Глава 18. Тишина После Бури
***
Сон пришёл, как всегда внезапно, без предупреждения. Лес, пастор на камне, «Синяя кожа» раскрытая на странице с рунами, которые она ещё не учила. Саша села на мох напротив и почувствовала что что-то изменилось. Воздух стал плотнее, тяжелее. Пастор молчал дольше обычного.
— Сегодня будет иначе, — сказал он наконец. — Ты должна кое-что сделать.
— Что? — спросила Саша, и внутри шевельнулась тревога.
— В лесу, за старым дубом, есть могила. На ней лежит камень с руной «защита». Ты должна принести его мне.
— Во сне?
— Нет, — пастор покачал головой. — Наяву. Ты пойдёшь туда завтра днём, возьмёшь камень и принесёшь сюда, в этот сон.
— Но как? — Саша растерялась. — Я не могу переносить вещи из реальности в сон.
— Сможешь, — ответил пастор. — Браслет поможет. Ты уже не та, кем была.
Он исчез, и Саша проснулась. На столе «Синяя кожа» лежала раскрытая на той же странице, браслет на запястье был тёплым. Она поняла: это не просьба. Это требование. На следующий день она пошла в лес. Крест хотел сопровождать её, но она отказалась, чувствовала, что должна сделать это одна. Старый дуб нашла быстро, он возвышался над другими деревьями, его корни уходили глубоко в землю, а на стволе виднелись странные символы, выжженные много лет назад.
Могила была почти незаметна, небольшой холмик, поросший мхом, без креста, без надписей. На вершине лежал плоский серый камень с вырезанной руной. Саша наклонилась, коснулась его пальцами и почувствовала холод, который проник сквозь кожу, до самых костей.
— Прости, — прошептала она, поднимая камень.
Он был тяжёлым, слишком тяжёлым для такого размера. Но браслет нагрелся, и тяжесть стала меньше. Саша сунула камень в сумку, рядом с «Синей кожей», и пошла обратно.
Ночью, во сне, она положила камень перед пастором. Тот кивнул, взял его, и руна на камне засветилась золотом.
— Хорошо, — сказал он. — Ты сделала первый шаг. Но это только начало.
— Что теперь? — спросила Саша.
— Теперь — плата, — ответил пастор. — Книга выберет.
Она закрыла глаза. И снова холодное прикосновение к виску, но на этот раз книга забрала не воспоминание. Она забрала умение. Саша забыла, как завязывать шнурки. Просто раз, и нет. Она знала, что шнурки нужно завязывать, но не помнила, как это делается.
— Зачем? — прошептала она, когда пастор исчез.
Ответа не было. Только утром, когда она пыталась обуться, руки не слушались, и Крест, заметив это, молча наклонился и завязал шнурки сам. Ничего не спросил. Просто помог. Вечером того дня девушке показалось, что вместо привычно жужжания от книги исходили слова.
— Ты говоришь со мной? — спросила она.
Но книга молчала. Но жужжание стало тише, почти ласковым. Через несколько дней голос вернулся. Сначала шёпотом, почти на грани слышимости, когда Саша не могла понять, реальность это или сон. Потом отчётливее.
«Ты слишком много времени проводишь с ним», — прошептала книга, когда Саша сидела в библиотеке с Крестом. Они не говорили — просто читали, но книга ревновала.
— С кем? — спросила Саша тихо, чтобы Крест не услышал.
«С парнем. С тенью. Он не понимает тебя. А я понимаю».
— Ты — книга, — ответила Саша. — Ты не можешь понимать.
«Я понимаю больше, чем ты думаешь», — голос стал твёрже. — «Я знаю твои страхи. Твои желания. Твою боль.». Саша почувствовала, как браслет нагревается. Книга требовала внимания, как ребёнок, как одержимый друг.
— Я не брошу тебя, — сказала она. — Но мне нужны другие люди. Я не могу быть только с тобой. Книга замолчала. Жужжание стихло.
