Глава 5. Господин полицейский вы не правы!
**2000 год**
Для Тима всё выглядело странным.
Хотя странным слишком мягкое слово. Скорее неправильным, каким-то сюрреалистичным, как сон, от которого не можешь проснуться. Этот высокий, неестественно бледный мужчина в чёрной одежде привёл его в старую хижину, затерянную где-то в глуши. Тим не помнил дороги, только бесконечные стволы деревьев, мелькающие по бокам, тихий шелест листвы и ни одного звука птиц. Ему казалось, что они шли днями напролёт, ноги гудели, спина затекла, а в голове поселилась тягучая, ватная усталость. Но одновременно, где-то на периферии сознания, пульсировала мысль: они дошли всего за полчаса. Это не укладывалось в голове. Пространство словно сжалось, подчиняясь чужой воле.
Хижина встретила его запахом старого дерева, плесени и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего к горлу подкатывала тошнота. Мебели почти не было. Пара грубых табуретов, длинный стол, в углу — топчан, застеленный чем-то серым, напоминающим мешковину. Пол был земляным, утрамбованным, но кое-где, там, куда падал свет из единственного запылённого окна, Тим разглядел начертания. Символы. Странные, угловатые, они вились по полу, складываясь в круги и петли, и когда Тим смотрел на них слишком долго, у него начинала кружиться голова.
Он чувствовал себя неуютно. Не так, как в тёмном переулке, когда кажется, что за тобой следят. Это было иначе, будто сама хижина давила на него, вжимала в землю, а взгляд высокого мужчины — Эрика, как тот вскоре представится, проходил сквозь кожу, забирался под рёбра, ощупывал внутренности.
Эрик не сводил с него глаз. Стоял у окна, сложив длинные руки на груди, и молчал. В его взгляде не было угрозы только холодное, бесконечное терпение, и странная, почти звериная заинтересованность. Тим не выдержал первым.
— Ты так и не сказал, как мне к тебе обращаться, — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он смотрел, как мужчина достаёт из кухонного шкафчика странные атрибуты: глиняную чашу, покрытую тёмными потёками, нож с рукоятью из чёрного дерева, пучок сухих трав, висящих на бечёвке. Всё это выглядело древним, неправильным, не из этого времени.
Услышав вопрос, Эрик замер. Ненадолго, всего на секунду, но Тиму показалось, что в хижине остановилось само время. Потом мужчина медленно повернул голову, и в его глазах, неестественно светлых, почти прозрачных, мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Можешь называть меня Эрик, — ответил он. Голос его был низким, ровным, без интонаций. — Как зовут тебя, я знаю. Так что не утруждайся.
Тим хотел спросить, откуда он знает, но слова застряли в горле. Потому что Эрик взял нож, который он взял из шкафчика, с рукоятью из чёрного дерева. На лезвии, тускло поблёскивающем в скудном свете, были выжжены символы. Такие же, как на полу. Тим смотрел на них, и на мгновение ему показалось, что он может их прочесть. Буквы складывались в слова, слова в предложения, но смысл ускользал, рассыпался прахом, оставляя после себя только смутное, тревожное чувство. Это было похоже на бессмыслицу, или смысл, слишком глубокий для человеческого разума.
Эрик закатал рукав медленно, почти церемониально. На его предплечье, бледном как мел, уже виднелись старые шрамы. Ровные, продольные, они тянулись от запястья к локтю, пересекаясь и накладываясь друг на друга. Тим насчитал не меньше дюжины. Мужчина поднёс нож к коже. Лезвие блеснуло и вошло в плоть с тихим, влажным звуком. Тим зажмурился, но не услышал ни стона, ни вздоха. Только мерное капание крови в глиняную чашу. Когда он открыл глаза, Эрик смотрел на него. В его взгляде не было боли. Вообще ничего не было, только ожидание.
— Тебе нужно сделать так же, — сказал он.
