Глава 8. Контракт душ.
***
Первое, что она почувствовала, - это холод. Такой пронзительный, будто она лежала на снегу в одной тонкой рубашке. Холод пробирал до костей, заставлял мышцы судорожно сжиматься, но тело не слушалось. Она ещё не открыла глаза, а уже знала: что-то не так. Где-то глубоко, на грани сна и яви, теплилась мысль о собственном доме, о тёплом одеяле, о безопасной темноте спальни. Но реальность ворвалась резко, как удар. Пару мгновений ушло на осознание.
Она не у себя дома. Потом более страшное: она даже не в том доме, который успела назвать «новым». Не маленькой пустой комнате с небольшой кроватью. Где-то совсем в другом месте. И тогда паника окутала её - липкая, горячая, невыносимая. Она подползла по горлу кислым привкусом тошноты, сжала грудную клетку так, что дышать стало почти невозможно. Саше показалось, что кто-то тяжёлый сидит у неё на груди, давит, душит, не даёт сделать вдох. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках глухими, болезненными ударами.
«Соберись», - приказала она себе. - «Ты не умрёшь здесь. Не сейчас». Она заставила глаза открыться. На ней никто не сидел. Комната была пуста - если не считать её самой, распластанной на продавленном кожаном диване. Саша сделала несколько глубоких, судорожных вдохов, стараясь успокоить панику. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло пылью, старой бумагой и чем-то металлическим, от чего хотелось кашлять. Она дышала. Медленно, с трудом, но дышала. И только тогда поняла: она снова связана. Руки стянуты за спиной туго, до онемения в пальцах. Ноги тоже лодыжки перехвачены верёвкой, и любое движение отдаётся болью в затёкших мышцах. За последние несколько дней её связывали уже непозволительно много раз. Мысль об этом вызвала не страх, а глухое, жгучее раздражение. «Да сколько можно?» - пронеслось в голове, и это злое, почти бытовое возмущение помогло ей отогнать остатки паники. Она огляделась.
Комната оказалась небольшим кабинетом, заставленным старой мебелью. В углу стоял письменный стол с потрёпанным ноутбуком , с заклеенной скотчем крышкой. Рядом стопка бумаг, несколько ручек, пустая кружка с засохшими кофейными разводами. Пол был кафельным, грязным - серым от пыли и разводов, будто его мыли раз в полгода и то без особого старания. Сама она лежала на кожаном диване, с продранной обивкой, из которой торчали клочья поролона. Диван стоял у стены, напротив стола. В комнате не было окон - только дверь и тусклая лампа под потолком, которая отбрасывала жёлтый, болезненный свет. Воздух здесь был спёртым и тяжёлым. Кабинет не проветривали от слова совсем. Иногда Саше начинало казаться, что диван пропитан кровью, старым, сладковатым запахом, который оседал на языке, вызывая тошноту. Но ощущение быстро проходило, сменяясь просто душной, пыльной пустотой. «Где я?» - подумала она. - «Кто меня сюда притащил?»
Ответ пришёл сам собой, когда дверь открылась. Старик.
Тот безумный, с седыми патлами и бегающими глазами. Он вошёл в кабинет неторопливо, даже вальяжно, будто был здесь хозяином. Его мутные глаза сразу нашли Сашу, вцепились в неё и замерли. На губах заиграла кривая, хищная улыбка.
- Ну что, душенька, - проскрипел он, подходя ближе. - Как самочувствие?
Он наклонился и приложил костлявую руку к её шее - туда, где билась сонная артерия. Пальцы были ледяными, сухими, и Саша вздрогнула от этого прикосновения. Старик почувствовал биение её напуганного сердца и довольно улыбался.
- Хорошо, хорошо... - пробормотал он, кивая каким-то своим мыслям.
Саша ничего не ответила. Сжала зубы и уставилась в потолок. Не доставлять ему удовольствия. Не показывать страха. Это всё, что она могла сейчас.
- Молчишь? - старик не обиделся. Наоборот его улыбка стала шире. - Ну ничего, молчи, пока есть такой выбор. Захочется кричать, а не получится и тогда поймёшь, как плохо молчать...
