Глава 21. Собери Осколки Себя
***
В ту ночь лес был особенно тихим. Даже ветер затих, словно боялся потревожить то, что должно было случиться. Луна висела низко, прячась за верхушками сосен, и её бледный свет едва просачивался сквозь ветви, оставляя поляну в густой, почти осязаемой темноте.
Саша стояла на крыльце, кутаясь в толстый свитер. Браслет на запястье был холодным — книга молчала. И это было странно. Обычно по ночам она жужжала, требовала внимания, шептала. Но сейчас от неё не исходило ни звука.
— Не спится? — раздалось за спиной.
Крест вышел из тени, бесшумный, как всегда. На нём была та же серая толстовка, что и днём, и он не кутался — ему не было холодно или он просто не обращал внимания.
— Не спится, — ответила Саша.
— Мне тоже.
Он сел на ступеньку рядом, и они долго молчали. Снег ещё не выпал, но воздух был колючим, предзимним. Где-то в лесу ухал филин. Внутри, где-то глубоко, пульсировала тревога — липкая, холодная, как та самая тьма, которую она когда-то видела в снах.
— Иди спать, — сказал Крест. — Завтра рано вставать.
— Иди, — ответила Саша. — Я ещё посижу.
Крест не стал спорить. Он ушёл, и Саша осталась одна. Она сидела на крыльце, глядя на звёзды, и не знала, что это последний раз, когда она видит их своими глазами.
***
За много миль от леса, в подвале старой церкви, Джеймс стоял на коленях в центре начерченного круга. Свечи горели ровным пламенем, не колеблясь, хотя сквозняк гулял по помещению. Их жёлтый свет выхватывал из темноты вырезанные на полу символы — круги, руны, линии, пересекающиеся под странными углами. В воздухе пахло серой, кровью и древней магией.
Алекс сидел в углу на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к стене. Топор в его голове блестел в свете свечей, кровь на одежде уже высохла, но не исчезла — она была частью его, как ирония и смерть. Он сжимал нож и смотрел.
— Ты уверен, что это сработает? — спросил он.
— Должно, — ответил Джеймс, не поднимая головы.
— Должно? Или точно?
— Точно.
Джеймс поднял руки, и в них вспыхнул свет — тёмный, багровый, пульсирующий. Он начал читать заклинание на древнем языке, том самом, на котором шептала «Синяя кожа». Слова лились, переплетались, врезались в воздух, оставляя за собой дымные следы.
Алекс почувствовал, как его топор в голове нагревается. Чужеродное, древнее, оно откликалось на зов.
***
Саша сидела на крыльце, и вдруг всё вокруг поплыло. Звёзды расплылись, лес стал серым, а воздух — тяжёлым, как вода. Она попыталась встать, но ноги не слушались.
— Что… — прошептала она.
Браслет на запястье вспыхнул — больно, обжигающе. Книга в сумке забилась, как птица в клетке. Саша упала на колени, схватилась за голову. Внутри неё что-то рвалось, выходило наружу, не спрашивая разрешения.
— Нет, — прошептала она. — Нет, не сейчас.
Голоса. Много голосов. Они шептали, кричали, звали. Самый громкий принадлежал Джеймсу.
— Иди ко мне, дочь. Ты нужна мне. Ты всегда была нужна.
— Я не пойду, — ответила Саша, но её голос был слабым, как умирающее эхо.
Она почувствовала, как её сознание отделяется от тела. Как будто кто-то взял её за руку и потянул — вверх, нет, вниз, в сторону, в никуда. Стены общины растворились, лес исчез, и она оказалась в серой пустоте.
— Нет! — закричала она, но крик утонул в тишине.
Крест услышал крик. Он выбежал на крыльцо и увидел Сашу — она лежала на досках, скрючившись, бледная, без сознания. Браслет на её запястье горел, но не золотом — багровым, больным светом.
— Саша! — он подхватил её, прижал к себе. — Саша, очнись!
Она не отвечала. На крик выбежали другие. Тим, Брайан, Джефф, Тоби, Бен. Безликий появился из темноты, и его пустое лицо, казалось, стало ещё пустее.
— Что случилось? — спросил Тим.
— Ритуал, — ответил Безликий, и в его голосе чувствовалась злость, холодная, сжатая, как пружина.
