Глава 9. Община.
****
2016год.
До прихода Хип и Роджера в общине ещё как-то можно было существовать без резких конфликтов. Конечно, драки случались — куда без них в месте, где собирают сломленных и озлобленных. Споры за едой, толчки в коридоре, недовольные взгляды за общим столом. Но всё это походило на тлеющие угли, неприятно, но не смертельно. Люди ругались, расходились по углам, на следующий день делали вид, что ничего не случилось. Была какая-то шаткая, негласная граница, которую большинство старалось не переступать.
Всё изменилось с приходом этих двоих.
Хип и Роджер появились почти одновременно, слухи о них бежали впереди, как тень перед телом. Говорили, что они необычные даже по меркам общины. Что Роджер носит в себе нечто древнее и опасное — ходока, которого не могут контролировать даже самые сильные из живущих. Что сам Безликий, взглянув на парня впервые, замер на несколько мгновений дольше обычного.
Их приход разбил жителей на два лагеря, как удар топора расколол гнилое бревно. Многие сочли Роджера слишком опасным. Слишком непредсказуемым. То существо, что сидит в нём, не мог полностью контролировать даже Безликий, а это значило, что никто не мог. Страх поселился в глазах тех, кто видел ходока хотя бы раз: тёмная, клубящаяся масса, которая шевелилась под кожей Роджера, выгибала его тело неестественным образом, заставляла говорить голосами, не принадлежащими ни одному человеку.
«Его нужно изолировать», — шептались за ужином. «Он взорвётся когда-нибудь и всех нас перебьёт». «Зачем Безликий привёл его сюда?»
Но были и те, кто принял парня спокойно. Кто смотрел на Роджера не как на угрозу, а как на такого же потерянного, как и они сами. Кто видел в его глазах то же самое одиночество, ту же тягу к защите и пониманию. «Он не виноват, что в нём сидит эта тварь», — говорили они. — «Он учится её контролировать. Дайте ему шанс». Именно после одно инцидента началось всё.
Сначала просто тихие споры. Потом, громкие перепалки в столовой. Потом, первые драки, уже не бытовые, а идеологические. Люди били друг друга не из-за украденного хлеба или грязной посуды — они били за право называть Роджера чудовищем или человеком.
Со временем все подзабыли про реальную опасность парня. Роджер раз за разом показывал, что может хоть немного контролировать ходока. Приступы становились реже, а взгляды осмысленнее. Он научился замирать, когда тёмная сущность пыталась вырваться наружу, научился дышать и считать до десяти, не давая чужой воле сломать его. Но разлад жителей не затих. Наоборот — он только обострялся.
Страх и неприязнь, лишённые реальной почвы, превратились в привычку. Люди уже не так ярко помнили, почему они ненавидят друг друга. Они просто знали: ты с ними — значит, ты против нас. Каждый находил повод начать спор или драку, считая своим долгом сделать другому побольнее. Словесные уколы, подставы, мелкие пакости, всё шло в ход.
Со временем община разделилась на территории. Это случилось незаметно, как ржавчина, разъедающая железо. Сначала одна группа перестала садиться за один стол с другой. Потом они начали избегать одних и тех же помещений. Потом — метить своё: «эта скамейка наша», «этот колодец наш», «не смей ходить по этой тропе». Деревня, и без того небольшая, покрылась невидимыми границами. Дома, что стояли ближе к лесу, стали считаться территорией одних; дома у главного здания — других. Пересекать эти границы без приглашения считалось вызовом. Нарушителя встречали злыми взглядами, а если он не уходил, то кулаками.
И не дай бог, если кто-то зайдёт на чужую территорию по ошибке или из любопытства. Начинался очередной конфликт — сначала крики, потом толчки, потом драка. Иногда до крови. Иногда до переломов. Никто почти никогда не вмешивался даже свита иногда оставалась в стороне, хоть и зачастую все-таки старались пресекать драки и споры. Безликий смотрел на это со стороны и молчал. Он давно понял: этих людей нельзя заставить любить друг друга. Можно только дать им правила и следить, чтобы они не переступали последней черты. А черта была одна: не убивать своих.
