Глава 20. Ритуал.
Ей снился снег. Не тот, что падает хлопьями, а тот, что заметает всё вокруг — белый, глухой, бесконечный. Он ложился на каменный пол семинарии, стирая границы между сводами и стенами, делая воздух плотным, как застывшая смола. Саша стояла босиком, и холод пробирал до костей, хотя тело не чувствовало боли, только странную, далёкую вибрацию, будто кто-то играл на струнах её нервов. Вокруг высились стрельчатые окна с цветными стёклами, на которых застыли сцены из Ветхого Завета — Авель, падающий под рукой Каина, Ноев ковчег, рассекающий волны, жертвоприношение Исаака. Семинария. Старая, исландская, пахнущая воском, ладаном и чем-то ещё древним, забытым, похожим на запах пыли на старых чердаках.
— Ты здесь не в первый раз, — раздался голос за спиной.
Саша обернулась. Пастор сидел на деревянной скамье, сжимая в руках «Синюю кожу». Но книга была другой — старой, потрёпанной, с выцветшими рунами на обложке, с потёртыми углами, будто её тысячу раз роняли на каменный пол. Его лицо по-прежнему скрывала тень, но Саша чувствовала его взгляд был тяжёлым, всевидящим.
— Где мы? — спросила она.
— Там, где всё начиналось, — ответил пастор. — И где всё закончилось.
Он встал, подошёл к окну, провёл пальцем по витражу. На стекле была изображена женщина с мечом — Морриган? Или святая? Саша не поняла. Её лицо было размытым, но в позе чувствовалась сила, граничащая с жестокостью.
— Двое мальчишек пришли сюда учиться, — продолжил пастор, не оборачиваясь. — Один — из бедной семьи, с тяжёлым детством, с вечной жаждой доказать, что он достоин. Другой — из простых, но с даром, который не могли объяснить ни священники, ни колдуны. Они стали друзьями. Почти братьями.
Он повернулся к ней, и в тени его лица блеснул глаз, такой непривычно человеческий, живой и полный боли. Но не боли прошлого, а боли, которая не утихает никогда.
— Запомни этот сон, — сказал он. — Он тебе пригодится.
Стены поплыли, снег повалил сильнее, и Саша проснулась в своей постели, сжимая браслет, который обжигал запястье. В ушах ещё звенела тишина семинарии, а на языке остался привкус ладана.
Через три ночи ей приснился коридор. Длинный, бесконечный, уходящий в серую дымку, с дверьми по обе стороны. Каждая дверь была разной — одни деревянные, резные, с бронзовыми ручками в виде звериных морд, другие железные, ржавые, с петлями, заросшими паутиной, третьи — зеркальные, отражающие её лицо в бесконечных вариациях. Саша шла, не выбирая пути. Ноги несли её сами, и она не сопротивлялась.
За первой дверью она услышала голос матери — тёплый, который помнила с детства, когда мама пела ей на ночь. Захотелось зайти, толкнуть створку, увидеть улыбающееся лицо, но ручка не поддавалась. Холодный металл обжёг ладонь, и Саша отдёрнула руку.
— Не сейчас, — прошептал голос пастора. Он шёл рядом, но Саша не видела его — только чувствовала присутствие, как ощущаешь сквозняк, даже когда окна закрыты.
— Что это за место? — спросила она.
— Граница, — ответил пастор. — Там, где твои воспоминания встречаются с чужими. Будь осторожна. Не всё здесь является правдой.
Она подошла к зеркальной двери. В отражении увидела себя — но не ту, что сейчас. С уставшими зелёными глазами и осунувшимся лицом, с браслетом, в который вплетены руны, которых она ещё не знала. Её лицо было спокойнее, жёстче, будто она уже пережила всё, что только можно пережить.
— Ты можешь стать сильнее, — сказал голос из отражения. — Но заплатишь за это.
Саша коснулась зеркала. Оно треснуло — тонкая паутина побежала от центра к краям, а потом рассыпалось на тысячи осколков. Каждый осколок отражал её лицо — в детстве, в юности, в тот день на кладбище, в момент, когда она впервые зажгла огонь пальцами. Осколки кружились в воздухе, как снежинки, и Саша протянула руку, пытаясь поймать один, но они ускользали.
— Запомни это, — сказал пастор. — Когда придёт время, тебе придётся собирать осколки.
