Глава 10. Разбор конфликта.
***
2016 год.
Один из наконец-то спокойных вечеров был прерван грохотом и женскими криками. Тишина, которая так долго выстраивалась в стенах старого дома хрупкая и приятная, разлетелась вдребезги. Сначала глухой удар, словно кто-то сбросил с лестницы мешок с костями. Потом — крик. Высокий, режущий, он пронзил коридоры, заставив всех, кто был в гостиной и столовой, замереть на месте. А потом тишина. Тяжёлая, свинцовая.
Те, кто оказался ближе всех, первыми выбежали в холл. За ними потянулись остальные, кто-то с любопытством, кто-то с испугом, кто-то с холодным, оценивающим спокойствием.
На первом этаже, у подножия лестницы, лежало тело девушки. Её чёрные волосы длинные, густые разметались по кафельному полу, спутанные, измазанные кровью. Свитер был порван с треском, будто кто-то вцепился в него когтями и рвал, пока ткань не поддалась. На теле зияли глубокие раны —на руках, на плече, на боку. Кровь растекалась тёмной, маслянистой лужей, впитываясь в швы между плитками. Девушка не двигалась. Её лицо было бледным, почти серым, и только слабое, едва заметное подрагивание грудной клетки говорило о том, что она ещё жива.
В противоположном начале коридора, на коленях, сидел парень. Вся его одежда была покрыта кровью и чужой, своей, уже успевшей потемнеть и засохнуть коркой. Рубашка висела клочьями, обнажая бледную, испещрённую шрамами кожу. Из-за его спины вырывались два щупальца чёрных, когтистых, покрытых чем-то, напоминающим чешую или старую кору. Они извивались в воздухе, словно живые, и с каждого капала кровь. Но страшнее всего было его лицо.
Рот был разорван, глубоко, до самых ушей. Края раны топорщились, обнажая дёсны и острые, неестественно длинные зубы. Изо рта вываливался длинный язык тонкий, раздвоенный на конце, и он извивался, как змея, облизывая подбородок, шею, воздух. Полностью белые, без зрачков, пустые глаза они плакали. Слёзы текли по разорванным щекам, смешиваясь с кровью, падая на порванную рубашку. Брови подрагивали в такт скатывающимся каплям мелко, часто, как у человека, который не может сдержать боль. Если смотреть только в эти глаза, можно было подумать, что ему невыносимо, мучительно больно. Что он жертва, а не нападающий.
— Ещё раз тронешь моего хозяина, — раздался низкий, гортанный голос, больше похожий на рык, — и я сожру твою тупую голову.
Голос шёл не из разорванного рта, казалось он звучал отовсюду, из самого воздуха, из теней дома. В коридоре повисла тишина — когда все переваривают увиденное, не в силах поверить своим глазам.
Первыми отмерли Тим и Брайан. Тим начал подходить первым, его лицо было напряжённым, но не испуганным, все-таки он видел и не такое. Брайан замер на середине, одну руку он сжал в кулак, другой же расстёгивал кобуру на поясе.
— Совсем с ума сошёл, новенький? — рявкнул Тим, подхватывая тело девушки. Он приподнял её голову, проверил пульс — есть, слабый, но есть. Девушка была без сознания, её веки даже не дрогнули.
На следующее действие свита не успела среагировать. Джефф и Джек уже кинулись к парню — Джефф с ножом в руке, Джек с кастетом, который он всегда носил в кармане. Их лица были искажены яростью. Ещё секунда и они вцепятся в парня, начнут бить, резать, крушить. Но никто не успел нанести первый удар. Колючие щупальца вылетели из-за спины парня резко, как плети, и ударили нападающих в грудь. Парни отлетели на пол, ударились спинами о деревянные панели и сползли вниз, хрипя и ругаясь сквозь зубы. Нож выпал из руки Джеффа, звякнув о пол.
Перед Роджером возникла фигура в чёрной толстовке. Хип встала между парнем и остальными, широко расставив ноги, принимая боевую стойку. Из её спины тоже тянулись щупальца, тонкие, колючие, они покачивались в воздухе, готовые отразить любую атаку.