Он отстранился и полез в карман своего засаленного пиджака. Саша следила за каждым его движением, и когда увидела блеснувший шприц, её тело дёрнулось само собой, но это было бесполезно, верёвки держали крепко.
- Не надо, - выдавила она. Голос был хриплым и царапающим. Старик не слушал. Он ловко, привычным движением воткнул иглу в её плечо - туда, где кожа тоньше. Саша дёрнулась, попыталась пнуть его, но ноги были связаны, и удар вышел слабым, жалким.
- Какая резвая, - пропел старик, отступая к шкафу. - Ух, прямо дух захватывает.
Он повернулся к ней спиной и начал что-то доставать с полки. Саша смотрела на его сутулую фигуру и чувствовала, как по телу разливается странная тяжесть. Руки и ноги наливались свинцом, веки становились неподъёмными.
«Препарат, - поняла она. - Что-то, чтобы обездвижить». Старик говорил - она слышала его скрипучий голос, но слова пробивались сквозь ватную пелену.
- Человеческий мозг - очень интересная штука, знаешь ли. Он воспринимает информацию независимо от ситуации. Вот, например, если тело парализовано, мозг всё равно продолжает считывать все болевые ощущения.
Он обернулся. В его руке был паяльник с потрёпанным шнуром, который он воткнул в розетку на стене. Металлический стержень начал медленно раскаляться, кончик покраснел, потом стал оранжевым.
Саша попыталась закричать но не смогла. Губы не шевелились и из горла не вырывалось ни звука. Язык стал ватным, горло перехватило спазмой. Она не могла даже пошевелиться, тело превратилось в статую, живую, чувствующую, но полностью неподвижную. Только глаза работали. И сердце, которое колотилось где-то в рёбрах, как загнанная птица. Старик, видимо, заметил её ужас. Он удовлетворённо кивнул, подошёл к дивану и наложил ей на лицо кислородную маску - резиновую, пахнущую медицинским спиртом.
- Мы ведь не хотим, чтобы ты слишком рано умерла, да? - ласково спросил он. - Было бы неинтересно.
Он засмеялся высоким, истеричным смехом, который эхом разнёсся по кабинету. Саша смотрела на раскалённый стержень, приближающийся к её руке, и понимала, что ничего не может сделать. Первый ожог показался ей взрывом.
Резкая, острая боль пронзила предплечье, такая яркая, что перед глазами вспыхнули белые круги. Она попыталась закричать, но маска заглушила хрип, а парализованное тело даже не дёрнулось. Только горячие слёзы брызнули из глаз, они потекли по щекам, скапливаясь на подбородке. Старик убрал паяльник, посмотрел на результат, красное, мокнущее пятно на коже и довольно хмыкнул. Потом приставил стержень к другому месту, чуть выше.
Второй удар боли. Она расползалась по телу, как кислота, прожигая нервы, заставляя мозг кричать в безмолвной агонии. Саша зажмурилась, но это не помогло. Она чувствовала всё: жар, треск собственной кожи, запах горелого, такой тошнотворный и сладковатый.
Третий ожог. Четвёртый. Каждый раз она думала, что это последний, что больше она не выдержит. Но старик не останавливался. Он работал методично, спокойно, как ремесленник за своим станком. Когда он закончил с одним предплечьем, Саша уже не плакала, только беззвучно открывала рот, пытаясь вдохнуть побольше воздуха через маску. «Смерть, - подумала она, когда сознание начало меркнуть. - Пожалуйста, пусть это будет смерть».
Она уже не слышала, что бормочет старик. Его голос превратился в далёкий гул, как шум прибоя. Она перестала понимать, где находится, кто она, зачем всё это. На грани сознания проносились обрывки мыслей и всё это казалось таким далёким, будто вся ее жизнь случилось с кем-то другим.
«Всё кончилось, - прошептала она внутри себя. - Наконец-то».
И в этот момент, сквозь гул в ушах, она услышала чужой голос. Не стариковский - молодой, насмешливый, с лёгкой хрипотцой.