Она проснулась с криком. Браслет был горячим, не просто тёплым, а обжигающим, как будто кто-то приложил раскалённый металл к коже. Книга в сумке жужжала, как встревоженная оса, и Саша никак не могла её успокоить. Крест сидел на стуле у двери, сжимая кружку с чаем. Саша не знала когда он пришел, но не удивилась. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, но в серых спокойных глазах читалась тревога.
— Ты кричала во сне, — сказал он.
— Пустяк, это просто сон, — ответила Саша.
— Не просто, — он посмотрел на неё долгим взглядом. — Ты менялась во сне. Кожа становилась серой. Браслет светился так, что я видел отсветы на стенах.
Саша посмотрела на запястье. Следов не было, только лёгкое покраснение. Но она чувствовала что что-то изменилось. Внутри, там, где раньше был страх, теперь пульсировала странная, холодная уверенность.
— Что-то идёт, — сказала она. — Я не знаю, что, но…
— Все будет в порядке, — перебил Крест. — Ты не одна.
Он встал, поставил кружку на стол и вышел, не оглядываясь. Саша осталась одна, глядя на потолок, где в темноте мерещились длинные извивающиеся тени похожие на щупальца.
Этот сон пришёл через неделю. Саша стояла на берегу чёрной, бурлящей реки, с льдинами, которые сталкивались и крошились в пену. Вода пахла серой и железом, и от этого запаха кружилась голова. Небо было багровым, как перед концом света, и в его отсветах всё вокруг казалось чужим, враждебным.
На другом берегу стоял Джеймс. Не старый и не злой, каким он был сейчас, а молодой, с рыжими волосами, собранными в низкий хвост, с горящими золотыми глазами, в которых не было ни капли тепла. Он протягивал к ней руки, и в этом жесте было что-то театральное, почти издевательское.
— Иди ко мне, — сказал он. — Я не причиню тебе вреда. Я хочу помочь.
— Врёшь, — ответила Саша. Голос её не дрожал.
— Нет. Я хочу, чтобы ты поняла. Мы с тобой — одно целое. Кровь не врёт.
Из воды вынырнула бледная длиннопалая рука с когтями, похожая на щупальце. Она схватила Джеймса за лодыжку и потянула вниз. Он закричал, но не от боли , а от ярости. Его лицо исказилось, и на секунду Саша увидела под маской молодости настоящего Джеймса — старого, усталого, с глубокими морщинами и пустыми глазами.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, исчезая в чёрной воде.
Саша осталась одна. Пастор стоял рядом, сухой, хотя вода плескалась у его ног, не смея коснуться. Его лицо по-прежнему было в тени, но Саша чувствовала, что он смотрит на неё с одобрением.
— Он придёт за тобой, — сказал пастор.
— Как мне защититься?
— Ты уже знаешь. Вспомни, кто ты. Вспомни, ради чего ты борешься.
Он коснулся её лба, и Саша увидела их лица — Тима, Брайана, Джеффа, Натали, Тоби, Бена, Креста, Джейн, Хип, Роджера. Даже Аластора, который сидел на плече у Тоби и каркал, словно подтверждая. Всех, кто стал её семьёй. Их лица были тёплыми, живыми, и от этого тепла холодная уверенность внутри стала чуть мягче.
— Это твоё оружие, — сказал пастор. — Не книга. Не браслет. Они.
Она проснулась с мокрыми щеками. Плакала ли во сне? Или слёзы пришли после? Бен сидел на подоконнике, глядя в окно на серое утреннее небо. На коленях у него лежал ноутбук, но экран был погашен.
— Ты опять кричала, — сказал он, не оборачиваясь.
— Ты здесь?
— Чувствовал, что нужно.
Саша села, обхватила колени. Простыня сбилась, и она машинально поправила её.
— Мне страшно, — призналась она.
— Я знаю, — Бен повернулся, и в его прозрачных глазах, с редкими помехами, не было насмешки. Только усталое, почти человеческое тепло. — Но ты справишься.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты не сдалась раньше. Не сдашься и сейчас.
Она улыбнулась слабо, но искренне. Уголки губ дрогнули, и в груди стало чуть легче.
— Спасибо.
— Не за что, — Бен спрыгнул с подоконника, бесшумно, как тень. — А теперь спи. Завтра рано вставать.
Он вышел, и Саша осталась одна. Но одиночество не давило. Она сжала браслет, прошептала: «Я помню. Я знаю, кто я». И заснула без снов, впервые за долгое время.