— Только троньте его, — сказала она, и голос её был ледяным, — и тогда сегодня точно кто-то умрёт.
Она встала в боевую стойку, низко, пружинисто, готовая к нападению. В её глазах чёрных, со светящимися голубыми зрачками горело холодное, бешеное пламя.
— Ошалевшая сука! — Джефф уже поднимался, опираясь на стену. Кто-то подал ему руку, помог встать. — Пристрелить вас обоих — и дело с концом!
Дом, казалось, впитывал эмоции находившихся здесь: страх, злость, ненависть. Стены стали темнее, потолок — ниже, воздух — тяжелее. Старое здание сжималось, готовое вот-вот раздавить нарушителей покоя, стереть их в порошок за то, что они посмели принести сюда войну.
Позади Хип послышалась возня и тихие всхлипы. Роджер сидел на коленях, закрыв лицо руками. Его рот медленно принимал нормальные очертания края раны смыкались, зубы исчезали, язык втягивался обратно. Но слёзы не останавливались. Они текли и текли, заливая пальцы, падая на грязный пол.
Он смотрел на тело девушки, которое держал на руках Тим, и его глаза белые, пустые были полны ужаса. Не животного ужаса жертвы — ужаса палача, который только сейчас осознал, что натворил.
— О боги, — прошептал он, и голос его дрожал, ломался. — Простите… мне так жаль… Простите.
Он содрогнулся, закрыл рот ладонью и согнулся в тихом, беззвучном плаче. Его плечи ходили ходуном, пальцы вцепились в волосы, и казалось, что он хочет стать маленьким, незаметным, исчезнуть. Ему было стыдно. Ему хотелось поскорее провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, перестать существовать. Где-то в глубине его подсознания, там, где спал ходок, раздалось лишь неопределённое, ленивое мычание. Существо внутри него не понимало, чего он плачет. Оно сделало то, что должно было. Защитило своего носителя. А остальное — не важно.
— Простите? — раздался голос из толпы. — И всё? Да тебя, чёртова монстра, просто выпрут отсюда за такое! Не сдались нам твои извинения!
Его поддержали. Недовольный гул пополз по коридору, набирая силу. Кто-то крикнул: «Вышвырнуть его!», кто-то: «Сжечь эту тварь!», кто-то просто выругался грязно, зло, безнадёжно.
И в этот момент, когда страсти накалились до предела, когда ещё секунда и толпа ринется вперёд, чтобы растерзать и Роджера, и Хип, и любого, кто встанет на их пути, на лестнице появился Безликий. Он возник из темноты бесшумно, как призрак, как сама смерть. Его высокая фигура в чёрном костюме застыла на верхней ступени, и свет от единственной лампы, горевшей в холле, не мог разогнать тьму вокруг него. Лица не было — только гладкая, бледная пустота, но все, кто смотрел на него, чувствовали: он видит всё. Каждое лицо, каждую дрожащую руку, каждую каплю крови на полу.
Толпа замерла. Гул стих мгновенно, как будто кто-то выключил звук. Безликий медленно обвёл холл взглядом пустым, давящим, всевидящим. Посмотрел на тело девушки на руках у Тима. На Джеффа и Джека, потирающих ушибленные спины. На Хип, застывшую в боевой стойке, со щупальцами, готовыми к атаке. На Роджера согнутого, плачущего, раздавленного собственным ужасом.
И сказал — тихо, но так, что услышали все:
— Разойдитесь.
Только одно слово. Но в нём было столько силы, что никто не посмел ослушаться. Толпа начала рассасываться — кто-то попятился, кто-то развернулся и ушёл, не оглядываясь. Тим поднял тело девушки и понёс в медкабинет, бросив на Безликого короткий, многозначительный взгляд. Брайан спрятал оружие и последовал за ним. Джефф и Джек задержались на секунду оба смотрели на Роджера с ненавистью, но потом тоже ушли, не сказав ни слова.
Остались только Хип, Роджер и Безликий. Хип опустила щупальца, но не убрала их совсем. Она смотрела на Безликого с вызовом, но в её глазах уже читалась неуверенность.