- Ой-ой, - произнёс кто-то у стола. - А что за вечеринка тут такая?..
Саша не могла повернуть голову. Она только смотрела в потолок мутными, залитыми слезами глазами и ждала. Неизвестно чего - то ли удара, то ли спасения.
***
Бену не нужно было питаться материальной едой. Но он всё равно ходил на общие ужины. Не ради еды, а ради наблюдения за жителями, и иногда даже получается завести задушевный диалог с одним из обитателей дома. Этот вечер не стал исключением. Он сидел за дальним столом, прислонившись спиной к стене, и рассеянно крутил в пальцах ложку. Вокруг гудели голоса, кто-то смеялся, кто-то спорил, в углу снова назревала драка, обычный вечер в общине. Бен уже собирался уйти, когда в столовую зашли трое.
Саша в компании Натали и Джейн.
Он узнал её сразу - рыжие волосы, освещённые тусклыми лампами, горели как осенние листья. Она шла, слегка ссутулившись, и оглядывалась по сторонам с настороженностью пойманной птицы. Бен недовольно фыркнул, отвернулся и уставился в стену. «Что она здесь забыла? - подумал он с раздражением. - Мало мне её было, чтобы теперь ещё и в столовой маячила».
Он сделал вид, что не замечает её, и вернулся к созерцанию трещины на стене. Но тишина в зале вдруг изменилась. Недавний бунт Джеффа, всё ещё висел в воздухе. Люди перешёптывались, бросали косые взгляды, и Бен невольно прислушался. Сплетни расползались по столовой, как тараканы по тёмной кухне.
- Слышала, её сам Безликий привёл...
- Говорят, она дочь того самого...
- Тише, она смотрит...
Бен усмехнулся. Люди - такие люди. Им всегда нужно жевать чужие косточки. Он настолько увлёкся, подслушивая, что не заметил, как Саша покинула столовую. Опомнился только спустя время, когда случайно бросил взгляд в её сторону - и увидел пустой стул. Огляделся. Натали всё ещё сидела на своём месте, споря с соседом. Джейн только что поднялась и, не торопясь, направилась к выходу. А рыжего пятна не было видно уже давно.
«Интересно, - подумал Бен. - Её отпустили одну?» Это означало, что Саше доверяют настолько, что не приставили няньку. Или просто забыли? В любом случае, это было любопытно. Ей новенькой, без контракта, позволили бродить по деревне в одиночку. «Какое мне дело? - сказал он себе. - Она не моя проблема. Не моя головная боль. Пусть идёт куда хочет». Он даже отвернулся к стене, демонстративно заскучав.
Но маленькое, совсем маленькое зерно любопытства уже прокралось в его сознание. Оно шевелилось где-то в глубине, как червяк в яблоке, и Бен никак не мог его игнорировать. «Ладно, - сдался он. - Просто посмотрю. Из чистого интереса». Через час он поднялся из-за стола и направился к дому с синими ставнями.
Дверь в комнату девушки была приоткрыта. Бен заглянул внутрь и не удивился, увидев пустую кровать. Только слабый сквозняк шевелил занавеску на окне. О присутствии Саши здесь говорил только пакет с вещами - нераспакованный, брошенный поверх одеяла. Пара футболок, джинсы, дешёвый шампунь. Всё, что Тим удосужился собрать. Бен понял что девушка даже не дошла до дома. Значит, что-то случилось по дороге от столовой до дома. «Идиотка, - подумал он без злобы. - Не могла дойти сто метров?»
В деревне, где было полно техники, старые компьютеры, телевизоры, камеры, найти пропавшую девушку для призрака-вируса не составляло труда. Бен закрыл глаза, растворился в электричестве.
