Глава 22. Мост Между Мирами
Осколок с Беном, отогрел что-то внутри. Камень в руке был тёплым, почти горячим, и Саша сжимала его, как ниточку, связывающую с реальностью. Воспоминание о его словах «Ты первый человек, который не смотрит на меня как на призрака» ещё звучало в голове, когда серая пустота снова сомкнулась вокруг.
Она пошла дальше. Не знала, куда. Просто шла, чувствуя под ногами невидимую поверхность. Шла долго. Или недолго, время здесь потеряло смысл.
— Где дверь? — спросила она у пустоты.
Пустота не ответила.
— Где четвёртый осколок? — повторила она громче.
Тишина давила на уши. Саша остановилась, прислушалась. Внутри, где-то глубоко, пульсировала тревога, липкая, холодная, как та тьма, которую она когда-то видела в снах. Она знала: следующий осколок будет самым тяжёлым. Джеймс не просто так тянет. Он готовит что-то, что должно сломать её.
— Боишься? — раздался его голос.
— Да, — честно ответила Саша.
— Это правильно. Страх хороший учитель.
— Чему ты хочешь меня научить?
— Тому, что ты никому не нужна. Тому, что твой спаситель на самом слабак. Тому, что любовь — это боль, только познав это ты сможешь стать такой же сильной как я.
Саша сжала кулаки. Два камня в руке, два воспоминания, две ее опоры нагрелись.
— Я уже знаю, что любовь — это боль, — сказала она. — Но это не значит, что от неё надо отказываться.
— Увидим, — ответил Джеймс и замолчал.
Она шла. Серая пустота тянулась бесконечно, без намёка на дверь, без ориентира. Иногда Саше казалось, что она ходит по кругу, но круга не было. Не было ничего, кроме серости и далёкого шёпота, который становился то громче, то тише.
Она попробовала закрыть глаза и прислушаться к себе. К камням в руке. К браслету, который всё ещё был на запястье холодный, молчаливый. К книге, которой не было рядом, но её шёпот иногда пробивался сквозь пустоту.
«Синяя кожа» жужжала где-то далеко, как радио с плохим приёмом. Саша не разбирала слов, но чувствовала, книга зовёт. Подсказывает.
— Где? — прошептала она.
Жужжание стало громче. Саша повернула налево. Сделала несколько шагов, шёпот стих. Вернулась, пошла направо и снова тишина. Тогда она пошла прямо, не сворачивая, и шёпот постепенно начал превращаться в звук.
— Здесь, — сказала она, открывая глаза. Перед ней была дверь. Не такая, как раньше, не деревянная, не железная, не зеркальная. Эта дверь была старой, обитой кожей, с ржавыми гвоздями и ручкой в виде змеи, кусающей свой хвост. Над дверью — руна, которую Саша узнала. «Боль».
— Я не хочу туда, — прошептала она.
— Должна, — ответил голос пастора. Далёкий, едва слышный.
— Что там?
— Мое прошлое. И твоё будущее.
Саша стояла перед дверью, сжимая в руке два камня, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она боялась, боялась не того, что увидит, а того, что не сможет выдержать. Она коснулась ручки. Металл был холодным, почти ледяным.
За дверью было темно. Не серо — чёрно. Саша сделала глубокий вдох или ей показалось, что сделала. Внутри, на грани сознания, всплыло лицо Бена, потом Креста, потом Тима и Безликого, который протянул ей руку.
Она шагнула в темноту. Дверь захлопнулась за её спиной. Началось самое страшное.
— Боишься увидеть правду?
— Я не боюсь правды, — ответила Саша. — Я боюсь лжи.
Она оказалась на хуторе. Не в серой пустоте, а в живом, настоящем мире.
Утро начиналось с восходом солнца. Рыбаки уже ушли ставить сети, их силуэты виднелись у воды, чёрные на фоне золотого рассвета. Прачки и няньки хозяйничали в большом каменном доме, который здесь называли просто «дом». Кто-то доил корову, парное молоко пахло сладко и тепло. Кто-то причитал, собираясь на соседний хутор, наверное, повитуха, которую звали к родам. Жизнь текла, как река, неторопливо и мудро.
Саша стояла на пригорке, глядя на этот мир, и не понимала, где она. Слишком ярко, слишком настоящее. Она чувствовала запах сена, соли, мокрой травы. Слышала крики чаек и далёкий звон колокола.