Это не было приказом. Не было просьбой. Тим смотрел на чашу, где алая кровь смешивалась с чем-то тёмным, осевшим на дне. Потом перевёл взгляд на нож. Эрик протягивал его рукоятью вперёд — не навязчиво, а терпеливо. Как учитель, который ждёт, пока ученик сам сделает шаг. И Тим понял: он ждёт разрешения. Не приказывает, не угрожает. Просто предлагает — и наблюдает. Что выберет парень потерявший все за что он так отчаянно цеплялся, парень потерявший себя? Тим не знал, зачем это нужно. Не знал, что будет, если откажется. Но в груди, там, где последние недели жила только тьма и отчаяние, вдруг шевельнулось что-то другое. Он не понял что это. Любопытство или отчаянная надежда? Он взял нож.
Лезвие оказалось холодным, почти ледяным. Символы на металле, которых он коснулся пальцами, словно нагрелись, отозвались слабой вибрацией. Тим посмотрел на Эрика. Тот кивнул, едва заметно, одними глазами. И Тим полоснул по собственной руке.
Боль пришла не сразу. Сначала было удивление: как легко металл входит в кожу. Потом руку окатило жжение, такое острое, чистое, а следом он ощутил тепло. Кровь потекла по запястью, собираясь в чаше, смешиваясь с чужой. И в этот момент Тим почувствовал... облегчение. Словно вместе с кровью из него выходила та давящая тяжесть, что душила его последние месяцы. Он поднял глаза на Эрика. Тот смотрел на смешанную кровь в чаше — и впервые за всё время улыбнулся. Улыбка была кривой, неловкой, будто мышцы лица забыли, как это делается.
— Теперь ты первый, — тихо сказал он. — Добро пожаловать домой.
Тим опустил нож. В ушах шумело, но на душе почему-то стало спокойно. Впервые за много недель.
Он не знал, во что ввязался. Не знал, что кровь, смешавшаяся в чаше, свяжет его с этим странным мужчиной крепче любых слов. Но в этот момент, стоя в хижине среди символов и запаха крови, он чувствовал только одно: он больше не один.
**2018 год**
Тим Маски провёл бок о бок с Безликим слишком много времени. Слишком много ночей в старой хижине, слишком много ритуалов, слишком много крови, смешанной с чужой кровью на полу, исписанном символами. Он успел привыкнуть к холоду, который исходил от высокого мужчины, к его бесконечному молчанию и редким, отрывистым фразам. Но одно Тим понял твёрдо: Эрик никогда не отвечал на вопросы о прошлом. Ни намёка, ни обрывка воспоминания, ни случайно сорвавшегося имени. Только тишина и долгий, пробирающий до костей взгляд, который заставлял замолчать даже самого настойчивого.
Тим знал больше других. Он был лично знаком с одним из вариантов человека, кому сейчас служит не один десяток существ. Видел его лицо — живое, тёплое, совсем не похожее на ту безликую маску, которую Эрик носил теперь. Единственное что парень знал, это то, что сделал Джеймс когда-то очень давно, Эрик не говорил ему, но н не был дураком и сам обо всем догадался. Видел последствия его действия собственными глазами: пустоту, предательство, и ту глухую, всепоглощающую ненависть, которая застыла в глазах Безликого при одном только упоминании этого человека.
Когда в свиту пришли остальные, Эрик запретил называть себя по имени. «Безликий» и только так. Никто не знал, как его звали раньше, и никто не спрашивал. Тоби и Брайан вообще не видели человеческую версию Безликого. Или видели, но не помнили — их разум вытеснил эти воспоминания, как слишком тяжёлые, слишком опасные. А Тим помнил. И это знание висело на нём тяжёлым грузом, который он нёс молча, не делясь ни с кем, ему было больно смотреть на то, как с каждым годом «Эрик» исчезает, оставляя после себя только отголоски человечности.