— Он не хотел, — сказала она тихо. — Ходок сам…
— Я знаю, — прервал её Безликий. Голос его был спокоен, но в этой спокойствии чувствовалась сталь. — Уведи его. Пусть отсидится в своем доме и чтобы никто не заходил к нему.
Хип кивнула, подошла к Роджеру и помогла ему подняться. Парень не сопротивлялся, он был как тряпичная кукла, безвольный и пустой. Слёзы всё ещё текли по его щекам, но он уже не всхлипывал. Только смотрел в одну точку и шептал одними губами: «Простите… простите…»
Они ушли медленно поддерживая друг друга. Щупальца Хип подхватили Роджера под руку, когда он споткнулся на ступеньке. Безликий остался один в пустом холле. Он стоял неподвижно, глядя на тёмное пятно крови на полу.
«Вот и началось, — подумал он с усталостью.
Он развернулся и ушёл в темноту, оставив дом зализывать раны.
.
***
Дни тянулись непозволительно медленно и скучно.
Время здесь текло иначе густо, как смола, застревая в каждом часе, каждой минуте. Саша давно перестала следить за датами. Солнце всходило и заходило, за окном сменялись серые рассветы и чёрные ночи, но внутри неё ничего не менялось. Только боль в руках потихоньку утихала, превращаясь из острой в ноющую.
Бывало, она проводила вечера в уже знакомой компании — на диване у телевизора, в окружении Тоби, Натали, иногда Хелен. Но они почти не говорили. Общаться с ними было немного неловко да и непонятно о чём. Что она могла им рассказать? О своей прошлой жизни, где был интернат, единственный друг в виде кактуса бесконечная усталость? Но иногда казалось, что слова и не нужны. Вполне приятно было сидеть с компанией в тишине, под негромкий гул телевизора, чувствуя рядом чужое тепло. Не дружба — нет. Просто временное перемирие. Общее одиночество.
В один из таких вечеров, исследуя главное здание, Саша наткнулась на маленькую библиотеку. Она пряталась в конце длинного коридора на в правом крыле, за неприметной дверью, которую легко можно было принять за чулан. Девушка толкнула её почти случайно, ожидая увидеть швабры и вёдра, и замерла на пороге.
Это было небольшое, пыльное помещение с несколькими стеллажами, доверху заполненными книгами. Старые, потрёпанные тома в кожаных переплётах соседствовали с современными бумажными изданиями, чьи корешки выцвели на солнце, которого здесь, впрочем, не было. Окон в комнате не оказалось. Совсем. Только стены, заставленные книгами, и тусклая лампа под потолком, отбрасывающая жёлтый, уютный свет.
В углу стояли два кресла глубокие, продавленные, обитые тёмно-зелёным велюром. Между ними маленький кофейный столик из тёмного дерева, на чьей столешнице кто-то когда-то выцарапал ножом бессмысленные руны.
В особенно скучные и тяжёлые вечера Саша пряталась в этой библиотеке и словно уходила в другой мир. Здесь не было давящей, тяжёлой атмосферы, которая царила во всём поселении. Здесь не пахло кровью, страхом и гнилью. Только книгами, пылью, типографской краской, чуть-чуть ванилью от древних переплётов. Здесь можно было забыть о конфликтах, о разделённых территориях, о том, что за стеной кто-то может умереть в любой момент.
Это был её способ укрыться от всех — от чужих взглядов, от собственной боли, от мыслей о ее смерти, которые всё равно приходили по ночам. Несмотря на отсутствие окон, комната казалась самым светлым помещением из всех, что были в доме. Свет здесь был не физическим, он исходил от самих книг, от их молчаливого обещания других миров, других жизней, где не было ни Безликого, ни контрактов, ни странных деревень с ее жителями.
Саша никогда не встречала в этой библиотеке других жителей. Она была уверена, что никто, кроме неё, не знает о её существовании. Это место стало её маленькой тайной, её убежищем, её личным островком покоя в бушующем море безумия. Пока в один из вечеров не наткнулась на парня, читающего там.