Секунда - и он уже был везде. В проводах, в розетках, в мерцающих экранах. Он скользил по кабелям, как по венам, и видел всё, что видели камеры. Заброшенные комнаты, тёмные коридоры, чьи-то лица, мелькающие в мониторах. И нашёл её. В подвале главного здания там, где старик оборудовал свою «мастерскую». Сначала Бен просто наблюдал, отстранённо, как за фильмом ужасов. Старик возился со шприцами, включал паяльник, что-то бормотал себе под нос. Саша лежала на диване, связанная, с кислородной маской на лице, и в её глазах застыл такой животный ужас, что Бену стало почти не по себе. Почти.
Он знал этого старика. Знал, что тот не убьёт девушку, по крайней мере, сегодня. Старик любил играть с жертвами, растягивать удовольствие. Сегодня он только разогревался. «Не моя проблема, - снова подумал Бен. - Пусть делает что хочет. Я не спасатель».
Он уже собрался вылезти из ноутбука, стоявшего на столе в углу соседнего кабинета, и вернуться в общую гостиную. Кажется, Джек звал его сыграть партийку-другую в карты. Это было куда приятнее, чем смотреть на чужую боль. Он почти вынырнул из экрана изображение уже начало мерцать, но что-то его задержало.
Крик. Беззвучный, но такой отчаянный, что Бен услышал его даже сквозь толщу проводов. Саша открывала рот, но не могла издать ни звука - только слёзы текли по щекам, и тело её сотрясалось в безмолвных конвульсиях. Бен выругался сквозь зубы.
«Чёрт с тобой».
Он моргнул и его фигура материализовалась из экрана ноутбука, мягко спрыгнув на кафельный пол. Старик замер, обернулся на незваного гостя недовольно. Парень остановился в центре комнаты, окинул взглядом окровавленные предплечья Саши, раскалённый паяльник в руке старика, и усмехнулся, холодно, лениво, будто пришёл не на пытку, а на скучную вечеринку.
- Ой-ой, - произнёс он, наклоняя голову набок. - А что за вечеринка тут такая?
«Придётся вмешаться, - подумал он с досадой. - Ненавижу, когда меня втягивают в чужие проблемы». Но внутри, где-то глубоко, маленькое зерно любопытства превратилось в нечто другое. Бен не стал разбираться - что именно. Время будет потом.
Сейчас нужно было спасать рыжую дуру.
***
Поселение, как и все его жители, жило по правилам контракта. С кем-то это было просто словесное заключение, короткое, как удар ножа, но нерушимое. С кем-то, ритуал крови, древний и болезненный, который оставлял шрамы не только на теле. Каждый житель этого поселения, посмотрев на другого, мог определить, заключён ли контракт. Это было в глазах, в движениях, в той невидимой нити, которая связывала обитателей с Безликим и друг с другом.
Именно об этом злой старик лепетал сейчас в кабинете Безликого, трясясь и заикаясь, оправдываясь за своё самоуправство. Он тараторил про «контракт», про «правила», про то, что девушка не защищена, а значит, её можно пытать сколько угодно. Безликий слушал молча, сложив пальцы домиком, и не перебивал. Он прекрасно знал эти правила, они были его личными, написанными им же по горькому опыту. Каждый пункт, каждая запятая были выстраданы годами ошибок и потерь.
Старик был прав. Формально - прав. Саша не должна была стать частью дома. Она была проектом мести, орудием, которое планировалось использовать в ближайшем будущем, а затем - выбросить. Именно об этом Безликий думал пару дней назад, когда получил новость о том, что она у него. Тогда он видел в ней только дочь Джеймса сосуд с чужой кровью, который нужно раздавить.
Но потом он заглянул в её глаза. Увидел её память, не чужую, не враждебную, а такую родную в своей боли. Почувствовал её силу - не разрушительную, а тягучую, как смола, способную помочь ему. И понял, что совершил ошибку оставив её без контракта, хотя бы на сутки. Этого хватило, чтобы старик почуял слабину и набросился.
«Моя вина, - думал Безликий, глядя, как старик выскальзывает за дверь, кланяясь и бормоча благодарности за то, что его не наказали. - Не наказывать. Он не нарушил правил. Нарушил я». Мысль была острой, как лезвие. Она резала изнутри, напоминая о том, что даже он, может ошибаться. На границе подсознания шевельнулось нечто, похожее на панику: «Ты не справляешься. Теряешь контроль. Скоро всё рухнет». Но он задвинул эту мысль подальше, в тёмный угол, где копились все его страхи. Не сейчас. Не сегодня.