— Верни её, ты же можешь! — крикнул Бен.
— Не могу, — голос Эрика был тихим, почти безжизненным. — Она должна вернуться сама.
Крест поднял Сашу на руки и понёс в её комнату. Никто не сказал ни слова. Только Бен остался на крыльце, глядя в серое небо, и сжимал в кулаке ноутбук, который не работал.
***
В подвале церкви Джеймс стоял у алтаря, глядя на чашу, в которой пульсировал тёмный свет — душа Саши, запертая между мирами.
— И что теперь? — спросил Алекс.
— Теперь ждём. Она будет искать осколки. Будет страдать. Будет вспоминать. И когда она сломается — я буду рядом. Чтобы забрать её.
Алекс покачал головой, но ничего не сказал. Он смотрел на чашу, в которой билась чужая душа, и думал о том, что когда-то у него тоже была душа. И что он её потерял. И что, может быть, это было к лучшему.
— Ты чудовище, Джеймс, — сказал он.
— Знаю, — ответил Джеймс, не оборачиваясь. — Но это то, что нужно, чтобы спасти мир.
— Спасти? Уничтожить.
— Это одно и то же.
В подвале горели свечи, и где-то далеко, в лесу, община замерла в ожидании. А Саша падала в пустоту, собирая себя по кусочкам. И не знала, найдёт ли выход.
***
Сознание возвращалось медленно, как старая лодка, которая никак не может отчалить от берега. Веки были тяжёлыми, тело не слушалось, казалось, оно осталось где-то далеко, а здесь, в этой пустоте, была только её мысль. Тонкая, хрупкая, как нить. В глазах всё ещё всё плыло. Картинка расплывалась, слоилась, отказывалась складываться в единое целое. Саша моргнула — раз, другой, третий. Перед ней была серая муть. Ни красок, ни теней, ни света. Просто серая, бесконечная, давящая пелена.
— Где я? — спросила она.
— Между мирами, — раздался голос Джеймса. Он звучал отовсюду, из стен пустоты, из воздуха, из её собственной головы. — Там, где ты будешь учиться, кто ты на самом деле и откроешь двери.
— Верни меня обратно.
— Ты вернёшься, когда я решу, что собрала себя, Или когда закончишь мой ритуал.
— Что? — не поняла Саша.
— Осколки, дочь. Твои воспоминания. Твоя боль, твоя любовь. Всё, что делает тебя тобой. Я рассыпал их по этой пустоте. Найди их. Собери себя снова и открой двери.
— А если нет?
— Тогда ты останешься здесь. Навсегда.
Саша хотела закричать, но голос пропал. Она была одна в серой пустоте. И только далёкий шёпот книги, «Синяя кожа» жужжала где-то далеко, как радио с плохим приёмом, он напоминал ей, что она ещё жива.
Наконец картинка перестала плыть. Саша сфокусировалась на одной точке и увидела серый потолок. Бесконечный, без трещин, без углов. Она повернула голову — стены тоже были серыми. И пол. И воздух. Это место нельзя было назвать комнатой. Скорее пространством, у которого нет границ. Ни окон, ни дверей, ни мебели. Только серость, бесконечная, пульсирующая, живущая своей жизнью.
Саша села — или ей показалось, что села. Тело слушалось плохо, движения были вялыми, как в замедленной съёмке. Книги в сумке не было. Она чувствовала пустоту на плече, где обычно висела лямка. «Синяя кожа» осталась там, в реальности. Она была одна.
Она не заметила, откуда взялась дверь. Просто вдруг она появилась — в двух шагах от неё, прямо в серой пустоте. Старая, деревянная, с ржавой ручкой и трещинами на филёнках. Такие двери бывают в заброшенных домах, в старых подвалах, в местах, где время остановилось.
Саша встала. Ноги дрожали, но держали. Подошла к двери, коснулась ручки. Металл был холодным, шершавым, как старая кровь.
— Надо открыть? — спросила она себя. — А если там…
Она не договорила. Внутри не было страха. Только странное, почти болезненное любопытство. Она повернула ручку.