Всё остальное — пожалуйста. Деритесь, ненавидьте, делите территорию, плюйте в души друг друга. Но не убивайте. Иначе станет хуже. Для всех.
По вечерам, когда зажигались лампы и люди расходились по своим углам, в воздухе всё равно висело напряжение. Как запах озона перед грозой. Все знали: рано или поздно искра упадёт, и вспыхнет пожар.
Вопрос был только в том, когда, и кто подложит спичку.
***
Восстановление после таких потрясений всегда требует спокойной и тихой обстановки. Тишины, которая не давит, а лечит. Темноты, которая не пугает, а укрывает, как одеяло. Но в этом месте тишина была другой тяжелой, вязкой, как старая патока. Она оседала на плечах, забиралась под кожу, напоминала о том, что покой здесь лишь затишье перед бурей.
Открыв глаза, первое, о чем подумала Саша, о невыносимом желании закрыть их обратно. Снова провалиться в спасительную черноту, где нет ни боли, ни страха, ни этого чужого, пахнущего спиртом и кровью кабинета. Но тянущее чувство голода тупое, настойчивое, заставило её собраться с мыслями. Желудок сокращался, напоминая, что тело ещё живо и требует своего.
Она села на кровати, зажмурилась на секунду, пережидая приступ головокружения. Потом встала.
Медкабинет встретил её всё тем же стерильным запахом. Энн, уже ждала, разложив на столике свежие бинты, мазь и йод. Саша села на стул, протянула руки, стараясь не смотреть на них. Она дышала сквозь зубы — коротко, прерывисто, когда влажная вата касалась обожжённой кожи. Боль была острой, живой, она заставляла глаза слезиться, но Саша не проронила ни звука.
Всё происходило в абсолютной тишине. Даже когда она спустилась в обеденную зону, тишина не отпускала. Здесь, в столовой, было почти пусто — только пара фигур в углу, да незнакомец, который мыл посуду за стойкой. Саша дрожащими от боли руками заварила чай: заварка, кипяток, кружка, и забрала бесхозную булочку с подноса, где лежала выпечка вчерашнего дня. Никто не окликнул её, не спросил, как дела. Она села за дальний стол, прижалась спиной к холодной стене и уставилась в одну точку. Давящая тишина звучала в голове, не отсутствие звуков снаружи, а их присутствие внутри. Шум крови в ушах, собственное дыхание, слабый стук чашки о блюдце. Она почти привыкла к этому белому шуму, когда соседний стул отодвинулся.
Кто-то сел рядом.
Саша повернула голову. Рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, расположилась девушка. На вид — лет двадцать, не больше. Короткие каштановые волосы торчали в разные стороны, словно она только что встала с постели. Но глаза... глаза были чёрными. Абсолютно чёрными, без белка, без радужки, и в этой черноте плавали зрачки, светящиеся холодным, ледяным голубым. Они напоминали две маленькие звёзды, застывшие в бездонных колодцах. Её кожа была вся в тёмных полосах словно огромная змея оставила ожоги на всём теле. Полосы тянулись от шеи к запястьям, исчезали под длинной чёрной толстовкой, которая была на ней единственной одеждой. Толстовка висела мешком, скрывая фигуру, делая девушку похожей на подростка, надевшего вещь с чужого плеча. Руки безвольно повисли вдоль тела — расслабленные, почти мёртвые, словно она совсем не чувствовала их.
— Выглядит паршиво, — сказала незнакомка, кивнув на перевязанные руки Саши.
Саша только кивнула. Голос не слушался.
— Успела пообщаться с кем-нибудь?
Саша помотала головой. Молча. Ей показалось, что в глазах девушки мелькнуло что-то похожее на понимание. Или насмешку? Она не разобрала.
— Ну, оно и понятно, — незнакомка усмехнулась, — не особо тут и общительные все.
Она замолчала на секунду, разглядывая Сашу. Потом, словно приняв решение, продолжила:
— Я, кстати, Хип. — Она не протянула руки — просто назвала имя, как будто этого было достаточно. — Могу побыть твоим гидом абсолютно безвозмездно. Всё равно скука смертная.