Прошла неделя после третьего сна. Саша почти привыкла к тому, что по ночам её сознание уходит в другие миры. Браслет на запястье стал тёплым постоянно, он больше не обжигал, просто напоминал о себе, как верный пёс, который тычется носом в ладонь. Книга в сумке не спала, ждала, но пока ничего не требовала.
В столовой было шумно. Брайан и Джефф опять спорили, на этот раз из-за заварки. Брайан насыпал чай в заварочник, и Джефф, глядя в свою кружку, скривился.
— Ты положил слишком много, — сказал он, отодвигая кружку.
— Нормально, — ответил Брайан, не поднимая головы.
— Чай горький.
— А ты положи сахар.
— Я не люблю сахар.
— Тогда пей горький.
Тим, разливавший чай по кружкам, закатил глаза. Его лицо было усталым — он опять не спал, проверял ловушки.
— Может, вы оба заткнётесь и дадите мне спокойно позавтракать? — сказал он, ставя кружку перед собой.
— Ты всегда завтракаешь спокойно, — заметил Джефф.
— Нет. Потому что вы мешаете.
Саша сидела между Крестом и Беном, пила свой чай — нормальный, без споров.
— Ты сегодня бледная, — сказал Бен, косясь на неё.
— Не выспалась.
— Опять сны?
— Опять.
— Расскажешь?
— Потом.
Крест молча пододвинул ей тарелку с хлебом — ржаным, грубого помола, с хрустящей корочкой. Она кивнула, взяла кусок, но есть не стала.
После завтрака Тим отправил их на огород — убирать остатки тыкв и перекапывать грядки под зиму. Земля была холодной, влажной, и каждый ком, который они переворачивали лопатами, пах морозом и прелой листвой. Саша, Бен и Крест работали втроём. Бен ворчал, что духи не должны заниматься сельским хозяйством, но лопату взял и копал с остервенением.
— Ты мог бы просто взять и перекопать магией, — сказала Саша, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
— Магия для важных дел, — ответил Бен, с силой втыкая лопату в землю. — А это так, рутина.
— Рутина тоже важна, — заметил Крест, работая ровно, без лишних движений.
— Ты всегда такой правильный?
— Когда хочу.
Бен пнул ком земли. Он отлетел в сторону и попал в Джеффа, который проходил мимо с охапкой дров. Джефф замер, медленно повернул голову. Его лицо с разрезанными щеками потемнело от гнева.
— Ты! — рявкнул он, бросая дрова на землю.
— Не я, — сказал Бен, даже не поднимая головы.
— Я видел.
— Тебе показалось.
Джефф шагнул вперёд, но Тим крикнул из дома: «Не ссориться! Работайте!» Голос был резким, не терпящим возражений. Джефф скривился, подхватил дрова и ушёл, что-то бормоча себе под нос.
— Опять ты провоцируешь, — сказала Саша.
— Он сам провоцируется, — ответил Бен, вытирая лопату о траву. Крест покачал головой, но ничего не сказал.
К вечеру все собрались у костра. Джефф и Брайан наконец помирились — Джефф признал, что чай был нормальный, а Брайан пообещал в следующий раз класть меньше заварки. Они сидели рядом, и хотя не разговаривали, но и не сверлили друг друга взглядами.
Тоби читал вслух старую книгу о призраках — потрёпанный томик в кожаном переплёте, найденный в библиотеке. Аластор сидел на его плече и внимательно слушал, иногда каркая в самых напряжённых местах.
— Призраки не такие, — заметил Бен, сидя на бревне и глядя на огонь.
— А какие? — спросил Тоби, отрываясь от чтения.
— Скучные. Всё время жалуются на холод.
— Ты жалуешься на холод?
— Я не призрак. Я дух.
— Какая разница?
— Призраки пугают. Духи помогают.
— Ты помогаешь?
— Иногда.
Саша слушала этот разговор, который повторялся из раза в раз, и удивлялась, что им это не надоедает. Но в этом было что-то уютное, почти домашнее, как старый анекдот, который рассказывают каждый вечер, и всё равно смешно.
Хип и Роджер сидели в стороне, ближе к лесу, где тени были гуще. Роджер был спокоен — ходок дремал, и его пальцы не чернели. Но Саша заметила, как иногда его плечи напрягались, будто он сдерживал что-то внутри.