Дверь открылась с протяжным, леденящим скрипом. Земля задрожала, не сильно, но ощутимо, как при маленьком землетрясении. Саша пошатнулась, ухватилась за косяк. И в тот же миг перед ней возникли… другие двери.
Сотни. Тысячи. Они появлялись из ниоткуда — из серой пустоты, из воздуха, из самой темноты. Высокие и низкие, широкие и узкие, старые и почти новые. Деревянные, железные, стеклянные, зеркальные. Они стояли в ряд, в шахматном порядке, громоздились друг на друга, уходили вверх и в стороны, теряясь в серой дымке. И на каждой — символ.
Саша узнала их. Руны. Те, что она учила во сне, за которые платила воспоминаниями и болью. «Начало», «путь», «кровь», «память», «боль», «любовь». Они светились тусклым золотом, пульсировали в такт её сердцу.
— Что это? — прошептала она. Голос вернулся — хриплый, чужой.
Никто не ответил.
А потом она услышала их.
Голоса. До боли знакомые. Они звучали где-то вдалеке или, наоборот, совсем рядом, в голове, в серой пустоте, которая сгущалась вокруг.
— Верни её… — тихо, почти неслышно.
— Я не смогу…
— Она же вернётся?…
Саша узнала эти голоса. Тим? Крест? Бен? Она напряглась, пытаясь уловить слова, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Обрывки фраз, полуслова, смех и вздохи — всё смешалось в один сплошной гул.
— Помогите! — крикнула она. — Я здесь!
Голоса не ответили. Или ответили, но она не услышала. Они были повсюду из-за каждой двери, из серых стен, из воздуха. И в этой какофонии нельзя было разобрать ни одного слова.
Саша зажала уши ладонями, но голоса не стихли. Они стали громче. Навязчивее. Безумнее.
— Нет! — закричала она. — Замолчите!
Тишина. На секунду — всего на секунду — голоса затихли. Саша опустила руки, тяжело дыша. В груди колотилось сердце — живое, горячее, единственное, что напоминало ей о том, что она ещё существует.
«Это не сон, — поняла она. — Это ловушка. Джеймс запер меня здесь».
Она посмотрела на двери. На сотни, тысячи дверей, за каждой из которых, её прошлое, её боль, её воспоминания. Или ничего.
— Я найду выход, — сказала она твёрдо. — Я не останусь здесь.
Голоса снова зашептали уже тише, но настойчивее. Они звали её. Манили. Обещали покой или, наоборот, новую боль. Саша сделала шаг к ближайшей двери — той, на которой была руна «кровь». Коснулась ручки.
— Я иду, — сказала она.
И шагнула внутрь. Серая пустота сомкнулась за её спиной. Впереди ждал первый осколок.
Она стояла в своей детской комнате. Всё было как в тот день — в последний раз, когда она видела маму живой. Розовые обои в мелкий цветочек, которые мама клеила сама, стоя на шаткой табуретке. Плюшевый заяц на кровати — подарок на четвёртый день рождения, с оторванным ухом, которое мама пришила кривыми стежками. На подоконнике герань в горшке, которую Саша ненавидела поливать, потому что земля пахла червяками. Запах ванили и корицы. Мамины духи.
Саша стояла посреди комнаты в ночной рубашке, босиком, и смотрела на кровать, где лежала кукла, забытая с прошлого раза. Сердце колотилось, хотя она не понимала, почему. Что-то было не так. Что-то должно было случиться.
— Сашенька, — раздался голос из коридора.
Мама вошла. Молодая, красивая, со светлыми как снег волосами. На ней было светло-синее платье в белый горошек, которое Саша любила трогать, потому что ткань была мягкой, как кошачья шерсть. Она улыбалась. Но в глазах была грусть.
— Ты знаешь, что я люблю тебя? — спросила мама, садясь на край кровати.
— Знаю, — ответила Саша, чувствуя, как горло сжимается.
— Ты моё солнышко. Моя радость. Я хочу, чтобы ты запомнила это. Навсегда.
— Мам, ты чего? — Саша подошла ближе, взяла её за руку. Ладонь была холодной.
— Ничего, — мама улыбнулась шире. — Просто хочу сказать. Ты сильная. Ты справишься. Что бы ни случилось.
Она погладила Сашу по голове, заправила рыжую прядь за ухо. И в этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял он.