В её голосе не было давления, только лёгкое, почти ленивое предложение. Саша почувствовала, как уголки губ сами собой приподнимаются. Хип казалась располагающей. Не дружелюбной, здесь никто не был дружелюбным, но хотя бы не враждебной. Этого хватало.
Она открыла рот, чтобы представиться, но не успела.
— Что, уже переманиваешь нормальных людей к своим отребьям? — раздалось за спиной.
Саша обернулась. Бен стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку. Его глаза обычно светлые и почти прозрачные, потемнели, став серыми, как свинцовое небо перед грозой. Губы скривились в злой, колючей усмешке. Он смотрел не на Сашу, а на Хип.
Хип повернулась к нему резко, всем корпусом. Её лицо исказилось — не от страха, от ярости. Она зашипела, как разъярённая кошка:
— Да пошёл ты, черт потопленный.
Из-за её спины вынырнули щупальца — тонкие, колючие, покрытые чем-то, напоминающим шипы. Они оттолкнулись от стола, помогая Хип встать. Девушка поднялась, поправила толстовку и повернулась к Саше. Её лицо смягчилось насколько это было возможно.
— Если тебе всё же понадобится экскурсия, или просто станет скучно, заходи, — сказала она. — В третий дом от главного здания.
— Ага, и если хочешь быть сожранной, то да, добро пожаловать, — фыркнул Бен ей в спину.
Хип не обернулась. Её щупальца втянулись обратно, и она вышла из столовой, оставив после себя лёгкий запах озона и горечи.
Бен рухнул на стул, который только что занимала Хип — тяжело, небрежно, всем телом показывая, что он здесь хозяин. На его лице ещё читались остатки злости, но безразличие уже подтачивало их, стирало, превращая в привычную маску скуки. Он повернулся к Саше.
— Эти ребята и вправду питаются человечиной, если тебе интересно.
— И много их таких? — спросила Саша. В её голосе прозвучал интерес — неподдельный, жадный. Встречи со стариком ей хватило на пять лет вперёд. Она хотела знать, с кем имеет дело. Бен усмехнулся, поняв намёк.
— Ну, вообще людей ест только Роджер, — сказал он. — Но остальные — те ещё отбросы, поверь. Не особо понимаю, зачем нашему Безликому эта свора.
Саша разглядывала его. И заметила — впервые так близко — его уши. Заострённые, как у эльфа из старых сказок. Они выглядели неестественно на фоне его обычной, даже бледной кожи. Вопрос вырвался сам собой, прежде чем она успела его проглотить:
— Что с твоими ушами?
Бен замер. На секунду, всего на секунду, в его глазах мелькнуло удивление. Он явно не ожидал такого вопроса.
— А с твоими руками? — ответил он, кивнув на её бинты. — Уверен, паршивая история.
Саша кивнула. Она не собиралась отвечать, и так сам ведь знает.
— Ну вот, — Бен дёрнул плечом. — Считай, сама ответила на свой вопрос.
Он не ждал, что она поймёт. Он даже не хотел, чтобы она понимала, просто отмахнулся, как от надоедливой мухи. Но Саша смотрела на него, и в её глазах не было ни насмешки, ни страха. Только задумчивость. Она кивнула медленно, серьёзно, принимая его ответ.
Бен снова удивился. Это начинало его раздражать.
— Наверное, не очень приятно, когда постоянно напоминают о твоей смерти, — сказала Саша, пожав плечами. Она опустила взгляд в кружку, словно не ожидала ответа. Просто констатировала факт — и ушла в свои мысли.
В подсознании Бена загорелся маленький огонёк. Тёплый, живой, очень не вовремя. «Интересно», — подумал он. — «Очень интересно».
— Да нет, — ответил он вслух, и голос его был ровным. — Мне всё равно.
И это не было ложью. Бену действительно было всё равно на людей, на их слова, на их колкие замечания. Его больше не трогало упоминание его смерти как и ничего в целом. Он погасил этот маленький огонёк, даже не дав ему разгореться, и встал из-за стола.
— Так и будешь отшельничать, или пойдёшь? — спросил он, не глядя на неё. — Половина наших в общей комнате. Пусть хоть поглазеют на тебя.