— Ты молодец, — сказала ему Хип, положив руку на его ладонь.
— Ещё нет, — ответил Роджер.
— Но стараешься.
Он кивнул, и в его тёмных, почти чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. Саша подошла к ним, села рядом на бревно. Древесина была холодной, и она поджала ноги.
— Не помешаю?
— Нет, — ответила Хип. — Садись.
Они молчали. Костер потрескивал, и где-то в лесу ухал филин. Тишина была плотной, но не враждебной.
— Ты боишься? — спросил Роджер.
— Чего? — уточнила Саша.
— Того, что будет.
— Боюсь. Но не так, как раньше.
— Почему?
— Потому что я не одна.
Роджер посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а тихое понимание.
— Я тоже не один, — сказал он. — Теперь.
Хип положила руку ему на плечо. Саша улыбнулась — слабо, но искренне.
Поздно ночью, когда все разошлись, Саша сидела на крыльце одна. Браслет был горячим, книга в сумке жужжала громче обычного, и в этом жужжании слышалась тревога.
— Не спится? — раздалось из темноты.
Вышел Безликий. Он двигался бесшумно, и в свете луны его пустое лицо казалось ещё более чужим. Он сел рядом на ступеньку, сложил длинные бледные пальцы на коленях. От него веяло холодом — не физическим, а тем, что живёт в местах, где нет жизни.
— Не спится, — ответила Саша.
— Сны?
— Да. Пастор говорит, что скоро что-то будет.
— Я знаю, — Безликий помолчал, глядя на лес. — Я чувствую его. Джеймс копает, как крот. Скоро вылезет.
— Что он задумал?
— Не знаю точно. Но он хочет забрать тебя.
— Я не пойду.
— Он найдёт способ заставить.
Саша повернулась к нему. В свете луны его пустое лицо казалось почти красивым — той странной, нечеловеческой красотой, которая не поддаётся словам. Но в его голосе не было тепла — только сталь.
— Что мне делать? — спросила она.
— Помнить, кто ты, — ответил Безликий. — И кто те, кто рядом. Это твоё оружие.
Он встал, коснулся её плеча — холодной, длинной рукой — и ушёл в темноту. Саша осталась одна. Смотрела на звёзды, на лес, на дома общины, где спали её странные, сломанные, но родные люди. Внутри, там, где раньше был страх, теперь пульсировала холодная решимость.
***
Третий день лес молчал. Не то чтобы птицы перестали петь или звери ушли — нет, они были. Но в этой тишине было что-то не так. Она стала плотной, как стена, как вата, заложенная в уши. Даже ветер, обычно гулявший между стволами, затих, словно боялся потревожить то, что пробуждалось в глубине.
Эрик чувствовал это кожей — тем, что осталось от человеческой сущности. Там, где раньше было сердце, теперь пульсировала тревога. Холодная, липкая, как смола. Он стоял на краю поляны, глядя в сторону севера. Там, за старыми соснами, за болотами, за границей его земли, собиралась тьма. Не та, что жила в лесу — своя, привычная. Чужая. Злая.
— Эрик, — раздалось за спиной. Тим вышел из тени, бесшумный, как всегда. В руке он сжимал нож — не для охоты, для защиты. Его лицо было напряжённым, под глазами залегли тени.
— Что-то не так, — сказал Тим. Это не был вопрос.
— Джеймс готовится, — ответил Безликий, не оборачиваясь. — Я чувствую его. Он копает, как крот. Скоро вылезет.
— Что он задумал?
— Не знаю. Но это будет не прямой штурм. Он умнее. Он ударит там, где мы не ждём.
Тим подошёл ближе, встал рядом. Они смотрели в одну сторону — в темноту, которая сгущалась даже днём, как туман перед бурей.
— Что делать? — спросил Тим.
— Усилить защиту. Ловушки по периметру. Патрули ночью. И предупредить всех.
— Всех?
— Всех. Даже тех, кто не любит слушать.
Тим кивнул, развернулся и ушёл в сторону домов. Эрик остался один. Он поднял руку, и из пальцев вырвались тонкие, почти невидимые нити магии. Они потянулись к деревьям, к кустам, к земле, вплетаясь в корни, в камни, в воздух. Защита. Слабая, но хотя бы какая-то.