Саша узнала его сразу, хотя в прошлой жизни видела всего несколько раз, а потом он исчез навсегда. Джеймс. Молодой, с рыжими волосами, собранными в низкий хвост, в тёмной рубашке и чёрных брюках. В руке он держал длинный нож с рукоятью из чёрного дерева, с выжженными рунами, которые Саша узнала. Те же, что в «Синей коже».
— Не надо, — прошептала мама.
— Ты обещала, — ответил Джеймс, и голос его был спокойным, почти ласковым. — Ты сказала, что поможешь. Что отдашь всё, чтобы она жила.
— Я не знала, что ты… — мама запнулась, сглотнула. — Что ты убьёшь меня.
— Это ритуал, милая. Жертва должна быть чистой. А ты чище всех.
Саша хотела закричать, но не могла. Тело не слушалось. Она смотрела, как мама встаёт, как идёт к отцу, не сопротивляясь. Как её руки опускаются вдоль тела, как глаза смотрят на Сашу — с любовью и болью.
— Не смотри, — прошептала мама.
Джеймс шагнул вперёд. Нож блеснул в свете лампы.
— Зачем ты это делаешь? — спросила Саша. Голос наконец вернулся — хриплый, детский, совсем не её.
— Чтобы ты стала сильной, — ответил Джеймс. — Чтобы в тебе не было слабости. Слабость — это любовь. Любовь к тем, кто умрёт. Я избавляю тебя от неё.
— Нет, — прошептала Саша. — Пожалуйста.
Джеймс ударил. Один раз. Тихо, почти аккуратно. Кровь брызнула на розовые обои, на плюшевого зайца, на лицо Саши. Тёплая, липкая, она пахла железом и ванилью. Мама упала на колени, потом на бок. Глаза её были открыты — и смотрели на Сашу.
— Я люблю тебя, — прошептали её губы.
И всё. Джеймс вытер нож о простыню, спрятал за пояс.
— Теперь ты свободна, — сказал он. — Она была слаба. Ты будешь сильной.
Он вышел. Дверь закрылась. Саша стояла в луже крови, не в силах пошевелиться. Плюшевый заяц с оторванным ухом лежал в красном. Герань на подоконнике завяла — прямо на глазах, лепестки опадали, как слёзы.
— Мама, — прошептала Саша.
— Мама!
Она упала на колени, обняла тело, прижалась щекой к холодному лбу. Но мама не ответила. И не ответит уже никогда.
После похорон Саша не плакала. Она сидела в своей комнате, обняв плюшевого зайца, его пришлось стирать, но пятно не отстиралось, осталось бурым, как память. Она смотрела в стену и не чувствовала ничего. Только пустоту.
Бабушка — мамина мама — забрала её к себе. Сухая, строгая, с седыми волосами, собранными в пучок. Она не обнимала, не целовала, не говорила «всё будет хорошо». Она просто дала Саше угол, кровать и тарелку супа.
Годы шли. Бабушка умерла, Саша попала в интернат, выросла, сбежала оттуда, уехала в город, поступила в университет. Она не вспоминала тот день. Вычеркнула. Заперла в самой дальней комнате памяти и закинула ключ.
Но иногда, по ночам, когда в квартире было тихо, она просыпалась от запаха ванили и корицы. И не могла понять, почему плачет.
***
В пустоте между мирами Саша стояла на коленях, сжимая в руке первый камень. Он был холодным, почти ледяным.
— Ты не сможешь, — сказал голос Джеймса. — Ты слишком слаба. Слишком привязана к прошлому.
— Заткнись, — ответила Саша.
Она закрыла глаза и заставила себя вспомнить. Не ту ночь — то, что было после.
Бабушка сидела на кухне, пила чай из старой кружки с отбитой ручкой. Напротив — Саша, маленькая, с красными глазами.
— Я не хочу жить, — сказала тогда Саша.
— А кто хочет? — ответила бабушка. — Но живут. Потому что некуда деваться, таков порядок.
— Мама хотела жить.
— Хотела. И жила. Ради тебя.
— А папа? — спросила Саша.
Бабушка помолчала, поставила кружку.
— Папа — чудовище. Забудь о нём.
— А если не могу?