***
Саша лежала в главном здании, в кабинете медсестры. Это помещение появилось здесь пару лет назад - небольшая комната с белыми стенами, стерильным запахом спирта и железной кушеткой. Безликому пришлось создать подобие медицинского кабинета, когда понял, что даже таким созданиям, как его подопечные, нужна помощь. Люди, даже сломленные, даже подписанные на кровь, продолжали болеть, истекать кровью, ломать кости. Приходилось иметь запас бинтов, антисептиков и одного человека с медицинским образованием. Сегодня этот кабинет наконец-то пригодился по назначению.
Саша лежала на кушетке, укрытая тонкой простынёй. Её руки, перевязанные свежими бинтами, покоились поверх одеяла. Лицо было бледным, почти серым, под глазами залегли тени. Она дышала часто и неглубоко, но не приходила в себя. Безликий смотрел на неё, и в его безликой груди шевелилось что-то, отдалённо похожее на вину. «Ещё пара часов - и старик бы её угробил, - подумал он. - Или сломал настолько, что никакой контракт не помог бы».
В дверях кабинета возникла тень. Тим Маски. Он стоял в своём привычном месте у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на Безликого внимательно, и оценивающе. В его глазах не было страха, только спокойная, выжидательная настороженность. С каждым годом он всё меньше и меньше видел в этом создании того Эрика, которого знал раньше. Человека с лицом, с эмоциями, с голосом, который мог дрожать от гнева или печали. Теперь перед ним стояла маска, буквально и фигурально. И это немного напрягало Тима. Но только немного. Он научился привыкать.
- Уверен, что помощь не нужна? - спросил Тим, кивнув на Сашу. - Я могу взять её под свою защиту. Всё равно поручений мне ты не даёшь.
В его голосе не было упрёка. Только констатация факта. Тим уже давно перестал ждать особых заданий, он просто делал то, что нужно, был рядом с Эриком и молчал. Но сейчас, глядя на израненную девушку, он почувствовал что-то, похожее на жалость. Безликий повернулся к нему. Медленно, плавно, как поворачивается хищник, почуявший добычу. И Тиму на секунду показалось, что он видит улыбку на полностью безликом лице мужчины. Не губами которых не было, а чем-то другим: уголком глаза, наклоном головы, лёгким напряжением там, где должны быть скулы.
- Спасибо, Тим, - ответил Безликий, и голос его был мягче обычного. - Думаю, в этом нет необходимости. Заключим контракт сегодня.
Тим нахмурился. Что-то в этой фразе его зацепило. «Заключим сегодня». Значит, Безликий действительно передумал и больше не хочет её смерти. Он хочет оставить её здесь, среди них, сделать частью общины. Странный поворот для «проекта мести». Но Тим ничего не сказал. Он просто кивнул и отступил в тень, исчезая за дверью так же бесшумно, как и появился.
Безликий остался один. Он подошёл к кушетке, сел на край и посмотрел на девушку сверху вниз. Бинты на её руках уже начали пропитываться розоватой сукровицей. Лицо было бледным, но спокойным, впервые за последнее время.
- Ты не должна была стать частью этого, - тихо сказал он, зная, что она не слышит. - Но, может быть, так и надо. Но его слышал кое-кто другой.
На подоконнике, в тени запылённого окна, сидел Бен. Он забрался туда с ногами, прислонившись спиной к холодному стеклу, и смотрел на происходящее с видом зрителя, которому наскучил спектакль. В его глазах плясали отсветы лампы такие холодные и насмешливые. Безликий не удивился. Бен появлялся там, где его не ждали, это было частью его природы. Как у вируса, который просачивается сквозь любую защиту. Мужчина подошёл ближе плавно и почти бесшумно. Остановился напротив подоконника, глядя на парня сверху вниз.
- Было бы славно, - сказал он негромко, - если бы ты немного помог ей освоиться.