***
Подвал старой церкви, которую культ Морриган использовал для тайных ритуалов, был сырым и холодным. Стены из грубого камня, пол земляной, утрамбованный за многие годы, пахнущий сыростью и старым пеплом. В центре помещения горело несколько свечей — их жёлтый свет выхватывал из темноты вырезанные на полу символы. Круги, руны, линии, пересекающиеся под странными углами, образующие сложный, пугающий узор.
Джеймс работал над ними уже несколько часов, стоя на коленях, с мелом в руке. Его пальцы были испачканы белой пылью, но он не обращал на это внимания. Каждая линия должна быть идеальной — ни одного лишнего изгиба.
Алекс сидел в углу на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к стене. Топор в его голове блестел в свете свечей, кровь на одежде уже высохла, но не исчезла — она была частью его, как ирония и смерть. Он смотрел, как Джеймс чертит очередную линию, и молчал.
— Ты мог бы помочь, — сказал Джеймс, не поднимая головы. Голос его был ровным, почти безразличным.
— А зачем? — ответил Алекс. — Ты же главный. Ты и черти.
— Это не просто черчение. Это призыв. Каждая линия имеет значение.
— Для тебя может быть. Для меня это просто мел на полу.
Джеймс выпрямился, посмотрел на Алекса. Его золотые глаза в полумраке казались почти чёрными, и в них не было ни капли тепла.
— Ты здесь не для того, чтобы критиковать. Ты здесь, чтобы помогать.
— Помогать? — Алекс усмехнулся, обнажая зубы. — Я здесь, потому что ты не доверяешь никому из своих последователей на все сто процентов. А я надёжный, потому что мне нечего терять.
— И поэтому ты мне нужен, — Джеймс вернулся к черчению, проведя длинную дугу, соединяющую две руны. — Принеси чашу.
Алекс не двинулся.
— Чашу, — повторил Джеймс, и в голосе его зазвенела сталь. Холодная, опасная, как лезвие ножа.
Алекс вздохнул, встал, подошёл к каменному алтарю в углу подвала. На нём стояла чаша — чёрная, с выгравированными рунами, которые тускло светились даже без света, словно жили своей жизнью. Он взял её, поднёс к Джеймсу.
— Куда поставить, начальник? — спросил он с лёгкой насмешкой.
— В центр круга.
Алекс поставил чашу, отошёл в сторону. Джеймс закончил последнюю линию, поднялся, отряхнул колени. Белая пыль посыпалась на земляной пол.
— Скоро, — сказал он, глядя на свою работу. — Скоро я верну её.
— Дочку? — уточнил Алекс.
— Её силу. Её кровь. Всё, что принадлежит мне по праву.
Алекс усмехнулся, покачал головой.
— Ты самоуверен.
— Я уверен, — поправил Джеймс, поворачиваясь к нему. — Это разные вещи.
Он зажёг ещё несколько свечей, и в подвале стало светлее. Алекс сидел на ящике, вертел в пальцах нож, глядя на лезвие, на котором отражался огонь.
— Что ты будешь делать, когда получишь её силу? — спросил он. — Станешь богом?
— Я стану тем, кем должен был стать всегда, — ответил Джеймс, подходя к алтарю. — Тем, кто исправит этот мир. Очистит его от слабых, от никчёмных, от тех, кто только потребляет, не создавая.
— Звучит как план.
— Это не план. Это судьба.
— Судьба, — Алекс задумался, проводя пальцем по лезвию. — Знаешь, мне тоже когда-то казалось, что у меня есть судьба. А потом мне всадили топор в голову.
— И что теперь?
— Теперь я просто живу. И убиваю, когда прикажут.
Джеймс посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.
— Ты не жалеешь?
— О чём? О смерти? О том, что стал этим? — Алекс постучал пальцем по лезвию топора, и металл издал тонкий звон. — Нет. Жалость прерогатива живых. А я не совсем живой.
— Ты нужен мне, — сказал Джеймс. — Поэтому ты здесь.
— Я здесь, потому что мне больше некуда идти, — ответил Алекс. — Но не думай, что я твой пёс.
— Я и не думаю. Ты волк. Но волки тоже служат стае.
Алекс ничего не ответил. Он смотрел на чашу, в которой темнела какая-то жидкость — то ли вода, то ли кровь. Свечи отражались в её гладкой поверхности, и казалось, что внутри чаши горит маленький огонь.
— Когда ритуал? — спросил он.
