровь.
— Я хочу забыть. Я хочу стать пустым. Я хочу не чувствовать.
Он закрыл глаза и начал читать заклинание. Слова лились, как молитва, как проклятие, как крик о помощи, который никто не слышал. Руны вспыхнули, и земля под ногами задрожала.
Боль пришла не сразу. Сначала — холод. Такой, что, казалось, кровь застыла в жилах. Потом — пустота. Она высасывала из него всё: воспоминания, чувства, саму суть. Он чувствовал, как лицо его меняется — черты стираются, как на старой фотографии, которую долго мочил дождь. Глаза исчезли. Нос. Губы. Осталась только гладкая, белая кожа. Он хотел закричать, но не мог. У него не было рта.
А потом — тьма.
Он очнулся на поляне, где провёл ритуал. Лежал на земле, и первое, что почувствовал, — холод. Не тот, что пробирает до костей, а тот, что живёт внутри, в пустоте, где раньше была душа. Он, не чувствовал ветра, не чувствовал земли под ногами. Он вообще ничего не чувствовал.
Только боль. Она осталась. Она въелась в его пустую душу, как ржавчина в железо. Он забыл лицо Бетти, забыл имена детей, забыл, как смеяться, как плакать, как любить. Но боль — не забыл. Она была с ним всегда, пульсировала в такт сердцу, которого у него больше не было.
Он поднялся на ноги и увидел свои руки — бледные, длиннопалые, с тёмными венами, проступающими под тонкой кожей. Они были чужими. Он пошевелил пальцами — они слушались, но не принадлежали ему.
Он подошёл к ручью, заглянул в воду. Отражение смотрело на него — гладкая, белая маска без глаз, без носа, без рта. Только кожа, натянутая на череп, как пергамент на барабан. Он коснулся лица — пальцы встретили холодную, гладкую поверхность. Ни морщин, ни щетины, ни губ. Ничего.
— Кто я? — прошептал он, но звука не было. У него не было рта.
Он не мог кричать, не мог плакать, не мог смеяться. Только думать. И чувствовать боль — ту самую, от которой хотел избавиться. Она осталась. Она въелась в эту пустую оболочку, как яд в сосуд. Он стоял у ручья, глядя на своё отражение, и не узнавал себя. Потому что себя больше не было. Был только Безликий.
Он не помнил, как покинул поляну. Не помнил, как пересёк лес, как вышел к людям. Помнил только голод — не физический, а другой, первобытный. Голод по чему-то, что он потерял. По жизни, по теплу, по крови.
Первые, кого он встретил, были охотники. Трое мужчин они возвращались с охоты, несли тушу кабана. Увидели его, высокую фигуру в чёрной рясе, с пустым лицом, и замерли.
— Кто ты? — спросил один, вскидывая ружьё.
Безликий не ответил. Он смотрел на них и не видел людей. Видел только тёплые тела, бьющуюся под кожей кровь, стучащие сердца. Внутри, там, где раньше была душа, проснулось что-то тёмное, голодное.
Он убил их всех. Не магией — голыми руками. Охотники стреляли, но пули проходили сквозь него, не причиняя вреда. Он был не человеком — он был тенью, сгустком тьмы, который не могло остановить железо.
Когда всё кончилось, он стоял среди тел, и его темная ряса была в каплях крови. Он смотрел на свои руки — они были чистыми. Кровь не задерживалась на них, стекала, как вода по стеклу.
— Зачем я это сделал? — подумал он.
Ответа не было. Только боль — всё та же, глухая, бесконечная.
Годы шли. Он перестал их считать. Десятилетия превращались в века, века — в тьму, в которой не было ни начала, ни конца.
Он скитался по миру — через горы, пустыни, моря. Не знал усталости, не знал голода, не знал жажды. Он был вечным двигателем, который не мог остановиться. Его тело — высокое, худое, неестественно бледное стало его тюрьмой. Он чувствовал, как кости растут, как кожа натягивается, как пальцы удлиняются, становясь похожими на щупальца.