И именно поэтому — не только из верности Эрику, не только из страха — Тим тоже хотел посмотреть на смерть этой девушки. Дочь Джеймса. Она ничего не сделала ему, но ее отец сделал. Око за око. Тим хотел увидеть, как погаснет свет в её глазах, как лицо исказится ужасом, как Безликий наконец-то получит то, что искал всё это время. Не месть, для мести прошло слишком много лет, а закрытый гештальт. Поставит точку в длинной, кровавой истории и возможно Тим снова увидит прежнего Эрика.
Он не чувствовал вины. Только холодное, выжженное ожидание. И где-то глубоко, в самом тёмном уголке души, ему было интересно: унаследовала ли дочь Джеймса его силы или, может быть, его безумие?
***
Ларри приехал через сорок минут. За это время Саша успела разложить на столе все свои заметки: распечатки новостей, таблицу с датами, выдержки из форумов, карандашные пометки на полях. Ноутбук стоял открытым, на вкладке с картой, где она отметила места преступлений красными флажками. Всё выглядело серьёзно, почти как в полицейском сериале. Только руки её дрожали, когда она поправляла листы. Звонок в дверь заставил её подскочить. Она посмотрела в глазок это был Ларри. Он приехал один, без формы, в джинсах и тёмной ветровке. Лицо напряжённое, брови сдвинуты.
Саша судорожно открывает дверь.
— Привет, — сказал он, переступая порог. — Ты меня напугала. Что случилось?
Она не ответила. Схватила его за рукав и потащила в комнату, к столу.
— Смотри, — голос её был сбивчивым, слишком быстрым. — Я нашла совпадения. Вот, смотри. Твои убийства — 10 мая , 17 мая и эти дети в период с 11 мая по 3 июня. Моё нападение — 14 июня. Все в одном районе, все с похожим почерком. Двое мужчин, разного роста, один из них в белой кофте. Я видела их. Я могу описать их! — она ткнула пальцем в распечатку. — И вот здесь, на форуме, пишут про странного парня, который появился на трассе за день до того, как нашли того избитого. По описанию — худой, молодой, странно одет. Он...
Она запнулась. Хотела сказать «как тот парень из моего компьютера», но вовремя прикусила язык. Ларри не поймёт. Он полицейский, он мыслит фактами, а не мистикой. Ларри молча смотрел на её таблицы. Потом медленно поднял глаза.
— Саша, — сказал он тихо. — Ты когда спала в последний раз?
— Не важно! Ты посмотри на даты!
— Я вижу даты. — Он провёл рукой по лицу, устало. — Я вижу, что ты нарыла в интернете кучу непроверенной информации, сопоставила её с травмирующим событием в своей жизни и сделала выводы, которые тебе кажутся логичными. Но это не расследование, Саша. Это... это симптом.
Она замерла.
— Что ты сказал?
— ПТСР, — сказал Ларри, и в голосе его прозвучала та профессиональная, отстранённая нотка, которую Саша ненавидела в полицейских. — Посттравматическое стрессовое расстройство. На тебя напали, ты испытала ужас, и теперь твой мозг ищет связи там, где их нет. Пытается объяснить необъяснимое, чтобы вернуть чувство контроля.
Саша отшатнулась, будто он ударил её.
— Ты мне не веришь?
— Я не говорю, что не верю. Я говорю, что твои выводы не основаны на фактах. Даже если те двое, что напали на тебя, как-то связаны с другими делами, у тебя нет никаких доказательств. А копаться в полицейских сводках, сидя дома, это не помощь следствию. Это накручивание себя.
— Накручивание?! — голос её сорвался на фальцет. — Ларри, на меня напали! Двое мужиков хотели меня похитить или убить! А ты говоришь, что я сама себе это придумала?
— Я не говорю, что придумала нападение. Я говорю, что связь с другими делами просто плод твоего воображения.
Девушка сжала кулаки. В груди кипела обида, вперемешку со злостью, чувство унижения покрывало ее полностью. Она столько дней искала, сопоставляла, не спала ночами, а он пришёл и назвал ее сумасшедшей.