— Через три дня. Когда луна войдёт в нужную фазу.
— А девчонка? Её тело здесь?
— Её тело в лесу. Но сознание я смогу вырвать и от оттуда. Мне нужно будет только начать.
— Ты уверен, что она не сбежит? — спросил Алекс, глядя на чашу.
— Она не сбежит, — ответил Джеймс, не поднимая головы от алтаря. — Она будет бороться. Будет страдать. Будет вспоминать. И когда она устанет, она сдастся.
— А если нет? — Алекс усмехнулся. — Если она выдержит?
— Тогда она вернётся. Но даже это будет мне на руку. — Джеймс выпрямился, посмотрел на Алекса. Его золотые глаза горели холодно. — Ритуал требует не смерти, он требует выбора. Она должна добровольно признать свою слабость. Добровольно принять меня. Или… быть сломленной настолько, что у неё не останется воли.
— А если просто убить? — Алекс постучал пальцем по топору.
— Тогда её сила уйдёт в пустоту, а мне нужна она целая и живая. Способная открыть двери.
Алекс покачал головой.
— Ты играешь в опасную игру.
— Все игры опасны, — ответил Джеймс. — Но я играю наверняка.
— Что тебе нужно для ритуала? — спросил Алекс.
— Кровь, — ответил Джеймс, не оборачиваясь. — Её кровь. Она у меня есть — капля, которую я собрал после боя.
— Этого достаточно?
— Достаточно, чтобы найти её. Чтобы призвать. Остальное — предметы, связанные с ней. Фотография. Вещь, которую она носила. Я подготовил.
Он подошёл к алтарю, достал из деревянного ларца несколько предметов: старую фотографию Саши с матерью — выцветшую, с погнутыми краями; маленький локон волос, завязанный лентой; кусок ткани — видимо, от её одежды, серый, с выцветшим рисунком.
— Сентиментально, — заметил Алекс.
— Сила в привязанности, — ответил Джеймс. — Чем сильнее связь, тем легче призвать.
— А если она не привязана к тебе?
— Она привязана. Ненависть — тоже связь, в своём роде.
Алекс кивнул, не споря.
— Ты веришь в Морриган? — спросил он.
— Верю, — ответил Джеймс, и в его голосе впервые прозвучала не сталь, а что-то другое, почти благоговение. — Я видел её. В снах, в видениях. Она говорила со мной. Она говорит и сейчас.
— И что она сказала?
— Что я — избранный. Что я верну её в этот мир. Что мы вместе очистим его от скверны.
— А если она врёт?
Джеймс замер. Его пальцы, лежавшие на алтаре, сжались в кулаки.
— Что? — спросил он, и голос его стал тихим, опасным.
— Что если она просто использует тебя? — Алекс приподнялся на локте, глядя на Джеймса. — Как ты используешь своих пожирателей. Как ты используешь меня.
— Не богохульствуй, — голос Джеймса стал ледяным, и воздух вокруг, казалось, сжался.
— Я не богохульствую, — Алекс не отвёл взгляда. — Я просто спрашиваю. Ты уверен, что после того, как она вернётся, ты останешься нужен?
— Она обещала.
— Демоны часто обещают, а потом съедают.
Джеймс встал, подошёл к Алексу, навис над ним. В его золотых глазах горел огонь — не тот, что согревает, а тот, что сжигает дотла.
— Она не демон, она Богиня. Ты не веришь в наше дело. Но ты здесь. Почему?
— Потому что мне всё равно, — ответил Алекс, откидываясь на стену. — Будет рай, будет ад — какая разница? — Он закрыл глаза. — Делай свой ритуал, Джеймс. Я помогу. Но не жди, что я буду аплодировать.
Джеймс смотрел на него несколько секунд, потом вернулся к алтарю. В подвале горели свечи, и где-то в глубине, за стенами, слышался тихий шёпот — древний, голодный. Морриган ждала.
Алекс не спал. Он слушал этот шёпот и думал о том, что, может быть, завтра он наконец умрёт по-настоящему. Или станет чем-то новым. Или останется тем же — парнем с топором в голове, который не помнит, кем был.
Он усмехнулся своим мыслям и закрыл глаза.