Он сидел в кресле, том самом, что стояло справа, и листал какую-то книгу в тёмном переплёте. Его лицо было скрыто за каштановыми волосами длинными, спутанными, они падали на лоб, закрывая половину лица и один глаз. Саша заметила сразу: его кожа была не просто бледной — она была серой. Тёмно-серой, с оттенком старого пепла. Такой кожи она не видела ни у кого из обитателей дома. Он был одет в тёмно-серую толстовку с выцветшими символами на груди и рукавах, что-то вроде старых логотипов, которые она не могла разобрать. Штаны, свободные, чёрные, с большим количеством карманов, болтались на худых бёдрах.
— Не помешаю? — спросила Саша, неловко застыв на пороге.
Встретить кого-то здесь было слишком неожиданно. Её убежище, оказывается, не было таким уж тайным. Парень поднял голову. Из-под волос блеснул глаз тёмно-карий, почти чёрный, с длинными, пушистыми ресницами. Он посмотрел на неё без удивления скорее с ленивым любопытством, и неопределённо пожал плечами. Саша сочла это за согласие.
Она прошла к своему обычному месту — в кресло слева, — взяла с полки книгу, которую читала вчера, и погрузилась в неё, стараясь не обращать внимания на присутствие постороннего.
Но странное чувство не покидало её: тишина в этой комнате теперь была другой. Не одинокой, а разделённой.
***
Такие встречи стали проходить почти каждый день.
Они не разговаривали — только кивали друг другу при входе и расходились по своим углам. Каждый был погружён в свою книгу, и тишина между ними была не напряжённой, а почти естественной. Как между двумя кошками, которые случайно поделили одну территорию.
Саша никогда не видела этого парня вне библиотеки. Ни в столовой, ни в общей гостиной, ни во дворе. Он словно существовал только здесь между стеллажами, в жёлтом свете лампы, на границе реальности и вымысла. И со временем это слишком привлекло её внимание. «Кто он? — думала она. — Почему я никогда его не встречала? И почему он никогда не выходит?»
Любопытство росло, как сорняк, и в один из вечеров она не выдержала.
— Что ты читаешь? — спросила она, откладывая свою книгу.
Парень поднял голову. На его лице мелькнуло что-то, похожее на удивление — будто он забыл, что она вообще здесь.
— Старые записи, — ответил он, и голос его оказался приятным — бархатистым, низким, с лёгкой хрипотцой. — Гримуары и прочее. Безликий хранит их здесь.
— И что там?
— Знания, чувства. — Он пожал плечами. — Всё как обычно.
Так начались их разговоры.
Сначала только о книгах. О сюжетах, о героях, о том, какие истории стоят того, чтобы их читать, а какие лучше обойти стороной. Потом о жителях общины. О том, кто с кем дружит, кто с кем враждует, кто пришёл недавно, а кто живёт здесь уже годы. Потом, о самой общине, о её странных законах, о Безликом, о контрактах.
Саша узнала, что парня зовут Альмонд. Иногда, в редкие минуты откровенности, она называла его Крестом — за ту молчаливую, почти религиозную серьёзность, с которой он относился к книгам. Он не возражал.
Ей нравилось его слушать. Он говорил мало, слова лились скупо, точно их приходилось выуживать из глубины, но каждое попадало в цель. Он рассказывал о том, каким был особняк до раскола: как люди собирались у костра по вечерам, играли в карты, смеялись, спорили, не делясь на лагеря. Как Безликий иногда приходил к ним — молчаливый, пугающий, но почему-то дающий чувство защищённости.
— А потом пришли Хип и Роджер, — сказал Альмонд однажды, — и всё рухнуло.
Он не винил их. Он просто констатировал факт, и в его голосе звучала усталость, такая глубокая, будто он нёс этот раскол на своих плечах с самого начала.
***
Один раз Саша, зайдя в библиотеку, застала Альмонда не одного.
Это было так необычно, что она замерла на пороге, не зная, как поступить. За последнее время это место стало чем-то личным, их маленьким, скрытым от всех уголком. Видеть здесь кого-то третьего было почти болезненно.