— Это прошлое, — сказал голос Джеймса. — Не твоё. Его.
Саша повернулась и увидела дом. Небольшой, деревянный, с резными наличниками и дымом из трубы. Рядом, сарай, огород, старая яблоня с кривыми ветвями. И на крыльце — мужчина.
Она узнала его сразу. Но что-то в его образе говорило ей, ты его знаешь. Это был Безликий, но не тот, которого знала, пустой и холодный, а другой, живой.
Эрик был высоким шатеном с выразительными карими глазами, с горбинкой на носу и ямочками на щеках, появляющимися при улыбке. На нём была чёрная ряса, перетянутая поясом, но он уже снял её, повесил на перила и остался в простой льняной рубашке. Волосы были чуть длиннее, чем в видениях, и ветер играл с ними. Он улыбался. Смотрел в сторону дома, где в окне мелькнула женская фигура.
— Бетти! — крикнул он. — Ты не забыла про письмо?
Из окна высунулась женщина. Молодая, красивая, с каштановыми волосами, заплетёнными в толстую косу, которая доставала до пояса. Смуглая кожа, тёмные глаза, как угли. На ней было простое платье, передник, испачканный мукой.
— Не забыла, — ответила она. — Гости приедут к вечеру, я уже всё приготовила.
— Ты чудо, — сказал Эрик, и в его голосе была такая любовь, что Саша почувствовала, как внутри сжимается сердце.
— Я знаю, — усмехнулась Бетти и скрылась в доме.
Из дома выбежали дети. Четверо. Старший, мальчик лет десяти, с каштановыми волосами, как у Эрика, и серьёзным взглядом. За ним девочка лет семи с косами, как у матери, и веснушками на носу. Двое младших, мальчик лет пяти и ещё один, совсем малыш, который только учился ходить, цепляясь за брата.
— Папа! — крикнул старший. — А дядя Джеймс приедет? Ты говорил, он обещал научить меня стрелять из лука.
— Приедет, — ответил Эрик, подхватывая малыша на руки. — Но сначала ты поможешь мне наколоть дров.
— А мама сказала, что сегодня выходной!
— Мама сказала? — Эрик посмотрел на Бетти, которая вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.
— Я сказала, — подтвердила она, улыбаясь. — Сегодня воскресенье. День отдыха.
— И когда это нас останавливало?
— Никогда, — вздохнула Бетти. — Но ты хотя бы попробуй.
Дети смеялись. Маленький на руках у Эрика тянул его за волосы и что-то лопотал на своём, детском языке. Девочка подбежала к матери, обняла за талию.
— Мам, а можно я помогу тебе пироги печь?
— Можно и даже нужно, — Бетти погладила её по голове.
Саша смотрела на эту картину, тёплую, живую, настоящую и не могла отвести взгляда. Она никогда не видела Безликого таким. Счастливым. Беззащитным. Человечным.
— Он любил их, — сказал голос Джеймса. — Больше всего на свете. Ради них он готов был на всё. Именно поэтому он был слаб.
— Любовь — не слабость, — ответила Саша, как тогда, в пустоте.
— Увидишь.
К вечеру приехали гости. Саша узнала Джеймса сразу, молодой, с рыжими волосами, собранными в хвост, с горящими золотыми глазами. Рядом с ним была женщина его жена, которую Саша никогда не видела. Тихая, бледная, с потухшим взглядом.
— Эрик! — Джеймс обнял друга, хлопнул по плечу. — Давно не виделись.
— Слишком давно, — ответил Эрик, улыбаясь. — Проходи, Анабетт уже заждалась.
Дети выбежали навстречу. Старший мальчик смотрел на Джеймса с восхищением.
— Дядя Джеймс, вы привезли лук?
— Привёз, — Джеймс усмехнулся, достал из-за спины небольшой охотничий лук. — Но сначала ужин.
Они вошли в дом. Саша осталась снаружи, но стены стали прозрачными, и она видела всё. Анабетт накрывала на стол. Пироги, свежее молоко, мясо, запечённое в печи. Дети помогали расставлять тарелки. Эрик и Джеймс сидели во главе, пили вино, говорили о жизни.
— А у тебя есть дети? — спросила Бетти у жены Джеймса.
Та покачала головой, опустила взгляд.— Пока нет.
— Будут, — сказал Эрик. — Бог даст.