Воспоминания приходили к Алексу редко — обрывками, как старый, повреждённый фильм, который прокручивают в голове, когда не можешь уснуть. Но этот кусок был ярче других. Он видел пещеру в самом сердце нижнего мира, где воздух был густым, как смола, и пахло серой и дымом. Стены светились тусклым голубым, это росли грибы, которые заменяли здесь солнце, и их слабый свет падал на камни мягко, почти ласково. В центре горел костёр, но огонь был странным — зелёным, почти не дающим тепла. Он лизал поленья, но не согревал, только отбрасывал причудливые тени на стены.
Хип сидела на камне, поджав ноги, и перебирала свои колючие щупальца — чистила их, зачем-то, хотя они всегда оставались острыми. Её щупальца двигались быстро, привычно, и Алексу казалось, что это единственное, что она делает, когда не с кем говорить. Роджер лежал рядом, положив голову ей на колени, и смотрел в потолок. Ходок внутри него спал — Алекс чувствовал это по тому, как Роджер дышал ровно, без рычащих ноток, без того напряжения, которое всегда сопровождало пробуждение твари.
— Ты сегодня тихий, — сказала Хип, глядя на Алекса.
— А я всегда тихий, — ответил он, сидя у входа в пещеру и глядя во тьму, которая колыхалась за пределами света.
— Ты всегда злой.
— Это одно и то же.
Роджер усмехнулся — негромко, почти беззвучно, но Алекс услышал.
— Алекс злой, потому что боится, — сказал Роджер.
— Чего? — Алекс повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на любопытство.
— Что его никто не примет.
— Глупости, — ответил Алекс, но в голосе не было уверенности. Только усталость.
Хип и Роджер переглянулись. Они были семьёй — странной, сломанной, но семьёй. Алекс не помнил точно, откуда они взялись. Просто однажды они оказались рядом, и он перестал быть один. Он не знал, что это воспоминание станет одним из последних хороших. Они поссорились из-за того, что Алекс хотел уйти наверх. В мир людей. В мир, где его убьют, где он станет оружием для кого-то.
— Ты с ума сошёл, — сказала Хип, и её щупальца вздыбились, готовые к атаке. Они зашевелились, зашипели, как змеи, и в их движениях чувствовалась угроза. — Наверху тебя сожрут. Или хуже — сделают рабом.
— А здесь я свободен? — усмехнулся Алекс. — Мы все здесь рабы. Рабы этого места, этой тьмы, этого вечного голода.
— Здесь мы вместе, — тихо сказал Роджер, не поднимая головы. — Этого мало?
— Мало, — ответил Алекс. — Я хочу большего. Хочу помнить, кто я. Хочу чувствовать.
— Ты не почувствуешь ничего, кроме боли, — Хип встала, и её щупальца успокоились, но не убрались. — Наверху тебя ждёт только смерть.
— Может быть, — Алекс пожал плечами. — Но это будет моя смерть. А не вечное существование в этой дыре.
Он повернулся и ушёл. Хип не окликнула его. Роджер закрыл глаза. Это был последний раз, когда они были вместе.
Алекс сидел в подвале церкви, где Джеймс готовил ритуал. Топор в голове тяжелел — он всегда тяжелел, когда Алекс вспоминал. Боль была не физической — она была где-то внутри, там, где раньше была душа.
— Ты чего? — спросил Джеймс, заметив, что Алекс смотрит в одну точку уже несколько минут.
— Ничего, — ответил Алекс. — Просто думаю.
— О чём?
— О том, что всех, кого я знал, я предал. Или они предали меня. Не помню уже.
Джеймс не стал уточнять. Ему было всё равно. Он вернулся к алтарю, проверяя символы. Алекс закрыл глаза и увидел пещеру. Увидел Хип, которая чистила щупальца, и Роджера, который лежал у неё на коленях. Услышал их голоса.
— Ты наш, — сказала Хип. — Помни это.
— Помню, — прошептал Алекс.
Но он не был уверен, что они вспоминают о нём.
***
Вечером в главном доме собрались все, кто входил в ближний круг. Тим, Брайан, Джефф, Тоби, Бен, Крест, Саша. Хип и Роджер тоже были здесь — на этом Безликий настоял. Комната была тесной, и воздух в ней стал тяжёлым от напряжения.
— Джеймс готовит что-то, — начал Безликий, стоя у стола, опершись длинными бледными пальцами о столешницу. — Я не знаю, что именно, но это будет скоро. Может, завтра. Может, через неделю.
— Опять нападение? — спросил Джефф, сидя на подоконнике. — К этому мы готовы.