— Тогда научись жить с этой памятью. Не прячь её. Не делай вид, что её нет.
Саша тогда не поняла. Теперь поняла.
— Я помню, — прошептала она. — Я помню, что мама любила меня. Я помню, что она хотела, чтобы я жила. И я живу.
Камень в руке потеплел. Трещины на нём начали светиться золотом.
— Не для тебя, — сказала она, обращаясь к Джеймсу. — Для неё.
— Глупо, — ответил Джеймс. — Она мертва.
— Но я помню. Этого достаточно.
Камень вспыхнул ярко, и первый осколок занял своё место.Серая пустота распалась на знакомые очертания. Саша стояла в комнате Бена, заставленной техникой, с мониторами, которые тускло светились даже в темноте. Запах озона, горячего пластика и чего-то ещё — металлического, острого, как напряжение перед грозой.
Шторы задёрнуты. Лампы не горят. Только экраны — десятки экранов — отбрасывают бледное, мертвенное свечение, выхватывая из мрака груды проводов, разобранные системные блоки, стопки старых жёстких дисков. На стенах — плакаты с играми, выцветшие, с потёртыми краями. На столе — чашка с остывшим чаем, который никто не допил.
Бен сидел на кровати, сжавшись в комок. На нём была старая растянутая футболка и домашние штаны. Волосы падали на глаза, и он не откидывал их — просто сидел, глядя в одну точку на экране ноутбука, где мелькали строки кода, которые он не видел. Саша стояла у двери, не решаясь войти. Она помнила этот день. Один из тех, когда Бен почти сломался. Когда вирус внутри него разъедал не только технику, но и его самого.
— Ты как? — спросила она тихо.
— Нормально, — ответил Бен, не поднимая головы.
— Врёшь.
— Вру.
Он поднял глаза. В них, прозрачных, с редкими помехами, которые мерцали, как битые пиксели, была такая тоска, что Саша забыла, как дышать. Она подошла, села на край кровати рядом с ним. Не спрашивая разрешения. Матрас скрипнул, и Бен дёрнулся — не от испуга, а скорее по привычке.
— Можно? — спросила Саша.
— Уже села, — ответил он.
Она улыбнулась — слабо, но искренне.
— Рассказывай.
— О чём?
— О том, что тебя гложет.
Бен помолчал. В комнате гудели серверы — монотонно, усыпляюще. Где-то за стеной капала вода из прохудившейся трубы.
— Я боюсь, — сказал он наконец. Голос его был хриплым, чужим. — Не смерти. Я уже мёртв.
— Я знаю.
— Я боюсь, что однажды проснусь и не вспомню, кто я. Что стану просто кодом. Ошибкой. Битым пикселем, который никто не заметит.
— Ты не ошибка, — сказала Саша.
— Откуда ты знаешь? — он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на отчаяние. — Ты знаешь, что такое быть ничем? Не человеком, не духом, не призраком. Просто… сбоем. Глюком системы.
— Тогда расскажи мне, — тихо попросила Саша.
Бен замолчал. Потом начал говорить. Он рассказал о том, как очнулся внутри картриджа. О темноте, которая была живой. О голосах других душ — тех, кто застрял там раньше. О том, как он бился о границы кода, как хотел вырваться, но не мог.
— Я кричал, — сказал он. — Но у меня не было рта. Я плакал, но у меня не было глаз. Я бы и меня не было.
Саша слушала, не перебивая. Она знала, что это нужно. Что он должен выговориться.
— А потом я научился выходить, — продолжил Бен. — В провода, в сеть, в чужие компьютеры. Я мог быть везде, но нигде не мог остаться. Потому что у меня не было дома. Не было тела. Не было ничего.
— А теперь? — спросила Саша.
— Теперь есть, — Бен посмотрел на свои бледные, с длинными пальцами руки, которые иногда становились полупрозрачными. — Но я всё равно боюсь. Что однажды это исчезнет.
— Не исчезнет.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я тебя вижу, — сказала Саша. — Ты здесь. Ты дышишь. Ты злишься, шутит, споришь с Джеффом, ворчишь на погоду, пьёшь чай, который не чувствуешь. Ошибки так не умеют.
Бен усмехнулся криво, но тепло.