Иногда книга давала подсказки. Например, когда Саша не могла понять значение сложной руны, книга шептала: «Посмотри на неё под другим углом. С зажмуренными глазами». Саша закрывала глаза, и руна начинала светиться изнутри, она видела её не глазами, а кожей.
«Ты учишься», — довольно шептала книга. Но были и моменты, когда книга угрожала. Однажды, когда Саша задержалась в столовой с Беном, забыв про вечернее чтение, книга зажужжала так громко, что у неё заболела голова.
«Ты забываешь обо мне», — прошипел голос. — «Я могу забрать то, что дала».
— Не надо, — прошептала Саша, чувствуя, как браслет начинает жечь запястье. — Я помню. Я приду.
Она вернулась в комнату, открыла книгу, и та успокоилась. На запястье остался красный след как напоминание.
Первый раз у нее получилось применить сил через неделю, когда Саша гуляла в лесу одна. Крест был занят, Бен восстанавливался, и она решила проверить свои силы. Она вспомнила руну «тишина» — ту, что учила первой. Сосредоточилась, провела пальцем по браслету, прошептала слово на древнем языке. Ничего не произошло.
«Ты слишком напряжена», — шепнула книга. — «Расслабься. Магия — как дыхание». Саша закрыла глаза. Представила, как тишина растекается вокруг неё, как вода. Как звуки леса: пение птиц, шелест листьев, треск веток уходят вглубь, становятся далёкими, неважными. Она открыла глаза. Вокруг было тихо. Совсем. Даже ветер не шумел. Она подняла руку, щёлкнула пальцами и тишина разбилась, как стекло. Звуки вернулись.
— Получилось, — прошептала она.
Книга довольно зажужжала. Следующим был морок, иллюзия, которая должна была показать врагу то, чего он боится. Саша стояла у пруда и пыталась создать образ старого дуба. Сначала ничего не выходило, изображение расплывалось, как акварель под дождём.
«Представь, что ты смотришь не глазами, а памятью», — подсказала книга.
Саша вспомнила дуб, тот самый, у могилы. Его корни, его ствол, его шершавую кору. И вдруг он появился. Прямо перед ней, как настоящий. Она могла обойти его вокруг, потрогать, кора была холодной и шершавой.
— Что это? — спросила она.
«Морок, — ответила книга. — Но для тех, кто не знает, он будет настоящим».
Саша убрала иллюзию. Дуб исчез. Она стояла на берегу пруда, и в груди росло странное чувство, гордость пополам со страхом. Она тренировалась каждый день. Небольшие заклинания: зажечь свечу без спичек (руна «огонь»), остановить падающую кружку (руна «воздух»), найти потерянную вещь (руна «путь»). Не всё получалось с первого раза. Иногда свеча взрывалась, иногда кружка всё равно падала, но Саша упрямо продолжала.
Браслет на запястье стал темнеть — от частого использования, от платы. Книга требовала всё больше внимания. Саша чувствовала, как меняется, становится более замкнутой, отстранённой. Иногда ей казалось, что голос книги звучит в её голове даже наяву, когда она не держит книгу в руках.
— Ты слишком много времени проводишь с ней, — заметил однажды Крест.
— Она помогает мне, — ответила Саша.
— Или использует тебя, — сказал он.
Саша промолчала. Она знала, что он прав. Но выхода не было.
Однажды утром Саша проснулась и не поняла, где находится. Лес из сна смешался с реальностью, она видела пастора, сидящего на камне, но он стоял у её кровати. Книга шептала, и голос её был громче, чем обычно.
— Ты здесь? — спросила Саша.
— Я всегда здесь, — ответил пастор.
Она зажмурилась, тряхнула головой. Когда открыла глаза, пастора не было. Только книга на столе, раскрытая на новой странице.
«Ты готова к большему», — прошептала книга.