— Не нападение, — ответил Безликий. — Другое. Он не поведёт своих пожирателей в лес. Он ударит тоньше.
— Что ты предлагаешь? — спросил Тим, стоя у двери, скрестив руки на груди.
— Усилить охрану. Удвоить патрули. И не выходить за пределы леса в одиночку.
— Я могу следить за сетью, — сказал Бен, не поднимая головы от ноутбука. — Если он попробует прорваться через сеть, я замечу.
— Хорошо.
— А если он попробует через сны? — спросила Саша.
Все посмотрели на неё. Браслет на её запястье тускло светился — не ярко, но заметно, как уголёк в золе.
— Он уже пытался, — сказала она. — Я видела его.
— И что он говорил? — спросил Безликий.
— Что я его кровь. Что я должна быть с ним.
— Ты не пойдёшь, — сказал Крест. Это не был вопрос.
— Не пойду, — согласилась Саша. — Но он может попробовать забрать меня силой.
Безликий обвёл взглядом комнату. В пустом лице не читалось эмоций, но в голосе зазвучала сталь — холодная, неумолимая.
— Всем быть наготове. Ловушки я поставлю сам. Патрули распределит Тим. Бен займётся сетью. Сашу попрошу не оставаться одной.
Совет закончился. Парни расходились, обсуждая, кому в какую смену. Безликий остался у стола, глядя на карту леса, которую разложил перед собой — старую, потрёпанную, с пометками, сделанными разными чернилами.
В общине, чуть после совета, Хип и Роджер сидели у костра. Роджер был спокоен — ходок дремал, и его пальцы не чернели. Хип смотрела на огонь и молчала. Её щупальца были втянуты, и она казалась почти обычной — если бы не глаза, чёрные, с голубыми светящимися зрачками.
— Ты о чём думаешь? — спросил Роджер.
— Об Алексе, — ответила Хип. — Где он сейчас?
— У Джеймса, наверное. Помогает ему.
— Он выбрал не ту сторону.
— Он выбрал сторону, которая дала ему иллюзию свободы, — сказал Роджер. — Как и мы когда-то дали ему это.
Хип покачала головой. Её щупальца чуть вздрогнули.
— Я не злюсь на него.
— Я тоже.
— Но скучаю.
Роджер взял её за руку. Его пальцы были холодными — от ходока, который внутри, — но Хип не отдёрнула.
— Может, он ещё вернётся, — сказал он.
— Не вернётся. Он слишком гордый.
Они замолчали. Костер потрескивал, и где-то в лесу ухал филин. Алекс им не снился. Но они думали о нём.
***
Безликий работал всю ночь. Он обходил границы леса, вплетая магию в деревья, в землю, в воздух. Ловушки были разными: одни — простые, сигнальные, которые срабатывали, если кто-то чужой переступал невидимую черту. Другие — сложные, с рунами, которые могли задержать даже сильного врага, опутав его невидимыми цепями.
Он не уставал. Усталость давно стала для него чужим чувством. Но внутри, там, где жила память о человеческой жизни, ныло. Он знал, что этот лес и эти люди — его дом. И он не отдаст его без боя.
На рассвете он вернулся в хижину, сел в кресло, закрыл глаза. Сна не было — только темнота, мерцающая на границе сознания.
— Эй, — раздалось из угла.
Он не удивился. Алекс сидел на подоконнике, сжимая в руках нож. Топор в его голове блестел в сером свете раннего утра.
— Ты далеко забрался, — сказал Безликий.
— Джеймс готовит ритуал, — ответил Алекс. — Он хочет забрать девчонку. Не телом — душой.
— Я знаю.
— Ты не сможешь её защитить. Не от этого.
— Я знаю, но попробую.
Алекс усмехнулся — горько, безрадостно.
— Ты всегда был упрямым.
— А ты всегда был на стороне зла.
— Зла? — Алекс покачал головой. — Нет. Я на стороне тех, кто дал мне дом. Даже если этот дом — ад.
Он встал, подошёл к окну.
— Как они? — спросил он, не оборачиваясь.
— Как и всегда, — ответил Безликий. — Живут.
Алекс кивнул и исчез, растворившись в утреннем тумане. Безликий остался один. Он смотрел в окно, где вставало солнце, и думал о том, что грядущая битва будет не на мечах. Она будет внутри. В снах. В воспоминаниях.