— Ты всегда знаешь, что сказать.
— Не всегда. Но с тобой как-то получается.
Они помолчали. Бен взял её за руку — впервые за всё время. Пальцы были холодными, почти ледяными. Но Саша не отдёрнула.
— Спасибо, — сказал он.
— Ты бы сделал то же самое, — ответила Саша.
— Наверное, — Бен пожал плечами. — Но всё равно спасибо.
Он отпустил её руку, откинулся на подушку.
— Знаешь, что самое странное? — спросил он.
— Что?
— Я стал бояться не того, что умру. А того, что не успею сделать что-то важное.
— Например?
— Например, защитить тех, кто мне дорог, — он посмотрел на неё. — Тебя. Креста. Тоби. Даже Джеффа, хоть он и идиот.
— Джефф обидится.
— Пусть обижается.
Они засмеялись тихо, почти беззвучно. Но это был первый раз за долгое время, когда Бен смеялся не насмешливо, а по-настоящему.
Из пустоты всплыл другой день. Саша и Бен шли по лесу, собирали травы для книги. Солнце светило сквозь листву, и на земле плясали золотые зайчики. Бен нёс корзину, Саша срывала серебристые листья.
— Слушай, — сказал тогда Бен. — А ты не боишься?
— Чего?
— Всего этого. Магии, книги, Безликого, Джеймса.
— Боюсь, — ответила Саша. — Но страх — не повод сидеть дома.
— Это ты уже говорила.
— И повторю.
— Ты как заезженная пластинка.
— А ты как старый ворчун.
Бен остановился, посмотрел на неё.
— Ты знаешь, что ты первый человек, который не смотрит на меня как на призрака?
— Ты и не призрак. Ты дух.
— Какая разница?
— Призраки пугают. Духи помогают.
— Я помогаю?
— Иногда. Когда не ленишься.
Он усмехнулся, и они пошли дальше. Это воспоминание было маленьким, почти незаметным. Но оно было. И оно грело.
Серая пустота снова сомкнулась вокруг Саши. Бен исчез, комната растаяла. Только тепло от его пальцев ещё оставалось на её руке.
В ладони лежал второй камень — тёплый, с золотыми прожилками.
— Красивая ложь, — сказал голос Джеймса. — Он предаст тебя. Все предадут.
— Нет, — ответила Саша. — Не все.
— Он не человек. У него нет души.
— У него есть, — твёрдо сказала Саша. — Я видела ее.
Камень вспыхнул, и второй осколок занял своё место.
— Ты слабеешь, — прошептал Джеймс. — С каждым воспоминанием ты тратишь силы.
— А ты теряешь власть, — ответила Саша. — С каждым осколком я становлюсь сильнее.
Она шагнула вперёд, в новую тьму. Третий осколок ждал.
***
Она лежала на кровати в своей комнате, и если бы не слабое дыхание, можно было подумать, что она мертва. Браслет на запястье потускнел, стал серым, как старая кора. «Синяя кожа» в сумке не жужжала — молчала, съёжилась, затихла. Книга тоже ждала.
Бен сидел у её кровати, сжимая её холодную ладонь. Не говорил ни слова. Просто сидел. Безликий вошёл без стука, остановился в дверях. Его пустое лицо было обращено к Саше, и в этой пустоте нельзя было прочитать эмоций. Но Тим, стоявший за его спиной, чувствовал — он зол.
— Верни её, — снова повторил Бен.
— Я не могу, — ответил Безликий. — Но могу попробовать сделать хоть что-то.
Он подошёл к кровати, коснулся лба Саши. Его длинные, бледные пальцызамерли на её коже. Он закрыл глаза — или сделал вид, что закрыл. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой.
— Я чувствую её, — сказал он. — Возможно, получится связаться. Но не через меня.
Бен ничего не ответил. Он сжал руку Саши сильнее.
— Я не уйду, — сказал он.
— Я и не прошу, — ответил Безликий и вышел.
Община погрузилась в тревогу. Тим удвоил патрули, Бен прочёсывал сеть в поисках любых сигналов от Джеймса, Джефф и Брайан укрепляли ловушки. Но все знали, это не поможет. Враг был внутри. В голове Саши.
— Она очнётся? — спросила Джейн, когда они с Брайаном пересеклись в её спальне.