Лицо оставалось пустым. Ни глаз, чтобы плакать. Ни рта, чтобы кричать. Он не мог общаться с людьми, они шарахались от него, кричали, стреляли, молились.
Он убивал. Иногда — случайно, иногда — намеренно. Тех, кто вставал на пути, кто смотрел на него с ненавистью, кто пытался его задержать. Его руки помнили сотни, тысячи смертей. Он не знал имён своих жертв. Не хотел знать.
Иногда, в редкие минуты затишья, он садился на обочине дороги и смотрел на свои руки. Они не старели, не покрывались морщинами, не дрожали. Они были идеальными и мёртвыми.
— Я — не я, — думал он. — Я чудовище.
Но он продолжал идти.
Он встречал других существ — таких же потерянных, как он. Демонов, духов, проклятых. Иногда они пытались с ним заговорить, предлагали союз, дружбу, войну. Он отказывался. Он не нуждался в компании. Компания напоминала ему о том, что он когда-то был человеком.
Он видел, как люди рождаются и умирают. Как строят города и разрушают их. Как любят, ненавидят, прощают, предают. Он не завидовал. Он не чувствовал ничего. Только боль — фоновую, привычную, как шум дождя.
Он потерял счёт времени. Годы, десятилетия, века — всё смешалось в серую, липкую массу, в которой не было ни ориентиров, ни надежды. Он шёл по земле, и земля под его ногами не помнила его шагов. Он проходил сквозь города, и города не замечали его. Он убивал, и никто не оплакивал его жертв.
Его тело давно перестало принадлежать ему. Оно двигалось само, как заведённый механизм, как марионетка, чьи нити дёргает невидимый кукловод. Безликий — так называли его люди, те немногие, кто выживал после встречи с ним. Демон. Призрак. Чудовище.
Он не помнил, зачем идёт. Не помнил, откуда пришёл. В голове — там, где когда-то были мысли, осталась только боль. Глухая, пульсирующая, как старый, незаживающий шрам. Она была единственным, что напоминало ему: он ещё существует. Даже если это существование — проклятие.
Он пересёк пустыни, где песок горел под ногами, и горы, где снег не таял тысячелетиями. Он видел, как рождаются и умирают империи, как люди строят храмы, а потом сжигают их, как сменяются эпохи, а он остаётся — неизменный, пустой, безликий.
Иногда ему казалось, что он слышит голоса. Бетти смеётся. Дети зовут: «Папа, папа, иди к нам!». Он оборачивался но никого не было. Только ветер, только тени, только бесконечная, давящая тишина. Он перестал верить в эти голоса. Он перестал верить во всё. Даже в боль.
Это случилось в пустыне, где не было ничего, кроме песка, звёзд и одиночества. Безликий сидел на бархане, глядя на луну, и не чувствовал холода. Ветер дул, но он не замечал его. Он просто был — точка в бесконечности, ошибка мироздания.
И вдруг он почувствовал взгляд.
Не тот, которым смотрят люди — испуганный, любопытный, ненавидящий. Другой. Древний. Голодный. Он поднял голову — никого. Но взгляд не исчез. Он шёл из ниоткуда, из самой тьмы, из трещины между мирами.
— Ты далеко забрался, — раздался голос.
Не человеческий. Слишком низкий, слишком вибрирующий, он звучал не в ушах — в голове, в позвоночнике, в самой пустоте, где когда-то была душа.
Из темноты выступила фигура. Высокая, сутулая, опирающаяся на деревянную трость с черепом. Белые, слепые глаза смотрели сквозь Безликого, и в их белесой пустоте было что-то древнее, опасное.
— Ты — Залго, — сказал Безликий. Голос его был скрипучим, чужим — он не говорил с тех пор, как потерял лицо.
— А ты меня знаешь? — усмехнулся демон. — Похвально. Обычно смертные узнают меня, когда уже слишком поздно.
— Я не смертный.