Саша поднялась. Ей не хотелось никуда идти, но оставаться одной в пустой столовой было хуже. Она взяла кружку с недопитым чаем и пошла за Беном.
***
Общий зал занимал всё правое пространство первого этажа. Он, как и всё в этом доме, был сложен из тёмного, потемневшего от времени дерева, но благодаря множеству окон высоких, узких, с мутными стёклами не выглядел мрачным. Свет сюда проникал щедро, разливаясь по полу золотистыми прямоугольниками.
В правом нижнем углу стоял угловой протертый временем диван, продавленный, но удобный. Перед ним низкий кофейный столик из массива, заставленный кружками и журналами. Рядом тумба с телевизором, старым, с толстым экраном, который всё ещё работал. В левом верхнем углу Саша заметила такую же инсталляцию — диван, столик, телевизор. Симметрия, которая казалась почти случайной.
По комнате были расставлены шкафы — высокие, с глухими дверцами, непонятно с каким содержимым. Под диванами лежали ковры: тёмно-коричневые, с мелким, жёстким ворсом. Они приглушали шаги, делая комнату тише, чем она была на самом деле.
На левом диване сидели несколько человек.
Саша узнала Тоби, он сидел с самого края, активно жестикулируя, что-то рассказывал. Его собеседница — Натали, зеленоглазая, со шрамами на лице соседка Саши, слушала его с лёгкой усмешкой. Рядом с Натали примостился парень с чёрными волосами и тёмно-синей кофтой Саша уже видела его несколько раз. Он что-то зарисовывал в блокноте, поднимая голову только когда Тоби делал паузу. С другого края дивана сидел мужчина в маске. Маска закрывала всё лицо, оставляя только прорези для глаз, но из этих прорезей, казалось, вытекало что-то тёмное, как дым или чернила. Саша не знала его имени и думает, что видит его в первый раз.
Саша неуверенно остановилась у входа, не зная, что делать. Бен спокойно прошёл к дивану, хлопнул Джека по плечу, как старого приятеля.
— Что ж, Джек, — протянул он нараспев, — гони мои пятнадцать баксов, ты проиграл!
Джек недовольно заворчал, но полез в бумажник. Отсчитал купюры и протянул Бену.
— Хип уже окучивала девчушку, когда я пришёл, — добавил Бен, кивнув в сторону Саши.
Джек не ответил. Только повернул голову в маске в сторону Саши — и снова уставился в экран. В этот момент Тоби оторвался от своего рассказа. Он резко повернул голову, так резко, что Саша услышала, как хрустнули шейные позвонки.
— Какие люди посетили наш аул, боже мой! — воскликнул он, театрально вскидывая руки. Он подскочил с места, подлетел к Саше и схватил её за плечи, собираясь увлечь за собой к дивану.
Боль отозвалась в руках острая, кусачая и мгновенная. Саша негромко зашипела сквозь зубы, и Тоби тут же отдёрнул руки, словно обжёгся.
— Ой, прости, прости! — его лицо стало виноватым, глаза забегали. Его тело дёрнулось непроизвольно, нервно, и Саша заметила этот тик. Она уже видела его раньше, но сейчас он был сильнее.
— Всё нормально, — сказала она тихо. — Не страшно.
Тоби выдохнул и снова заулыбался — чуть натянуто, но искренне.
— Итак, — он начал жестикулировать, запинаясь на некоторых словах, — представляем всех и по очереди…
Он указал на Натали:
— Это Натали, но ты и так ее знаешь. Она тут живёт уже давно, знает абсолютно всё и всех. Правда, очень вспыльчивая конфетка. — Он подмигнул девушке. Натали только фыркнула, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Это Хелен, — Тоби кивнул на парня в синей кофте. Тот в ответ лишь поднял руку — коротко, неловко, как бы здороваясь.
— Слева от него сидит Джек... — Тоби перешёл на шёпот, но такой громкий, что его было слышно во всей комнате. — Он почти всегда молчит и ест почки людей. Так что я бы обходил его стороной.
Джек даже не повернулся. Саша не знала, слышал он или просто игнорировал.
— Они с Беном типа друзья, — уже громче продолжил Тоби, — так что и узнаешь о нём от него. Бена представлять не буду, вы вроде и так знакомы.