— Значит, так, — сказала она ледяным голосом. — Я тебе говорю: я видела тех двоих. Я могу их описать. Я могу пойти в полицию и дать показания. А ты мне говоришь, что у меня ПТСР?
— Саша, я просто хочу, чтобы ты позаботилась о себе. Сходи к психологу, отдохни, перестань читать криминальные новости. А мы сами разберёмся.
— Мы? — она усмехнулась. — Вы уже месяц не можете разобраться! Вы даже не знаете, кто убил ту девушку и её парня! Вы топчетесь на месте, а я тут, сидя дома, нашла совпадения, которые ваши аналитики прохлопали!
Ларри помрачнел.
— Это не совпадения. Это паранойя.
— Убирайся, — тихо сказала Саша.
— Что?
— Убирайся вон из моего дома! — Она подошла к двери и распахнула её. Ларри постоял секунду, глядя на неё, в его глазах смешались усталость, раздражение и что-то ещё сильно похожее на сожаление.
— Саша, не дури. Я же тебе добра желаю.
— Добра? Ты пришёл, назвал меня сумасшедшей и посоветовал психолога. Это, по-твоему, добро?
— Я пришёл, потому что ты позвонила и сказала, что у тебя есть важная информация. А увидел комнату, заклеенную газетными вырезками, и девушку, которая не спала несколько дней. Я волнуюсь за тебя.
— Спасибо, не надо. — Она указала на дверь. — Выходи.
Ларри вздохнул, взял с вешалки свою куртку и направился к выходу. На пороге обернулся:
— Если захочешь поговорить по-нормальному — звони.
Девушка захлопнула дверь перед его носом. Прислонилась спиной к холодному дереву и медленно сползла на пол. В глазах защипало, но она сдержала слёзы.
— Идиот, — прошептала она в пустоту. — Какой же идиот.
На столе остались лежать её таблицы, распечатки, заметки. Ноутбук тихо гудел, экран погас. И в этом мерцании, в глубине чёрного стекла, на секунду проступило смутное очертание. Парень из компьютера смотрел на неё. В его взгляде не было сочувствия — только холодное, оценивающее любопытство. Она поссорилась с полицейским. Она осталась одна. Она всё глубже закапывалась в то, что не должна была трогать. — «Интересно, — подумал он. — Похоже сейчас самый подходящий момент.»
Саша поднялась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и вернулась к столу. Ларри не поверил. Значит, придётся копать дальше самой.
Ноги несли сами девушку на кухню, руки наливали виски — щедро, почти до краёв, — а затем добавляли колу. Иначе в такой ситуации никак. Ларри ушёл, и тишина в квартире стала другой — не пугающей, а какой-то оглушающей. Саша сделала большой глоток. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Она сидела за маленьким кухонным столом, поджав под себя ноги, и смотрела в окно. За стеклом медленно угасал вечер — последние лучи солнца скользили по стене соседнего дома, превращая её в розовато-серое полотно. Она сделала ещё глоток. В голове шумело. Обида на Ларри смешивалась со злостью на себя — зачем позвонила? зачем вообще впутывала его в это?
«ПТСР», — повторила она мысленно, и слово отдалось горьким привкусом. — «Он даже не захотел слушать». Она допила бокал, налила ещё. На кухне становилось темно — она не зажгла свет, и комнату наполняли только длинные вечерние тени. Тишина давила на уши, но Саша не замечала этого. Она ушла в себя, в свои обиды, в свои таблицы и заметки, оставленные на столе в гостиной. И только когда холодок пробежал по спине — тот самый, от которого волосы встают дыбом, девушка поняла что находится в квартире не одна, но поняла она это слишком поздно. Саша резко обернулась, вскакивая со стула, но тело не успело подчиниться команде. Что-то тяжёлое и тупое обрушилось на затылок, удар, от которого мир раскололся на тысячи осколков. Не было боли в привычном смысле, только глухая, разливающаяся волна, которая затопила всё: зрение, слух, мысли. Бокал выпал из руки, звякнув о линолеум, и этот звук показался Саше бесконечно далёким, словно она слушала его сквозь толщу воды. Она падала. Колени ударились об пол, но она уже не чувствовала. Веки тяжелели, картинка перед глазами расплывалась, превращаясь в мутное пятно. Последнее, что она запомнила, — зелёное пятно.