— Я готова, — ответила Саша, хотя не была уверена. Она встала, оделась, завязала шнурки (теперь она снова умела, книга вернула умение после очередной платы) и вышла на улиц. Браслет на запястье был тёплым, книга в сумке жужжала. Она шла в лес на новое задание, которое придумал для неё пастор.
«Принеси мне ветку старой ивы, что растёт у ручья», — сказал он во сне. — «И не смотри в воду, когда будешь её срезать». Саша не знала, почему нельзя смотреть. Но она не собиралась нарушать правило. Лес встретил её тишиной, настоящей, не магической. Птицы молчали, ветер не шумел. Она шла по тропе, чувствуя, как браслет нагревается всё сильнее. Ива стояла у ручья, её ветки свисали до самой воды, касаясь поверхности. Саша наклонилась, срезала одну ветку ножом, стараясь не смотреть в воду. Но краем глаза всё равно увидела, в отражении мелькнуло лицо, не её. Пастора. Он улыбался.
Она отвернулась, сунула ветку в сумку и быстро пошла обратно. Ночью, во сне, она отдала ветку пастору. Он взял её, и ветка засветилась золотом.
— Хорошо, — сказал он. — Ты становишься сильнее.
— А плата? — спросила Саша.
— Плата будет позже, — ответил пастор. — Сегодня ты отдыхаешь.
Он исчез, и Саша проснулась. На столе книга лежала закрытая. Браслет был холодным. Но в груди горел огонь, тот, который не могла погасить никакая плата. Она была готова к следующему шагу. И боялась его. Но отступать было некуда.
***
В столовой было почти пусто. Почти, потому что несколько человек всё же пришли раньше обычного, не в силах больше лежать в постелях. Раненые заживали медленно, но верно, и время, казалось, тянулось с новой, тягучей медлительностью. Тим сидел в дальнем углу, у окна, и смотрел на лес. Перед ним стояла кружка с остывшим кофе, он не пил, просто держал пальцы за её шершавые бока, согреваясь. Под глазами залегли тени глубже обычного, но никто не спрашивал, спал ли он. Знали что нет.
Брайан занял место напротив, молча пододвинул к Тима тарелку с хлебом. Тот не взглянул. Брайан не обиделся. Они привыкли к тишине, к жестам, к тому, что слова иногда лишние.
— Сегодня обход, — сказал Брайан тихо, чтобы не разбудить тех, кто ещё дремал за соседними столами.
— Знаю, — ответил Тим, и его голос был ровным, как усталая струна.
— Я с тобой.
Тим кивнул. Это не обсуждалось.
На другом конце стола Джефф с остервенением намазывал масло на хлеб, разрывая его в крошки. Джейн сидела напротив, сложив руки на груди, и смотрела на него с выражением, которое можно было прочитать как «ну сколько можно».
— У тебя масло на лбу, — сказала она.
— Иди ты, — ответил Джефф, но вытерся рукавом. Масло осталось на ткани тёмным жирным пятном. Он отодвинул тарелку с овсянкой, взял кружку с чаем — Джейн поставила её перед ним, не спрашивая, — и сделал глоток.
— Спасибо, — буркнул он, не глядя.
— Не за что, — ответила она, и в её голосе впервые за долгое время не было колкости.
Салли сидела у печи, на полу, поджав под себя ноги. Она уже успела поймать свою дикую кошку, та лежала у неё на коленях, свернувшись клубком, и тихо мурлыкала. Девочка кормила её кусочками хлеба, которые отщипывала от своей порции. Кошка ела осторожно, поглядывая по сторонам жёлтыми глазами.
— Она скоро поправится, — сказала Салли ни к кому не обращаясь.
Никто не ответил. Но Кагекао, сидевший неподалёку, кивнул. Он тоже пришёл рано, сел в кресло у окна, положил на колени свою старую тетрадь. Не открывал её, просто гладил потёртую обложку. Пальцы его были узловатыми, с тёмными пятнами старые шрамы, старые следы.