Джеймс ничего не ответил. Только посмотрел на Бетти, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Саша не могла понять. Зависть? Злоба? Или что-то другое, тёмное, древнее.
Ночью все легли спать. Дети, в своей комнате, Эрик и Бетти в спальне, гости в отдельной горнице. Саша стояла посреди дома, невидимая, и ждала. Знала, что должно случиться что-то страшное. И оно случилось.
Джеймс вышел из своей комнаты глубокой ночью. В руке он держал нож . На нём была чёрная ряса, на поясе, мешочек с травами и камнями.
Он прошёл в комнату детей. Саша хотела закричать, остановить его, но не могла. Это было прошлое, и его нельзя было изменить. Джеймс стоял над спящими детьми, смотрел на них. В его глазах горел золотой огонь не тот, что у Эрика, когда он смотрел на Бетти. Другой. Безумный.
— Морриган, — прошептал он. — Прими жертву. Открой двери.
Он ударил первого. Самого старшего. Кровь брызнула на белые простыни, на стены, на лица других детей. Они проснулись, закричали, но Джеймс был быстрым. Второй удар. Третий. Младший тот, который ещё только учился ходить, не кричал. Он смотрел на Джеймса большими глазами, полными ужаса, и не понимал, что происходит. Джеймс ударил и его.
В соседней комнате проснулся Эрик. Он вскочил с кровати, хотел бежать к детям, но не смог. Его тело сковало заклинание, чужое, древнее, наложенное Джеймсом, когда они обнимались при встрече.
— Что… — прошептал он.
— Не двигайся, — раздался голос Джеймса из детской. — Смотри.
Эрик закричал. Но крик застрял в горле. Он видел, как Джеймс выходит из детской, весь в крови, с ножом в руке. Как идёт к Бетти, которая сидит на кровати, прижимая к груди одеяло, и плачет.
— Не трогай её, — прохрипел Эрик. — Пожалуйста.
— Твоя семья мой ключ, — ответил Джеймс. — Четыре невинные души. И боль отца. Этого достаточно, чтобы открыть двери.
Он ударил Бетти. Она упала, и её кровь смешалась с кровью детей.
— Нет! — закричал Эрик, и его крик разбудил всех духов леса.
Джеймс подошёл к нему, взял за подбородок, заставил смотреть.
— Ты слаб, Эрик. Твоя любовь — это слабость. Смотри. Смотри, как твоя семья умирает. Это ты виноват.
Пол начал светиться. Руны, которые Джеймс начертил заранее, вспыхнули багровым. Стены задрожали. Из воздуха, из земли, из самой тьмы начали сочиться чёрные щупальца, они тянулись к потолку, к стенам, к телу Эрика.
— Слышишь? — прошептал Джеймс. — Морриган идёт.
Эрик смотрел на тела своих детей, на тело Бетти, и не мог пошевелиться. Только слёзы текли по его щекам горячие, бессильные.
— Я убью тебя, — сказал он.
— Нет, — ответил Джеймс. — Ты не сможешь. Потому что я теперь сильнее. Морриган дала мне силу. А ты остался ни с чем.
Двери открылись. Чёрная тьма хлынула в дом, и Саша почувствовала, как воздух становится тяжёлым, как смола. Изображение застыло. Саша стояла посреди этого кошмара, сжимая в руке третий камень, который начал формироваться из пустоты.
— Видишь? — сказал Джеймс, появляясь рядом. — Твой спаситель — слабак. Он не смог защитить их и не сможет защитить тебя.
— Он не слабый, — ответила Саша. — Он — сильный. Потому что он выжил.
— Он смотрел, как умирают его дети.
— Он не мог ничего сделать. Ты связал его. Ты чудовище.
— Я учитель. Я показываю тебе, что любовь — это слабость. Семья — это клетка. Только одиночество даёт силу.
— Ты ошибаешься, — сказала Саша.
Она вспомнила Безликого, не того, который стоял на коленях в луже крови, а того, который протянул ей руку в медкабинете. «Я дам тебе дом. Я научу тебя пользоваться твоими силами». Она вспомнила, как он сказал: «Ты не оружие. Ты — человек».
— Он дал мне выбор, — сказала Саша. — Он не заставлял. Я сама осталась. Потому что он — не ты.
Камень в её руке вспыхнул. Третий осколок лёг в ладонь, и Саша почувствовала, как силы возвращаются.