Их гостья сидела в кресле Альмонда, а он как-то умудрился устроиться на стопке книг. Девушка была одета в длинное чёрное платье с кружевными рукавами — старомодное, почти траурное. Её пепельные волосы падали на плечи, Саша узнала в ней Джейн, свою молчаливую соседку, которая редко покидает комнату. Только сейчас Саша обратила внимание на ее лицо, оно было обезображено с одной стороны. Кожа сморщенная, розовая, с блестящими рубцами стянула черты, но какая-то часть мимики всё же сохранилась. Глаза серые, пустые, без блеска смотрели на Сашу без всякого выражения. Девушка не проронила ни одного слова за вечер.
Саша сидела в своём кресле, листая книгу, но не читая. Она чувствовала напряжение, висящее в воздухе, и не знала, как его разрядить. В тот вечер они так и не поговорили. Но после их диалог наладился. Тяжёлые вечера они стали проводить втроём. Джейн оказалась молчаливой, но не злой. Она слушала больше, чем говорила, и когда Саша или Альмонд обсуждали книги, её серые глаза следили за ними с каким-то тихим, почти детским вниманием.
Они не спрашивали друг друга о прошлом. Это было неписаным правилом — не лезть в чужие шрамы. Но иногда, в особенно тихие минуты, между ними возникало что-то, похожее на доверие. Хрупкое, как стекло.
Спустя пару дней Саша решила взять перерыв в их нескончаемой гонке по книгам. Ей нужно было подумать. Переварить всё, что она узнала о расколе, о конфликте, о людях, которые ненавидели друг друга за невидимые линии на карте деревни. Она чувствовала, что начинает задыхаться в этой атмосфере постоянной вражды, и библиотека, которая раньше была убежищем, теперь напоминала клетку — уютную, но всё же клетку.
Внезапно, выловив Альмонда в коридоре, она предупредила о смене планов.
— Сегодня не приду, — сказала она, и он только кивнул, не спрашивая почему.
За последнюю неделю Саша полностью погрузилась в конфликт особняка. Несколько вечеров они провели, разговаривая только об этом. Альмонд рассказывал, Джейн иногда вставляла короткие реплики, Саша слушала и запоминала. Она хотела понять почему люди, которые живут все вместе, которые зависят друг от друга, не могут найти примирения?
В один из таких вечеров Саша задала Джейн задала вопрос, прямой, без обиняков.
— Почему ты на стороне Роджера? — спросила девушка.
Джейн молчала долго. Её раненая часть лица была неподвижно, только серые глаза чуть сузились.
— Парнишка не выбирал стать таким, — сказала она наконец. Голос её был тихим, но твёрдым. — Как и все жители не выбирали, собственно. Я не держу на него зла. И они не должны. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Будто никто из них не совершал ошибок. Но все почему-то об этом забыли.
Она неопределённо пожала плечами — жест, который говорил: «Что ещё я могу добавить? Всё и так ясно». Саша смотрела на неё и впервые заметила, что под слоем раненой кожи, под этим траурным платьем и молчаливым взглядом скрывается кто-то, кто тоже много потерял. Кто тоже знает, что такое боль не физическая, а та, что внутри.
В библиотеке снова стало тихо. Только шелест страниц да редкие вздохи. И Саша подумала: «Может быть, я здесь не совсем чужая. Может быть, мы все — немного монстры, которые просто ищут место, где их примут».
***
Думая обо всём этом, Саша спустилась в общий зал на первом этаже.
Здесь, как обычно, собралась большая часть «старых» жителей. Те, кто выбрал быть против, тех кто так и не смог принять предательство. Но сегодня появились и несколько новых лиц. За последнее время Саша так часто пропадала в библиотеке, что так и не успела познакомиться с остальными обитателями. Изредка она переговаривалась с Беном — каким-то образом он всегда оказывался где-то в поле зрения, — но этого было мало.