Саша вошла в столовую, когда солнце уже поднялось чуть выше. Она спала плохо, снова снился пастор, снова лес, снова камни. Браслет на запястье был холодным, книга спала. Она взяла кружку, налила кофе из кофейника, тот был почти пуст, на дне осталась горькая гуща. Села рядом с Крестом. Он читал, как всегда, не поднимая головы. Сегодня это был не томик стихов — толстый фолиант в кожаном переплёте с металлическими уголками.
— Что это? — спросила она, кивнув на книгу.
— Старые карты леса, — ответил Крест. — Хочу понять, где пожиратели могут появиться в следующий раз.
Саша кивнула. Она не стала спрашивать, почему он не спросил у Безликого. Может, хотел сам. Может, не доверял. День тянулся медленно.
В общей комнате Тоби пытался починить старый проигрыватель, пластинки заедали, игла прыгала. Он возился с ним уже час, разобрав на части, и вокруг него на диване валялись отвёртки, провода и несколько пыльных пластинок в картонных конвертах.
— Дай сюда, — сказал Бен, появляясь из ниоткуда. Он прошёл через стену, потому что дверь была закрыта, и Тоби вздрогнул.
— Не пугай так, — буркнул он.
— Не буду, если перестанешь мучить технику, — Бен сел рядом, взял проигрыватель, повертел в руках. — Конденсатор сдох. Нужен новый.
— А где взять?
— У меня есть старый, — Бен пожал плечами. — Но тогда ты будешь должен.
— Вечно ты с этими долгами, — вздохнул Тоби, но кивнул.
***
На кухне Джефф и Джейн снова спорили. На этот раз из-за ножа.
— Это мой нож, — сказал Джефф, сжимая в руке кухонный тесак с потёртой рукоятью.
— Ты им даже не пользуешься, — ответила Джейн, вытирая тарелку. — А мне нужно картошку почистить.
— Чисти своим.
— У меня нет своего. Ты его спёр на прошлой неделе.
— Докажи.
Джейн вздохнула, вытерла руки о полотенце и подошла к нему вплотную. Она была ниже ростом, но смотрела сверху вниз взглядом, который заставил Джеффа сделать шаг назад.
— Отдай, — сказала она тихо.
Джефф скривился, но протянул нож.
— Забирай. Всё равно тупой.
— Наточу, — ответила Джейн, и это прозвучало почти как «спасибо».
***
Натали сидела на крыльце, перевязывала свою рану, ещё свежую, от битвы. Полоса на предплечье была глубокой, но Энн сказала, что заживёт. Рядом сидела Лулу, положив руки на колени. Они не разговаривали, но это молчание не было тяжёлым.
— Поможешь? — спросила Натали, протягивая бинт.
Лулу взяла его, ощупала край, нашла начало. Её пальцы были нежными, почти ласковыми. Она перевязала рану аккуратно, не затягивая слишком сильно.
— Спасибо, — сказала Натали.
— Обращайся, — ответила Лулу. Они снова замолчали. Где-то в лесу крикнула птица.
Безликий стоял у окна, в тени, откуда была видна почти вся территория общины. Его лицо — пустота, но в ней угадывалась задумчивость. Он смотрел, как Тим и Брайан уходят в лес на обход, как Джефф и Джейн спорят на кухне, как Натали и Лулу сидят на крыльце, как Саша и Крест читают в библиотеке.
«Они справляются, — подумал он. — После всего — справляются». Он вспомнил, каким был этот дом раньше. Пустым. Только он и его свита, и тишина, которая давила на уши. А теперь здесь были голоса, шаги, споры, смех иногда горький, но живой.
— Они сильнее, чем ты думаешь, — раздалось за спиной. Безликий не обернулся. Он знал, что это Кагекао, только он умел подходить так тихо.
— Я знаю, — ответил Безликий. — Именно поэтому я выбрал их.
— Или они выбрали тебя, — сказал Кагекао, усаживаясь в кресло.