— Ты заплатишь за это, — сказал Джеймс, и в его голосе не было прежней уверенности.
— Уже плачу, — ответила Саша. — Но это моя плата и я выбираю её.
Она развернулась и пошла к выходу, туда, где в серой пустоте мерцала следующая дверь. За ней остался дом, в котором когда-то жило счастье. И отец, который смотрел как это счастье умирает. Дверь захлопнулась за её спиной. Джеймс остался один в разрушенном доме, среди тел, которые когда-то были его жертвами. А Саша шла дальше, к четвертому осколку, к себе, к дому, который выбрала сама.
***
Дом Кукловода стоял в дальней части поселения, где даже днём царил полумрак, а воздух был плотным, как старая смола. Безликий не любил приходить сюда. Не потому, что боялся, он вообще не умел бояться в привычном смысле. Просто здесь пахло чужими снами, чужими смертями, чужими застрявшими душами. И каждый раз, переступая порог, он чувствовал, как нити, разбросанные по всему дому, тянутся к нему, проверяют, ощупывают, оценивают.
Безликий пришёл ровно в полночь, когда даже тени замирали. Вошёл без стука, здесь стучать было не принято. Сел на стул, который нити пододвинули к нему сами, и молчал долго. Кукловод не торопил. Он знал: Безликий не приходит просто так.
— Он вырвал душу одного из нас, — сказал наконец Безликий.
— Знаю, — ответил Кукловод. —. Она бродит, собирает осколки.
— Ты можешь попасть туда.
Не вопрос — утверждение. Кукловод поднял голову. Его жёлтые глаза, без зрачков, светящиеся тусклым огнём, встретились с пустотой лица Эрика.
— Могу, — сказал он. — Ты знаешь, почему.
— Знаю, ведь это я достал тебя от туда.
— Я был молод. Глуп. Джеймс сказал, что я особенный, что могу помочь, что я стану героем. А потом… — он провёл рукой по своему лицу, — потом он вознес меня к небесам.
— Я помню, — тихо сказал Безликий. — Я ведь вытащил тебя.
— Вытащил, — кивнул Кукловод. — Ты вытащил не только меня, спас всех тех, кто ходит по твоей зачарованной земле. Ты не смог спасти своих детей, но смог спасти нас и это стало твоим искуплением.
— Может быть.
—Почему ты сам не идёшь? — спросил Кукловод, перебирая нити. — Ты сильнее меня.
— Потому что я не могу, — ответил Эрик. — Моя магия привязана к земле, к лесу, к телу. А пустота — это не тело. Это душа. Я не умею там двигаться.
— А я умею, — Кукловод усмехнулся.
— Почему Джеймс не убил её сразу? — спросил Безликий, глядя, как Кукловод перебирает нити.
— Потому что не может, — ответил Кукловод, не поднимая головы. — Ритуал Морриган не терпит простого убийства. Он требует добровольного подчинения. Или полного слома воли. Джеймс надеется, что она сдастся. Что боль и одиночество сделают её слабой.
— А если она не сдастся?
— Тогда она вернётся. Но даже это даст Джеймсу информацию. Он узнает, на что она способна. И будет ждать следующего раза.
Кукловод начал готовиться к ритуалу. Он снял со стен все куклы, кроме одной, самой старой, безликой, с оторванной рукой. Посадил её в центр комнаты, обложил свечами, чёрными, с запахом мирры и ладана. Вокруг куклы начал выкладывать нити: золотые, серебряные, чёрные. Они ложились на пол, образуя круг, внутри которого появлялись символы. Те, что открывают двери.
Он достал из шкафа старый кинжал с лезвием из обсидиана и рукоятью из кости. Провёл им по ладони. Кровь капнула на куклу, на нити, на пол. Символы засветились тусклым багровым.
— Ты должен будешь держать нить, — сказал Кукловод. — Когда я войду в пустоту, моё тело останется здесь. Если нить оборвётся, я не вернусь.
Он закрыл глаза. В комнате стало темно, свечи погасли, только символы на полу продолжали светиться. Нити загудели громче, и воздух задрожал, как перед грозой. Кукловод выдохнул, и его сознание отделилось от тела.
Он летел в пустоту. Не в ту, что за окном, а в другую между мирами, между жизнью и смертью, между памятью и забвением. Вокруг было серо, как в сумерках, которые длятся вечность. Ни верха, ни низа, ни звуков. Только ветер или то, что казалось ветром, дул в лицо, не давая остановиться.