Оно возникло из ниоткуда, сильно размытое, пульсирующее, неестественно яркое в сгущающихся сумерках. Оно наклонилось над ней, приблизилось, и Саша поняла, что это не галлюцинация. Это кто-то. В зелёной одежде? Или просто свет? Разум отказывался анализировать. Пятно подхватило её — сильные руки, небрежные, привычные к тяжести — и куда-то понесло. Саша попыталась крикнуть, но из горла вырвался только тихий, жалкий выдох. Она проваливалась в темноту, и последней мыслью, успевшей проскочить в угасающем сознании, была: «Не закрыла дверь...»
Больше не осталось ничего. Только глухая, ватная пустота, и где-то на периферии — ритмичное покачивание, скрип половиц, и чужое, спокойное дыхание.
***
Очнулась она от того, что не могла пошевелить руками. Сознание возвращалось медленно, толчками как старая лодка, которая никак не может отчалить от берега. Первое, что почувствовала Саша, была тупая, пульсирующая боль в затылке. Будто внутри черепа поселились маленькие кузнецы и били молотками в унисон, каждый удар отдавался в висках глухим, тошнотворным эхом. Она застонала тихо, сквозь сжатые зубы, и тут же адреналин, холодный и колючий, разлился по венам, приглушая боль. Организм понял: опасность не прошла. Не время раскисать. Девушка открыла глаза.
Комната оказалась крошечной — метра три на три, не больше. Стены были сложены из старого, тёмного дерева, кое-где покрытого белыми разводами соли или плесени. Потолок низкий, давящий, с единственной лампочкой под ржавым плафоном. Свет от неё был тусклым, желтоватым, и он не столько разгонял тьму, сколько делал её ещё более плотной по углам.
Саша сидела на маленькой старой кровати, на которой с трудом мог поместиться один человек. Простыней не было — только голый, застиранный, серый материал, пахнущий сыростью и чем-то кислым. Она попыталась пошевелиться, и кровать отозвалась протяжным, леденящим душу скрипом. Саша болезненно поморщилась — не от звука, а от осознания, что каждый её шаг, каждое движение здесь будет слышен тем, кто за дверью. Руки были связаны за спиной. Верёвка впивалась в запястья, но не слишком туго, скорее символически, как намёк, что бежать всё равно некуда. Она дёрнула — бесполезно. Верёвка даже не ослабла. Огляделась дальше.
Рядом с кроватью стояла прикроватная тумба — единственный предмет мебели, кроме самой кровати. Дешёвое ДСП, облезшее по углам. На тумбе стоял стакан с водой. Простой гранёный стакан, почти полный. Саша уставилась на него, и в тот же миг горло свело сухой, болезненной спазмой. Она поняла, что очень хочет пить. Хочет так, что может не глядя выпить эту мутноватую жидкость, даже не спрашивая, откуда она взялась. Но взять стакан она не могла. Связанные руки не доставали, а если бы и достали — удержать его не получилось бы.
Кроме крохотного окна, плотно зарешёченного и грязного, сквозь которое пробивался тусклый серый свет и той самой лампочки, в комнате больше ничего не было. Ни стула, ни вешалки, ни коврика. Пустота. Тишина. Только где-то внизу, приглушённые толщей перекрытий, доносились голоса. Неразборчивые, но явно мужские. Кто-то говорил, кто-то смеялся — обыденно, будто в соседней квартире у нее дома, а не в старом доме, где держат связанную девушку. Это сбивало с толку. Саша ожидала криков, угроз, лязга замков, но не этой будничности. Будто она была не пленницей, а незваным гостем, которому не рады, но и не слишком боятся. Время тянулось медленно. Каждая минута растягивалась в часы. Она уже начала дремать, веки тяжелели, а голова клонилась к плечу, когда дверь наконец-то открылась.