Безликий не ответил. Он смотрел в окно, где Салли гонялась за своей кошкой по двору, и впервые за долгое время его пустое лицо казалось почти человеческим.
К ужину собрались почти все. Раны ныли, усталость копилась, но было и что-то другое, странное, почти теплое чувство общности. Натали и Лулу ели суп, одинаковый, из одной кастрюли, и не спорили, кто первый налил.
Саша сидела между Крестом и Беном. Книга в сумке жужжала тихо, но не мешала. Браслет был тёплым.
— Как ты? — спросил Бен, помешивая чай.
— Жива, — ответила Саша. — А ты?
— Ещё не сдох, — усмехнулся Бен. — Значит, нормально.
Крест ничего не сказал. Он просто читал свою книгу, теперь уже не карты, а старый роман в потрёпанной обложке. Иногда он поднимал голову и смотрел на Сашу, проверял, всё ли в порядке. И снова утыкался в страницы. А наверху, в тени лестницы, стоял Безликий. Он смотрел на них на свою странную, сломанную, но живую семью и не чувствовал боли. Только тихую, почти забытую надежду.
«Может быть, — подумал он, — у нас получится».
Он развернулся и ушёл в темноту коридора. В столовой продолжали ужинать.
***
Говорят, в те годы небо над Ирландией стало красным. Не на рассвете и не на закате, среди бела дня, когда солнце стояло в зените. Люди падали на колени и молились, но их боги молчали. А Морриган, богиня войны и судьбы, смеялась.
Она собрала своих последователей не в храмах, а на полях сражений, у костров, где пахло кровью и дымом. Она обещала им силу, бессмертие, власть над слабыми. И они шли, отчаявшиеся, жаждущие, те, кому нечего было терять. Рыцари без чести, колдуны без роду, вдовы, проклинавшие богов. Все они становились её Пожирателями душ.
Но другие боги не стерпели. Старшие, те, кто помнил начало времён, собрали совет. Они решили: Морриган слишком опасна. Её амбиции могли разрушить равновесие между мирами. И они изгнали её. Ритуал изгнания длился семь дней и семь ночей. Небо плакало кровью, земля сотрясалась, а в лесах выли звери, которых никто никогда не видел. На восьмой день Морриган пала в нижний мир — туда, откуда нет возврата. Или почти нет.
Джеймс был одним из её первых последователей. Он пришёл к ней молодым, полным гнева и желания владеть темной силой. Морриган дала ему силу, научила владеть мечом и магией. Он стал её правой рукой, её мечом, её голосом среди живых. Когда её изгнали, Джеймс не смирился. Он поклялся вернуть её любой ценой.
В 1648 году он нашёл способ. Старый гримуар, забытый ритуал, который требовал жертв слишком близких сердцу брата и Джеймс, собрал их, совершил главный грех на глаза у своего брата и отца детей. Он открыл двери между мирами, не полностью, но достаточно, чтобы Морриган могла посылать своих духов наверх. А сама осталась внизу как пленница, но уже не беспомощная.
Ритуал дал трещину в стене миров. Теперь нижние твари могли просачиваться в лес, а духи Морриган — служить Джеймсу. Но сама богиня оставалась за гранью. Чтобы вызволить её, нужна была ещё одна жертва — не просто кровь, а целая жизнь. Жизнь, которая слишком ценна, чтобы пасть такой жертвой.
Он не просто хочет вызволить Морриган. Он хочет уничтожить мир, который отверг его. Джеймс помнит каждую обиду. Как его выгнали из дома. Как смеялись над ним в семинарии. Как отказывали в помощи, когда слезно просил ее. Он выжил, отрекся от пути света, но ненависть не ушла, она росла, копилась, превращалась в одержимость.
«Они не достойны жить, — говорит он своим последователи. — Люди, слабые существа, те, кто плетётся внизу, кто не борется, не сражается, они никчёмны. Морриган очистит этот мир. А я помогу ей». Он не говорит о любви к богине. Он говорит о справедливости — своей, жестокой, кровавой.