Саша слушала, запоминая имена, сопоставляя лица. Теперь она могла рассмотреть их детальнее.
У Натали были зелёные глаза яркие, как молодая листва, и непонятные шрамы на лице, образующие подобие улыбки. Присмотревшись, Саша поняла, что это не просто шрамы — это маленькие крестики, похожие на стежки. Такими дети зашивают порванные игрушки, если не хотят их выбрасывать.
Хелен был бледен, кожа его отливала голубизной, как у человека, который никогда не видит солнца. Глаза ярко-голубые, неестественно яркие. Губы сжаты в тонкую линию, словно он постоянно напряжён.
Лица Джека Саша не видела. Маска синяя, пластиковая — скрывала всё. Из прорезей для глаз не было видно даже зрачков, только чернота, и из этой черноты «вытекало» что-то тёмное, похожее на расплавленный воск или дым.
— Она умеет разговаривать вообще? — спросила Натали, скептически прищурившись.
— Умею, — ответила Саша. Голос прозвучал холоднее, чем она хотела. В некомфортной обстановке она всегда выбирала тактику «ледяной стены», не нападать, но и не подпускать близко.
Она присела на край дивана — рядом с Беном, который уже успел взять джойстик и продолжить игру с Джеком. Тоби рухнул обратно на своё место, будто ничего не случилось, и продолжил рассказ. Натали слушала, иногда вставляя короткие реплики.
Саша заметила одну деталь, руки Тоби, когда он особенно активно жестикулировал, иногда находили руки Натали. И на секунду, всего на секунду его пальцы переплетались с её, и тики утихали. Потом он снова дёргался, отпускал, и всё возвращалось на круги своя. Это было почти незаметно. Но так необычно. На телевизоре шла игра. Бен и Джек играли молча, но Саша чувствовала между ними странное, почти синхронное взаимопонимание.
Она наклонилась чуть вперёд, чтобы лучше видеть лицо Бена. Тот, почувствовав её взгляд, повернулся.
— Ты сказал, что людей ест только Роджер, — сказала она, слегка выгнув бровь. В этом жесте было всё её отношение к данной ситуации, скепсис, недоверие, попытка нащупать правду.
— Сказал, — Бен кивнул, отворачиваясь обратно к экрану.
— А Джек? — Саша кивнула в сторону маски.
На экране высветилась надпись о смерти. Бен выругался сквозь зубы, отложил джойстик и развернулся к ней.
— Джек своих сожрать не пытается. А это, как ты должна понимать, существенная разница.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Никто не был против этого гуманоида в доме, — сказал он, имея в виду, видимо, Роджера, — пока он не попытался попробовать Джейн на вкус. За это обычно выгоняют. Но не нашего Роджера.
Он пожал плечами, ещё какое-то время посмотрел на Сашу, оценивающе и холодно, а потом отвернулся, снова взял джойстик и вернулся к игре.
Эта заминка дала Саше немного времени для размышлений. Она смотрела на диван, на людей, на их разговоры, жесты, паузы.
«Это место, — думала она, — как и все его жители, слишком странное. До сих пор кажется, что это глупый сон». Но боль от ожогов, белые повязки на руках, вес другого человека на диване — всё это говорило: нет. Это не сон. И параллельно с этим чувством, ей начинало казаться, что это то место где она должна быть, что это ее дом и все правильно.
Она сидела, не произнося ни звука, наблюдая. Тоби рассказывал, его монолог то и дело прерывался странными, не связанными с повествованием словами. Он мог сказать «молоко» посреди фразы о погоде или «зелёный» вместо «стоп». Никто не обращал на это внимания. Становилось понятно, что это не специально, просто нервные тики, часть его существа. Натали слушала, иногда перебивала, иногда замолкала. Её взгляд был цепким, но не злым. Она словно охраняла Тоби, сама того не показывая.
Хелен почти не двигался. Он сидел с блокнотом на коленях, иногда водил карандашом по бумаге, но Саша не видела, что он рисует. Потом, без единого слова, он поднялся и вышел. Саша проводила его взглядом — и заметила в коридоре кого-то, кого он перехватил. Они ушли вместе.