Она вошла в зал, огляделась и замерла. На полу у дивана, скрестив ноги, сидел Тоби. Его нервные, дёрганые руки на этот раз были заняты не жестикуляцией, а делом, он заплетал косы маленькой девочке. Саша увидела этого ребёнка не впервые, но в тот день она даже не обратила на неё должного внимания и остановилась как вкопанная. В таком месте, как это — где люди готовы перегрызть друг другу глотки из-за невидимых границ, не должно было быть детей. Это казалось неправильным. Противоестественным. Как цветок на свалке. Она принялась разглядывать девочку, стараясь не пялиться слишком откровенно.
На вид — лет восемь, не больше. Светлые русые волосы, достаточно длинные, чтобы в распущенном состоянии доставать до пояса. На ней было розовое платьице — немного заляпанное, с потертым подолом, но всё ещё милое. Яркие, большие зелёные глаза смотрели куда-то в сторону, не фокусируясь на ком-то конкретном. Но когда Саша вгляделась чуть пристальнее, по спине пробежал холодок. На лице девочки, на руках и ногах виднелись выцветшие шрамы — старые, давно зажившие, но оставившие после себя бледные, неровные рубцы. А на голове, среди волос, зияла рана — будто свежая, но крови не было. Только розоватая, влажная плоть, которая почему-то не кровоточила. Внутри Саши всё замерло. Что-то тёмное и липкое зашевелилось в подсознании, глядя на этого ребёнка.
Она отвела взгляд, стараясь не показывать своих эмоций.
У дивана, на своём обычном месте, сидел Джек. В этот раз на его лице не было маски и Саша наконец-то могла его рассмотреть. Слегка посеревшая кожа, глубоко посаженные полностью чёрные глаза, тонкие губы, сжатые в ровную линию. Он выглядел усталым не сегодня, а вообще, всегда. В руках он держал книгу потрёпанный том в тёмном переплёте.
В голове Саши появилось зерно интереса: «Где он взял эту книгу? Если в библиотеке, то кто ещё туда ходит? Надо узнать». Она отложила этот вопрос на потом, решив, что спросит в другой раз, и продолжила изучать относительно новые лица.
На диване, чуть поодаль, сидели Тим и Брайан. Они о чём-то активно спорили жестикулировали, перебивали друг друга, но в их голосах не было злости. Скорее привычная, почти дружеская перепалка. Рядом с ними пристроился Джефф. Он время от времени вклинивался в диалог, пытаясь что-то вставить, но ему мешал Бен. Он сидел с самого края, подперев голову рукой, и комментировал каждое его слово, передразнивал, вставлял едкие замечания, очень ювелирно парень «выедал мозг» Джеффу самой маленькой ложечкой на земле.
Как только парень начинал говорить, Бен довольно сильно дёргал его за прядь достаточно длинных волос так, чтобы сразу отвлечь. Джефф вздрагивал, сбивался, злобно косился на обидчика. Это его ужасно раздражало, и он периодически бил Бена в плечо или пинал под столом. Бен только смеялся — тихо, почти беззвучно, но с таким довольным видом, что становилось понятно: он получает от этого истинное удовольствие.
Сашу первым заметил Бен. Он сразу переключил своё внимание на неё, отпустив прядь волос парня. Тот наконец-то расслабленно выдохнул и для верности ещё раз пнул Бена — уже беззлобно, скорее по привычке.
— О, потеряшка явилась, — протянул Бен, слегка двигаясь на диване, чтобы освободить место. — Садись, не стесняйся.
— Потеряшка? — Саша выгнула бровь, не очень понимая смысл прозвища.
— Ну как, — Бен усмехнулся, — в комнате тебя нет, в главном здании тоже. Никак испаряешься днём, а, Рыжик?
Даже не нужно было смотреть на него, чтобы представить эту лисью, самодовольную ухмылку. От такого прозвища нутро Саши вспыхнуло она ненавидела, когда кто-то называл её по цвету волос. Но сегодня она спустила Бену это с рук. Отложила казнь на потом.
— А не твоё дело, чем я занимаюсь днём, — ответила она устало. Сил на спор не было.