— Да, — Залго подошёл ближе, опираясь на трость. Его слепые глаза смотрели в пустое лицо Безликого. — Ты нечто другое. Ни живой, ни мёртвый. Просто… боль, которая научилась ходить.
— Зачем ты здесь?
— Захотел посмотреть. Я чувствую тебя уже несколько столетий. Ты идёшь по миру, и мир стонет. Мои подчинённые в нижнем мире шепчутся о тебе. Демоны боятся. А демоны, знаешь ли, редко боятся.
— Я не хочу ничьих страхов.
— А чего ты хочешь? — Залго наклонил голову. — Ты сам-то знаешь?
— Ты ищешь забвения, — сказал Залго, не дожидаясь ответа. — Но не находишь. Потому что боль, которую ты носишь, сильнее любого ритуала. Ты хотел избавиться от неё и стал её рабом.
— Ты читаешь мои мысли?
— Мне не нужно читать. Ты прозрачен, как стекло. Пустой сосуд, в котором осталась только одна эмоция. Страдание. — Залго усмехнулся. — Знаешь, в нижнем мире таких, как ты, называют «обречённые». Души, которые не могут умереть, но и не могут жить. Вы редки. И вы опасны.
— Ты пришёл убить меня?
— Зачем? Ты уже мёртв. — Залго провёл пальцем по набалдашнику трости. — Я хочу быть союзником.
Безликий повернул к нему своё пустое лицо.
— Союзником?
— Когда-нибудь ты перестанешь скитаться, и я не хочу быть твоим врагом, когда это произойдет. Ты силён. Даже не представляешь, насколько.
— Ты лжёшь, — сказал Безликий. — Демоны всегда лгут.
— Лгут, — согласился Залго. — Но не всегда. Иногда им выгодно говорить правду. Мне выгодно, чтобы ты не уничтожил всё живое. Потому что живые — мои лучшие клиенты. Мёртвые не заключают сделок.
Безликий смотрел на него. Внутри, там, где была только боль, шевельнулось что-то новое. Любопытство? Или давно забытая надежда?
— И в чем будет заключаться наш союз?
— О, все очень просто, но мы поговорим об этом потом, когда ты будешь готов.
— Я согласен, — сказал он наконец.
Залго улыбнулся криво, безрадостно.
— Умный выбор. — Он протянул руку. — Тогда скрепим сделку?
Безликий коснулся его ладони. Кожа демона была холодной, шершавой, как кора старого дерева. Пустыня снова стала пустой. Безликий остался один. Но теперь в его пустоте поселилось что-то новое — не надежда, но её слабая тень.
***
Он пришёл в этот город случайно, как и во все предыдущие. Развалины, грязь, запах смерти. Он зашёл в заброшенное здание, чтобы переждать дождь. Стены были сырыми, пол усеян осколками стекла и пустыми бутылками. В углу, на куче тряпья, сидел парень. Молодой, лет двадцати, с каштановыми волосами, сбитыми в колтуны. Его лицо было в ссадинах, глаза заплыли, руки в кровоподтёках. При взгляде на этого парня в голове Эрика что-то щелкнуло.
Эрик опустился на колени рядом с ним. Его движения были плавными, почти неестественными, как у куклы, которую дёргают за невидимые нити. В руках он держал маску — белую, пластиковую, с прорезями для глаз.
— Я помогу тебе, — сказал мужчина. Голос его был низким, скрипучим, как несмазанная дверь. — Вылечу твой недуг, дам тебе крышу над головой и смысл жить. А взамен ты поможешь мне. Как тебе идея?
Он взял парня за подбородок. Пальцы были холодными, почти ледяными, и Тим почувствовал, как дрожь пробегает по спине. Мужчина заставил его смотреть на своё пустое лицо и в этой пустоте не было ничего. Ни угрозы, ни обещания. Только бесконечная, давящая тишина.
— Кто ты? — прошептал Тим.
— Тот, кто даёт второй шанс, — ответил мужчина.