Но иногда, в редкие минуты, когда он остаётся один, его лицо меняется. Золотые глаза тускнеют, губы сжимаются. Он смотрит на портрет рыжей девочки и шепчет:
— Ты не должна была родиться... Когда я заберу твою кровь, Морриган вернётся. И тогда никто не посмеет смотреть на меня свысока. — Он не ненавидит её. Он её не любит. Он просто использует. Как использовал всех.
Джеймс не стал просто лидером — он стал диктатором. Город скрытый от всех глаз, на границе миров, который построил Джеймс, был красив. Белый мрамор, широкие улицы, фонтаны с чистой водой, дома с высокими окнами, в которые всегда светило солнце. Здесь не было грязи, не было нищих, не было болезней. Казалось — рай. Но рай этот был тюрьмой.
Жители города — Пожиратели душ — не могли покинуть его без приказа. Их дома были идеальны, но в каждом стояла кровать на одного, стол на одного, стул на одного. Никаких личных вещей, никаких украшений, никаких напоминаний о прошлом. Джеймс стёр их память, не полностью, но достаточно, чтобы они не помнили, кем были до того, как стали его воинами.
— Прошлое — это слабость, — говорил он. — У вас есть только настоящее. И моя воля.
Он редко появлялся на улицах. Когда выходил, пожиратели замирали, опускали головы и не смели смотреть ему в глаза. Те, кто поднимал взгляд, исчезали. Их отправляли в нижний мир к Морриган, которая пожирала их души. Никто не знал, сколько их было. Тех, кто исчез. Никто не спрашивал.
Раз в неделю Джеймс собирал совет высших пожирателей — Неймана, Каила и ещё троих, чьи имена редко произносились вслух. Они сидели за длинным белым столом в зале без окон, и Джеймс стоял во главе. Он никогда не садился.
— Докладывайте, — говорил он, и пожиратели начинали говорить. О заданиях, о потерях, о передвижениях врага. Джеймс слушал молча, не перебивая. Но когда кто-то предлагал решение, он усмехался.
— Ты думаешь, я не подумал об этом раньше? — спрашивал он. — Или ты считаешь себя умнее меня? — Пожиратель замолкал. Опускал голову. Ждал.
— Продолжай, — разрешал Джеймс, и тот, дрожа, продолжал.
Никто никогда не возражал. Никто не спорил. Однажды Нейман, самый старый из них, попытался предложить другой путь, менее кровавый. Джеймс не сказал ни слова. Он просто посмотрел на него. Нейман почувствовал, как его тело немеет, как воздух уходит из лёгких, как сердце замедляется.
— Простите, господин, — прошептал он, когда смог говорить.
Джеймс кивнул. Нейман больше никогда не возражал.
В городе был один закон: не ошибайся. Ошибка стоила жизни — или хуже.
Каил, один из лучших, однажды провалил задание. Он должен был захватить колдуна, который прятался в лесу, но колдун сбежал. Каил вернулся с пустыми руками, и Джеймс ждал его в зале совета.
— Ты подвел меня, — сказал Джеймс, и его голос был тихим, почти ласковым. — Ты подвел Морриган.
Каил упал на колени.
— Дайте мне второй шанс, — попросил он. — Я исправлюсь.
Джеймс подошёл к нему, положил руку на голову. Каил замер, он знал, что это значит. Рука Джеймса обжигала, проникала в мысли, вырывала воспоминания, чувства, волю.
— Я не даю вторых шансов, — сказал Джеймс. — Но ты нужен мне. Поэтому я заберу твою память. Ты начнёшь заново. И не ошибешься снова.