— Уф, кому-то утерли нос, а, Зельда? — Джефф повернулся в их сторону, подстрекая Бена.
— Отправляйся-ка ты в пешее эротическое, дружище, — ответил Бен и слегка пихнул приятеля.
Начался небольшой переполох. Парень случайно задел Тима, и тот рявкнул коротко и зло.
— Успокойтесь, — рыкнул Тим, не повышая голоса, но в его тоне было достаточно стали, чтобы непоседы притихли.
Саша воспользовалась паузой и перевела взгляд на Тоби. Тот как раз закончил заплетать девочке косички — две аккуратные, тугие косички, перевязанные какими-то ленточками, которые он неизвестно где раздобыл. Девочка тут же вскочила, радостно тряхнула головой и убежала куда-то в коридор, даже не взглянув на Сашу.
Тоби заметил девушку и кивнул в знак приветствия. Саша отзеркалила жест и спросила:
— Что это за ребёнок?
— Ты про Салли или про Джеффа? — Тоби хихикнул собственной шутке и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Салли живёт тут уже давно. Она типа дух — ну, как Бен, или что-то похожее. Не знаю точно, зачем Безликий её привёл, но в общей компании она появляется редко. Даже не знаю, где она пропадает.
Он слегка пожал плечами, разминая затёкшие ноги, и поднялся.
— Ну лады, я пошёл.
Саша ничего не сказала, только проводила его взглядом. Потом перевела глаза на диван, где сидели остальные. Она не решила ещё, к кому именно обратиться, но вопрос уже вертелся на языке.
— Почему Джейн простила Роджера, а вы продолжаете воевать? — спросила она, обводя взглядом всех, кто был в зале. — В этом нет смысла.
Повисла тишина. Джефф скривился, но ответил девушке. Его голос был сухим, низким, и иногда казалось, что ему тяжело говорить слова выходили с хрипом, будто проходили сквозь шершавую кожу.
— Потому что за такое выгоняют, — сказал он. — Разрывают контракт — и всё, конец истории. Финита ля комедия. А его по головке погладили и, к тому же, оставили.
Он снова скривился, фыркнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что тема закрыта.
Бен щёлкнул пальцами коротко и звонко, подтверждая и поддерживая.
— И вы никогда не ошибались? — спросила Саша, глядя на Джеффа.
— Так как он, нет, — отрезал тот. — И вообще, не вижу смысла это развивать.
Он поставил точку в разговоре резко и грубо, даже не дав девушке высказать свою реплику. Саша замолчала. Но внутри неё закипало раздражение. «Они не хотят слушать, — подумала она. — Они застряли в своей ненависти, как в болоте, и не видят ничего дальше».
Чуть позже, за ужином, Бен сам подсел к ней. Они ели молча, Саша ковыряла ложкой в тарелке, Бен пил чай, который, казалось, никогда не остывал. Потом он спросил, не глядя на неё:
— Почему тебя это вообще волнует?
Саша не ответила сразу. Она думала — о библиотеке, об Альмонде, о Джейн с её изуродованным лицом и тихими но мудрыми словами.
— Потому что ненависть бессмысленна, — сказала она наконец. — Она никого не делает счастливее.
Бен хмыкнул, но ничего не сказал. Тогда Саша решилась и рассказала ему о своих встречах с Крестом и Джейн. О библиотеке, о книгах, о тихих вечерах втроём. О том, как они говорят о расколе, о прошлом, о людях, которые делят территорию и ненавидят друг друга за невидимые линии. Бен слушал молча. А когда она закончила, в его глазах что-то изменилось, не удивление, не сочувствие, а скорее понимание. Всё встало на свои места.
— Не нужно быть мучеником, — сказал он, вставая из-за стола. — Здесь это никому не нужно.
Он развернулся и ушёл, не дав Саше возразить. Даже не оглянулся. Она осталась сидеть за столом одна, с недоеденным ужином и тяжёлым чувством в груди. «Мученик, — повторила она про себя. — Я не мученик. Я просто хочу понять». Но ответа не было. Только тишина столовой и далёкие голоса из коридора.