Он знал это место. Он уже был здесь однажды, провел столетия скитаясь в боли и пустоте, тогда его вытащил Безликий, а теперь он сам шёл сюда.
— Саша, — позвал он. Голос его разнёсся по пустоте, но не нашёл отклика.
Он пошёл дальше, ощупывая пространство нитями, которые тянулись за ним из реальности. Они были его глазами, его ушами, его руками.
И вдруг он почувствовал её. Слабый огонёк в серой мгле. Она была далеко, но нити могли достать. Он нашёл её сидящей на невидимом полу, сжавшейся в комок. В руке она сжимала три камня, тусклых, но ещё живых. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но она не плакала. Только смотрела в одну точку, как смотрят люди, которые боятся закрыть глаза.
— Вот мы и встретились снова, дитя хаоса, — позвал он тихо.
Она подняла голову.
— Кто ты?
— Тот, кто однажды уже помог тебе. — Кукловод не подошёл ближе. Он знал, что в пустоте нельзя приближаться слишком быстро, можно спугнуть. — Не уж то забыла меня? Это обидно.
— Кукловод!
— Бинго, маленький хаос— Парень рассмеялся. — Я погляжу ты не очень-то и торопишься обратно.
— Я устала….
Кукловод протянул руку. Нить золотая, тонкая, почти невидимая потянулась к ней, коснулась её пальцев.
— Это тебе подарок от меня, — сказал он. — Тут все на ушах стоят и если я не помогу тебе, меня сгрызут.
Саша сжала нить. В теле снова появились силы двигаться дальше.
— Ты еще вернёшься? — её голос дрогнул.
— Кто знает, — ответил Кукловод. — Может и вернусь, а может и нет. — Удачи, дитя хаоса, — сказал Кукловод. — Осталось не так уж и много.
Он исчез, растворился в серой мгле, и Саша снова осталась одна, но в руке у неё осталось тепло. В комнате зажглись свечи, символы на полу погасли. Кукловод открыл глаза, его жёлтые зрачки светились тускло, устало.
— Она жива, — сказал он. — Я помог чем с мог, но барьер сделан на славу. —Он откинулся на подушки, и нити вокруг него обвили тело, как кокон.
***
Третий осколок остался за спиной. Камень в руке был тяжёлым, не весом, а памятью. Саша сжимала его, и сквозь кожу пробивалось чужое горе: крики детей, плач Анабетт, бессильный рёв связанного Эрика. Она чувствовала, как это воспоминание въедается в неё, оставляя шрамы, которых не видно, но которые болят. Она шла. Пустота стала другой, не серой, а тёмно-синей, как небо перед рассветом. Где-то далеко мерцали звёзды, но они не грели. Только указывали путь.
— Осталось два, — прошептала она. — Ещё два.
Ноги подкашивались. Она не помнила, когда ела в последний раз, в реальности, там, за пустотой. Не помнила, когда спала. Тело здесь было не настоящим, но усталость была настоящей. Она копилась в камнях, в сердце, в каждом ударе пульса.
Саша остановилась. Вокруг ни одной двери. Только синяя бесконечность и далёкие звёзды. Она закрыла глаза и прислушалась к себе. Не к голосам — к ощущениям. К тому, что осталось от её жизни в общине. Запах дыма от костра, когда ветер дует с востока. Стук топора Джеффа по утрам. Тихое бормотание Тима, когда он проверяет ловушки. Шелест страниц в библиотеке, где всегда пахло пылью и воском. И вдруг дверь появилась. Не перед ней, а внутри. Она открылась в груди, и Саша шагнула в неё.
Она стояла на поляне. Всё было как в реальности, дома, костровище, старая яблоня у забора. Но что-то было не так. Слишком тихо, слишком пусто. Ни дыма из труб, ни голосов, ни лая собак.
Саша прошла к дому свиты. Дверь была приоткрыта. Она толкнула её, но внутри никого не было. Пустые кровати, холодная печь, на столе — нетронутая тарелка с едой, которая давно остыла.
— Тим? — позвала она.
Никто не ответил.
Она вышла, пошла к дому Бена. Та же пустота. Мониторы выключены, провода оборваны, на стене — плакат с Zelda, который она помнила. Но Бена не было.
— Бен?
Тишина.