Бен скривился - едва заметно, одними уголками губ.
- Кандидатов больше нет? - спросил он, и в голосе его прозвучала ленивая, тягучая ирония. - У меня, как будто, дел нет.
Он спрыгнул с подоконника мягко, по-кошачьи и сделал шаг к выходу. Демонстративно медленный шаг, показывающий, что он здесь только из вежливости и уйдёт, когда сам захочет.
Безликий не двинулся с места. Только чуть склонил голову - там, где у нормального человека был бы намёк на улыбку.
- Есть, - ответил он. - Я могу попросить кого-нибудь из девушек, например.
В этой фразе Бен услышал то, что было скрыто между слов. Не угроза - хуже. Намёк. Тонкий, почти невидимый, но неопровержимый. Безликий редко просил. Обычно он приказывал или молчал. Если он прибегал к такой форме, значит, отказ будет стоить дороже, чем согласие. И ещё: это был не просто приказ без вариантов. Это была сделка. Бен знал: если он сделает это сейчас, Безликий потом вернёт долг чем-то равносильно важным. Может быть, свободой. Может быть, ответом на вопрос, который мучил Бена много лет. Может быть, просто молчаливым прощением очередной мелкой шалости.
Парень остановился у двери, не оборачиваясь. Его рука замерла на косяке. Он молчал несколько секунд так долго, что тишина стала почти осязаемой. Потом он коротко дернул плечом и резко вышел в коридор. Не сказав ни да, ни нет. Не кивнув, не обернувшись. Но Безликий понял. Он всегда понимал.
Согласие, вырванное не силой, а расчётом. Не потому, что это приказ, он не был дураком и знал, что может отказать. Не потому, что попросил сам Безликий уважение к нему у Бена было, но не настолько глубокое. И уж точно не потому, что его интересовала эта рыжая девчонка. А потому, что в этом мире, в этом доме, в этой клетке, которую они все называли общиной, ничто не даётся просто так. И услуга за услугу, единственная валюта, которую Бен признавал.
Он шёл по коридору, и где-то внутри, под слоем привычного цинизма, шевельнулось раздражение. «Придётся возиться с ней, - думал он, спускаясь по лестнице. - Приводить в порядок после этого безумного старикашки. Учить здешним правилам. Следить, чтобы её не убили раньше времени». Он вздохнул и вышел на улицу. Ночь уже опустилась на деревню, и только редкие огни в окнах напоминали о том, что здесь вообще кто-то живёт.
«Ладно, - решил он. - В конце концов, это всего лишь ещё одна обуза. Справлюсь». Он направился к дому с синими ставнями, где Саше предстояло теперь жить. Его шаги были бесшумны, и только тень, отбрасываемая луной, скользила по траве следом.
Он не обернулся. Но Безликий, стоящий у окна кабинета, проводил его взглядом, пока тот не исчез. Мужчина разворачиваться на девушки и готовиться.
***
Она приходит в себя в лесу.
Он мрачный и холодный, такой холод, который пробирает не до костей, а глубже, до самой сути, до того места, где прячутся детские страхи. Сильный туман стелется по земле, густой и липкий, как вата. Он не даёт рассмотреть местность дальше пары метров. Черные деревья обгоревшими стволами тянутся к небу скрюченными пальцами. Ни звука птиц. Ни шелеста листьев. Только давящая тишина. Рядом никого нет. Ни общины, ни людей, ни даже той убогой лампочки, что горела в кабинете. Только лес. Только туман. Только она.
Саша смотрит на свои руки. Забинтованные, грязные бинты пропитались чем-то бурым, и она снова чувствует ту боль. Ожоги напоминают о себе тупой, ноющей пульсацией. Она пытается согнуть пару пальцев и дрожь пробирает всё тело, от кончиков ногтей до позвонков. Боль резкая, живая, невыносимая. Идея была откровенно плохой. Она больше так не делает.