— Должна, — ответил Брайан.
— А если нет?
— Не говори так.
— Я просто спрашиваю.
Брайан посмотрел на Джейн. В его глазах была такая усталость, что Джейн отвернулась.
— Очнётся, — сказал Брайан. — Она сильная.
— Сильные тоже ломаются.
Время шло. Саша не просыпалась. Бен перестал выходить из её комнаты. Тим приносил ему еду, ставил на стол, забирал пустые тарелки. Иногда он ел, иногда нет. Он не говорил только смотрел на Сашу и ждал.
Тоби приходил каждый вечер. Садился на пол, гладил ворона и читал вслух — старые детективы, стихи, даже кулинарные книги. Он рассказывал о новостях в общине. Он не знал, слышит ли она, но надеялся.
— Аластор говорит, что ты вернёшься, — сказал он однажды. — Он редко ошибается.
Ворон каркнул, подтверждая.
Крест приходил реже. Ему было тяжело смотреть на Сашу — неподвижную, бледную, без её обычной колючей улыбки. Он сидел на подоконнике, сжимая в руке книгу, и молчал.
— Ты должна вернуться, — сказал он однажды.
Эрик не спал. Он не спал уже много дней, обходил лес, проверял ловушки, вплетал новые слои защиты. Магия выжигала его изнутри, но он не останавливался. Не мог.
— Ты убьёшь себя, — сказал Тим, когда нашёл его у старого дуба на рассвете.
— Я бессмертен.
— Ты бледнее обычного.
— Я всегда бледный.
Тим подошёл ближе, встал напротив.
— Эрик, — сказал он тихо. — Это не твоя вина.
— А чья? — Безликий повернулся к ним, и в его пустом лице Тиму почудилась такая боль, что он невольно отступил. — Я обещал вам всем защиту, место, где вам не нужно бояться. И что вышло?
— Ты не мог знать, что он…
— Мог, — перебил Эрик. — Я должен был знать. Я знал, что он готовит ритуал.
Тим молчал. Он не знал, что сказать.
Снег всё ещё лежал сугробами, крупными хлопьями, укрывая поляну белым саваном. Дома общины выглядели уютно — из труб вился дымок, в окнах горел свет. Но внутри было холодно.
Саша лежала в своей комнате, и её тело не менялось. Браслет на запястье иногда слабо светился, но только когда кто-то из приходящих брал её за руку. Книга в сумке изредка жужжала — тихо, жалобно, как раненый зверь.
Бен пропадал в сети сутками. Он искал любые упоминания о ритуалах, о душах, застрявших между мирами, о способах вернуть их обратно. Он взломал архивы оккультных сайтов, перерыл старые книги в библиотеке, даже попытался связаться с Залго — но демон молчал.
— Ничего, — сказал он однажды, сидя у костра с Тимом. — Ни одной зацепки.
— Значит, будем ждать, — ответил Тим.
— Я ненавижу ждать.
— Я знаю.
Они сидели у огня, глядя на падающий снег. Где-то в лесу ухал филин.
— Она вернётся, — сказал Бен. — Не потому, что я нашёл способ. А потому, что она упрямая.
— Как и ты, — заметил Тим.
— Я не упрямый. Я настойчивый.
— Это одно и то же.
Это случилось в декабре. Саша лежала неподвижно, как и всегда. Но браслет на её запястье вдруг вспыхнул — ярко, золотом, на секунду осветив всю комнату.
Крест, который дремал на стуле, проснулся.
— Саша? — позвал он.
Она не ответила. Но браслет больше не гас. Он пульсировал — слабо, но ровно.
Крест встал, подошёл к окну, распахнул шторы. Снег падал хлопьями, и где-то в лесу кричала птица.
— Возвращайся, — прошептал он. — Мы ждём.
Четыре месяца. Сто двадцать дней. Община жила, работала, сражалась. Джефф и Брайан больше не спорили — они стали почти друзьями. Тим научился различать шаги Безликого по коридору. Крест выучил наизусть все книги в библиотеке. Бен почти перестал улыбаться, но иногда, когда никто не видел, сидел у ноутбука и смотрел на фотографию Саши с того дня в заброшенных аттракционах.