Каил закричал не от боли, от ужаса. Он чувствовал, как исчезают его самые дорогие воспоминания: лицо матери, первая битва, имя, которое ему дали при рождении. Всё уходило в пустоту. Когда Джеймс убрал руку, Каил сидел на полу, глядя перед собой пустыми глазами. Он не помнил, кто он. Не помнил, почему здесь. Не помнил, за что был наказан.
— Отведите его в казармы, — сказал Джеймс. — Пусть тренируется. Завтра у него новое задание.
Никто не посмел возразить. Пожиратели, смотревшие на это, сжали кулаки, но промолчали. Они знали: это мог быть любой из них.
Спроси любого пожирателя в Белом городе: «Почему ты служишь Джеймсу?» — и он ответит: «Потому что он сильнее». Это был главный закон культа Морриган — сила. Джеймс был сильнее всех. Сильнее, чем любой демон, сильнее, сильнее, чем сами пожиратели. Но было и другое. Джеймс давал им цель.
До того как они пришли к нему, они были никем. Изгоями, неудачниками, теми, кого мир выбросил на обочину. Джеймс дал им форму, смысл, возможность стать частью чего-то большего. Он обещал им новый мир — чистый, без слабых, без грязи, без боли.
— Вы — избранные, — говорил он. — Вы пожиратели Морриган. Когда она вернётся, вы будете сидеть по правую руку от неё. Вы будете судить тех, кто недостоин.
И они верили. Не потому, что любили его, любить было запрещено. А потому, что страх перед ним был сильнее, чем страх перед смертью. И потому, что в глубине души каждый надеялся: может быть, именно он станет тем, кого Джеймс пощадит. Тем, кого вознаградит. Но награды были редки. Иногда Джеймс разрешал одному из пожирателей выпить вина из своего кубка. Иногда позволял сесть на стул во время совета. Иногда называл по имени, не по званию, а по имени, которое он сам же и стёр у других. Эти моменты были редкими, как солнце в нижнем мире. И они стоили всего.
Раз в месяц Джеймс проводил ритуал, который называл «Очищением». Пожиратели собирались в главном зале, и он выбирал одного из них. Не самого слабого, а самого неуверенного.
— Подойди, — говорил он.
Пожиратель подходил, дрожа. Джеймс клал руку ему на грудь и спрашивал:
— Ты верен мне?
— Да, господин.
— Ты верен Морриган?
— Да, господин.
— Тогда докажи.
Он вонзал пальцы в грудь ангела и вырывал часть его души, не всю, только кусочек. Пожиратель падал на колени, крича от боли, а Джеймс сжимал этот кусочек в кулаке и произносил:
— Теперь часть тебя принадлежит Морриган. Она всегда будет знать, где ты. Что ты делаешь. О чём думаешь. Ты никогда не предашь.
Пожиратели смотрели на это и молчали. Они знали: каждый из них носит в груди такую же метку. Невидимую, но ощутимую. Она жгла, когда они сомневались. Она шептала, когда они хотели сбежать. Она напоминала, ты принадлежишь не себе. Ты оружие. И оружие не имеет права на страх.
В Белом городе никогда не было бунтов. Никто даже не думал о них. Джеймс убивал не тех, кто восставал, он убивал тех, кто мог восстать в будущем. Тех, кто слишком много разговаривал. Тех, кто смотрел слишком долго. Тех, кто задавал вопросы.
— Вопросы — это сомнения, — говорил он. — Сомнения — это слабость. А слабые не нужны.
Он не держал пожирателей в цепях. Они были свободны настолько, насколько может быть свободен раб, который боится собственной тени. Иногда, в редкие минуты, кто-то из них смотрел на лес, который виднелся за стенами города. На тёмные кроны, на туман, на живой, настоящий мир. И в их глазах мелькала тоска.
— Не смотри туда, — говорил товарищ. — Там смерть.
— Здесь тоже смерть, — отвечал первый.
— Но здесь мы нужны.
И они отворачивались. Потому что страх перед Джеймсом был сильнее, чем страх перед неизвестностью. И потому что они уже забыли, как это быть свободными.