Она ужасно устала. Устала от боли, от страха, от бесконечной череды чужих лиц и чужих правил. Ей хочется домой в маленькую квартиру с кактусом на подоконнике, с продавленным креслом и запахом кофе по утрам. Хочется плакать, по-настоящему, громко разрыдаться, как в детстве, когда мама гладила по голове и говорила, что всё пройдёт. Но она не уходит домой. И не начинает плакать.
Она просто стоит посреди этого мёртвого леса, полностью опустошённая. Лицо осунулось, под глазами залегли синие тени, губы потрескались. Сил в теле почти не осталось совсем, только слабое, едва заметное тепло где-то в груди, напоминающее о том, что она ещё жива.
Она стоит так невыносимо долго, минуту, час или вечность она не понимает. А потом слышит шорох. Сначала кажется, что это просто птицы или ветер, ветки, обычный лесной шум. Но звук повторяется и становится ближе. Она разбирает в нём тяжёлые, чавкающие шаги. А потом начинающийся бег. Кто-то большой. Кто-то быстрый и голодный.
Саша не смотрит, кто на неё охотится. Не оборачивается. Её тело реагирует раньше, чем мозг успевает скомандовать: она бежит в противоположную сторону. Лес встречает её ударами. Холодные, влажные ветки хлещут по лицу, корни деревьев цепляются за ноги, и она спотыкается снова и снова. Одежда рвётся о сучья, бинты на руках цепляются за кусты, и ожоги раздираются заново. Кровь сочится сквозь ткань, горячая и липкая. Боль становится невыносимой и Саша издаёт короткий, пронзительный вой. Не крик, а именно вой, звериный, отчаянный, вырывающийся из самого нутра.
Сзади ревут в ответ. И в каждом его звуке слышно желание поскорее догнать свою жертву, вцепиться зубами в мягкую плоть. Тропа, на которую выбегает Саша, выводит её к озеру. Вода чёрная, неподвижная, как зеркало смерти. Отступить назад уже не получится, рёв за спиной становится невыносимо громким. Она бросается в воду, сначала пытаясь отплыть как можно дальше от берега. Холод обжигает, дает сильный контраст с болью от ожогов, но Саша гребёт, не чувствуя рук. А потом существо выбегает на берег.
Оно похоже на большого медведя, древнего и искажённого. Наполовину разложившегося, с серо-зелёной кожей, которая свисает лоскутами. Но у этого медведя слишком много лап, шесть, восемь, и слишком много ртов. Зубы торчат отовсюду: из морды, из спины, даже из лап. Огромные клыки, кривые и жёлтые, тянутся к ней, клацают, щёлкают. Существо кидается в воду.
Саша смотрит на него и впервые не чувствует страха. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость, которая тяжелее любого веса. Её тело больше не может сопротивляться неизбежному. Оно становится тряпичным, ватным, чужим. Она перестаёт бороться.
Руки опускаются. Ноги перестают двигаться. Она медленно, безвольно погружается под воду как тряпичная кукла, которую отпустили пальцы. Холод смыкается над головой, и Саша смотрит вверх, на мутную поверхность, где уже нет ни леса, ни неба, только чернота.
В последний раз она думает: «Я прожила жизнь впустую». Столько лет - и ради чего? Учёба, работа, бесконечная беготня. Ни любви, ни подвига, ни смысла. Только страх и одиночество. Она так и не поняла, ради чего боролась всё это время. Тело испускает последний выдох, пузырьки воздуха срываются с губ и исчезают. Боль наконец-то уходит. Остаётся только тишина. Тёплая, мягкая, обещающая покой.
8****
Именно в этот момент Саша распахивает глаза. Потолок. Белый, треснутый, с разводами сырости. Резкий запах спирта и перекиси. Жёсткая подушка под затылком. Она жива. Она оглядывается медленно и узнаёт медкабинет. Те же белые стены, железная кушетка, столик с бинтами. А на краю кровати сидит Безликий.
В комнате темно, только тусклый ночник горит в углу. Мужчина неподвижен, сложив длинные пальцы на коленях. Его лицо пустота, но Саше почему-то кажется, что он смотрит на неё с терпением и... жалостью? Нет, не жалостью. Пониманием. В голове - полная пустота. Ни мыслей, ни воспоминаний. Только тяжёлое, прерывистое дыхание и слабый пульс в висках.