Она обошла все дома. Свой, Джеффа, Брайана, Тоби, Креста, Хип, Роджера. Везде — пустота. Как будто они никогда не существовали. Как будто она всё выдумала.
— Они не настоящие, — раздался голос Джеймса. Не злой, почти участливый. — Ты выдумала их. Чтобы не быть одной.
— Нет, — ответила Саша.
— Ты сидела в своей квартире, пила кофе, а потом придумала этот лес, этих людей, эту магию. Чтобы не сойти с ума от одиночества.
— Нет! — крикнула она, но голос дрогнул.
— Посмотри вокруг никого. Потому что их никогда не было.
Саша опустилась на колени посреди поляны. Внутри всё сжималось, холод пробирал до костей. Что, если он прав? Что если община это просто её больное воображение? Что если Безликий, Крест, Бен, только тени, которые она создала, чтобы заполнить пустоту? Она закрыла глаза. И в темноте век — вспышка.
Она увидела не искажение, а правду.
Был вечер. Поздний, осенний. Костер догорал, угли светились красным, и все сидели на брёвнах, укрывшись пледами. Никто не говорил. Это было их общее молчание, не тяжёлое, а тёплое, как одеяло.
Саша сидела между Крестом и Беном. Бен, как обычно, возился с ноутбуком, но экран давно погас — он просто смотрел на отражение огня в чёрном стекле. Крест рисовал в блокноте, иногда поднимал голову и смотрел на неё — недолго, но так, что становилось спокойно. Тим разлил чай. Прошёл по кругу, никого не пропустил. Когда дошёл до Саши, поставил кружку и сказал:
— Держи. С мятой. Ты такую любишь.
Она не говорила ему, что любит мяту. Он сам заметил. Сам запомнил. Джефф и Брайан спорили о чём-то вполголоса, но без злобы, скорее по привычке. Крест читал вслух старый детектив, и Аластор сидел на его плече, иногда каркал, будто соглашался с сюжетом. Натали была полностью погружена в рассказ Тоби, а Лулу и Джейн тихо переговаривались межу собой. Хип и Роджер сидели чуть поодаль. Роджер был спокоен — ходок спал. Хип держала его за руку, и они смотрели на огонь.
— Смотрите, — сказала вдруг Хип. — Звезда упала.
Все подняли головы. На небе действительно что-то блеснуло и исчезло.
— Загадайте желание, — сказал Тоби.
— Не верю в это, — ответил Джефф.
— А ты просто загадай.
Джефф скривился, но Саша заметила, как он закрыл глаза на секунду.
— А ты загадала? — спросил Бен, глядя на неё.
— Да, — ответила Саша.
— Что?
— Не скажу, а то не сбудется.
Бен усмехнулся, но не стал настаивать. Саша смотрела на огонь, на лица вокруг, и чувствовала это счастье. Не громкое, не яркое. Просто быть здесь. С ними. Она загадала тогда, чтобы этот момент никогда не кончался.
Саша открыла глаза. Поляна была пуста, но пустота больше не давила. Она знала — они есть. Где-то там, за гранью, в реальности. Они ждут.
— Они настоящие, — сказала она твёрдо. — Я не выдумала их.
— Ты хочешь верить, — ответил Джеймс.
— Я знаю.
Она встала, отряхнула колени. В руке сам собой, начал формироваться четвертый камень. Сначала тусклый, серый, но с каждым её вздохом он светлел, наливался теплом.
— Тим ставил мне чай с мятой, — сказала Саша. — Бен смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. Хелен подарил рисунок, где я улыбаюсь. Джефф прикрыл меня в драке, хотя мог бы не ввязываться. Брайан научил меня разводить костёр. Крест читал вслух, когда у меня была бессонница. Хип и Роджер… они просто были рядом. Это не выдумка.
— Они используют тебя, — прошипел Джеймс.
— Да. Как и я их. Мы используем друг друга, чтобы выжить. Это и называется семьёй.
Камень вспыхнул. Четвертый осколок лёг в ладонь, тёплый, почти горячий, с золотыми прожилками, которые пульсировали, как живое сердце.
— Они — моя семья, — сказала Саша. — Я выбрала их. Они выбрали меня.
Пустота вокруг стала светлее. Звёзды зажглись ярче, и где-то вдалеке Саша увидела шестую дверь.
— Остался последний, — сказала она. — Последний осколок.