После его ухода обстановка не изменилась. Те же голоса, тот же телевизор, тот же запах старой пыли и табака. Саша поглядела на часы — большие, с римскими цифрами, висевшие на стене. Пора было на перевязку.
Она встала, не прощаясь, и вышла.
***
Перевязка прошла как утром — больно, быстро и молча. Энн ловко орудовала бинтами, не задавая вопросов. Саша дышала сквозь зубы, сжимая подлокотники стула, и смотрела в стену. Когда всё закончилось, она не пошла в свой дом. Вместо этого она вышла на улицу и пошла в третий дом от главного здания, где жила Хип.
«Невозможно сложить мнение о конфликте, — думала она, — не выслушав обе стороны».
Хип сидела на крыльце и заметила Сашу первой. Замолчала на полуслове. Её собеседница повернулась на звук шагов, и тогда Саша увидела, что у нее нет глаз, пустые, абсолютно пустые глазницы смотрели на Сашу. Кожа вокруг них была бледной, с синеватыми тенями. От такого вида по спине пробежали мурашки. Саша невольно остановилась, не дойдя до девушек пары шагов.
— Неужели пришла провести с нами время? — голос Хип звучал не так, как утром. В нём смешались раздражение и печаль, усталость и надежда. — Мне показалось, тебе неплохо в компании тех.
— Могло и показаться, — расплывчато ответила Саша и опустилась на ступеньки рядом с ними. Она не смогла побороть любопытство. Её взгляд скользнул по незнакомке. Длинные чёрные волосы, никак не собранные, падали на плечи и грудь. Бледная кожа — ещё бледнее, чем у Хелен. И улыбка неестественная, слишком широкая, словно мышцы лица не знали другого выражения. Девушка, видимо, почувствовала, что на неё смотрят. Она повернула голову точно в сторону Саши безошибочно, будто видела.
— Я Лулу, — сказала она, и голос её был нежным, почти ласковым. — Надеюсь, тебя не очень смущают мои глаза?
Саша сглотнула. В горле пересохло.
— Ох, нет, совсем нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я Саша.
Она немного сконфуженно поёрзала, не зная, как продолжать диалог. Но продолжать и не потребовалось — Хип снова заговорила, втягивая Сашу в обсуждение. Они говорили о том, о сём — о погоде, о еде, о том, кто с кем поругался в столовой. Саша слушала вполуха, выпадая из разговора, погружаясь в свои мысли.
Пока в диалоге не начали проскакивать знакомые имена.
— А как вы попали сюда? — спросила Саша, не подумав.
Повисла тишина. Хип и Лулу переглянулись — точнее, Лулу повернула голову в сторону Хип, а та сжала губы.
— Здесь о таком не принято спрашивать, — сказала Хип тихо. — Умирать для всех страшно.
Ответ был не очень понятен, но намёк — принят. Не спрашивать.
Однако Сашин чёртов язык повернулся быстрее, чем она успела переварить эту мысль.
— Однако тыкать другого в его смерть принято, да? — сказала она, глядя на Хип.
Та ощетинилась, поняв намёк. Её глаза чёрные, со светящимися голубыми зрачками сузились.
— Ух ты, что же я вижу, — процедила она. — Кажется, я была права. Старики затянули её к себе.
— Я не придерживаюсь ничьей стороны, — ответила Саша, и голос её стал твёрдым. — Это всё-таки не моя война. Но, если вы посчитали себя достаточно умными, чтобы обозначить правила, не стоит их же и нарушать.
У неё не было сил на дальнейшее развитие конфликта. Ни сил, ни желания. Она встала и, не прощаясь, пошла в сторону своего дома, оставив Хип и Лулу в тишине.
Уже на пороге она остановилась, прислонилась спиной к забору и закрыла глаза.
«Что я здесь делаю? — подумала она. — Зачем я вообще влезла в этот разговор?» Ответа не было. Только тишина такая же давящая, как и везде в этом доме. Она оттолкнулась от забора и пошла в дом, кактус ждал её на столе, такой же колючий, зелёный и живой.
— Хотя бы ты не задаёшь вопросов, — прошептала Саша, садясь на кровать.
Кактус молчал. И это было хорошо