Безликий начинает говорить. Голос его ровен, спокоен как у врача, сообщающего диагноз.
- Я дам тебе кров и помогу залечить раны, - говорит он. - Дам смысл продолжать жить и научу понимать свои силы. А взамен ты поможешь мне. Покажешь мне, что значит твоя сила. Договорились?
Он протягивает руку. Бледную, длиннопалую, с тёмными венами под тонкой кожей. Ладонь раскрыта, не угроза, не приказ, а предложение. Самое честное из всех, что ей делали. Сказанное слишком громко жужжит в голове, мешая вспомнить что-то важное. Про дом. Про маму. Но воспоминания ускользают, тают, как утренний туман. Она четко помнит как умерла, как тонула и как ушла боль, но больше не помнит ничего. Худая, трясущаяся рука Саши долго колеблется в нерешительности. Она смотрит на свою ладонь грязную, в ссадинах, с бинтами, пропитанными йодом, а потом на его. Холодную и чистую. «Выбора нет, - думает она. - Или он, или пустота, мне некуда идти».
Она протягивает руку в ответ.
Их ладони соприкасаются, холод Безликого смешивается с её слабым, уходящим теплом. На мгновение Саше кажется, что она чувствует что-то обещание? клятву?, но ощущение проходит. Остаётся только усталость.
Безликий кивает, убирает руку и встаёт.
- Отдыхай, - говорит он и покидает помещение.
***
После перевязок и небольшой беседы с милой девушкой-врачом Саша возвращается в свой дом и свою спальню. У нее вообще была когда-нибудь своя спальня? В интернате все спали в общей комнате, а потом она ничего не помнит... Саша пока не знает как реагировать на это и поэтому откладывает мысли об этом на потом.
Медсестра - молодая, с темным пучком и усталыми глазами - обрабатывала её раны молча, иногда бросая короткие взгляды. На вопрос Саши, как её зовут, она ответила: «Энн». Но посмотрела при этом как-то странно - будто удивилась, что Саша не знает. Или будто это имя ничего не значит. Саша не стала уточнять.
В спальне тихо. Через открытую дверь Саша видит что, Натали нет дома, видимо ушла куда-то, или до сих пор в столовой. Джейн спит, отвернувшись к стене, и только её тихое, размеренное дыхание нарушает тишину. Так что Девушка аккуратно проходит в свою комнату.
Ей сказали, что это её спальня. И она верит. Потому что верить больше нечему. Сил думать нет совсем голова пустая, как пересохший колодец. Все, о чём она мечтает, это просто лечь спать. Провалиться в темноту без снов, без кошмаров, без преследователей в тумане. Она уже подходит к кровати, когда замечает маленькую деталь на рабочем столе.
Там, на вытертой деревянной столешнице, куда падает свет из окна - луна или фонарь, не важно, стоит кактус. Совсем небольшой, в простом глиняном горшке. Колючий, корявый, немного кривой. Он кажется чужим этому месту - слишком живым, слишком зелёным для этой серой комнаты. Саша замирает. Смотрит на него, склонив голову.
Почему-то он кажется ей знакомым. Она знает каждую колючку, каждый изгиб этого зелёного тельца. Где-то в глубине пустой головы вспыхивает слабый, едва тлеющий огонёк - воспоминание, но усталость не дает развиться этому огоньку. Она трогает горшок кончиками пальцев холодный и шершавый. Настоящий.
«Как он здесь оказался? - думает она. - Кто принёс?»
А где-то в проводах, в мерцании ноутбука, стоящего в углу спальни, Бен наблюдает за этой сценой и хмурится. «Притащил ей этот чёртов кактус, - думает он с досадой. - Зря только время потратил». Но в груди у него что-то ёкает и он не понимает, что именно.
Саша ложится на кровать, укрывается одеялом и смотрит на кактус до тех пор, пока веки не становятся тяжёлыми, как свинец.