Скрипнули петли слишком резко и вразнобой. Саша вздрогнула, мгновенно проснувшись, и уставилась на порог. На пороге стоял мужчина. Она прежде никогда его не видела.
Он был высоким, поджарым, с длинными руками, которые он небрежно скрестил на груди. Лицо его скрывала белая маска — пластиковая, гладкая, без единого выражения. Только две прорези для глаз, а в них живые, насмешливые зрачки. Одет он был просто: синие джинсы, белая футболка с коротким рукавом, а поверх кожаная бежевая куртка, потёртая на локтях. В руках у него ничего не было.
— «Ну конечно, — с горечью подумала Саша. — Он не будет меня кормить. Пришел просто посмотреть». Она сжала губы и уставилась на него в ответ колючим и злым взглядом, хотя внутри всё дрожало. Мужчина усмехнулся, она не видела его рта, но усмешку почувствовала по тому, как чуть изменился наклон головы.
— Чего таким взглядом колючим смотришь? — спросил он, и голос его был низким, чуть хрипловатым. — Прекрасно ведь знаешь, за что здесь.
Он закрыл за собой дверь не спеша, даже демонстративно медленно и прислонился к ней спиной. Потом отодвинул маску ровно настолько, чтобы обнажить рот и подбородок, и достал из кармана куртки пачку сигарет. Сделал первую затяжку, прикрыв глаза от удовольствия, и только потом снова посмотрел на неё. Саша ничего не ответила. Только отрицательно мотнула головой — коротко, резко. «Нет, — хотела она сказать. — Я не знаю. Я ничего не знаю». Но мужчина истолковал её жест по-своему. Или просто не придал значения.
— Думаешь, из-за твоего расследования? — он хмыкнул, выпуская дым в потолок. — Не угадала. Хотя... — он задумался на секунду, — какая-то связь есть. Но не прямая.
Саша молчала, только смотрела на него, пытаясь запомнить каждую деталь: родинку на подбородке, видневшуюся из-под маски, потёртость на куртке, грязные ногти. Вдруг пригодится.
— Безликого пока нет на месте, — продолжил мужчина, стряхивая пепел на пол. — Через пару дней вернётся. А пока придётся пожить тут. — Он оглядел комнату с лёгким презрением. — Не «Хилтон» конечно, но сойдёт. А там уже Он решит, что хочет с тобой сделать.
Мужчина замолчал, докуривая сигарету. Саша ждала, затаив дыхание.
— Позже к тебе кто-нибудь заглянет, — добавил он как бы нехотя. — Наверное, принесёт ужин. Если не забудут.
Эти слова «если не забудут» прозвучали почти как издевательство. Саша почувствовала, как к горлу подступает злая, бессильная желчь. Мужчина курил и просто смотрел на неё. Минуту, две, три. Саше казалось, что он никогда не уйдёт. Тишина стала невыносимой, и она медленно подняла связанные руки, насколько позволяла верёвка, и вопросительно кивнула на свои запястья.
— Аа, да, — мужчина словно только сейчас вспомнил. — Это необходимая мера была. Сама понимаешь, мы не успели узнать, на что ты способна. Если будет ужин, то скорее всего тебя развяжут. Ненадолго.
Она набрала в грудь воздуха, столько, сколько хватило бы на длинную речь.
— Я ещё ничего толком не успела узнать, — заговорила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я никому не скажу. Будет тайна такая, да? Только отпустите, прошу вас...
Мужчина не ответил. Он лишь вопросительно наклонил голову — совсем чуть-чуть, будто разглядывал её как забавную зверушку. В прорезях маски его глаза блеснули — насмешливо и равнодушно одновременно. Саша замолчала. Поняла, что это бесполезно, она только веселит его и все, а до такого она опускаться не собиралась. Ещё несколько минут он стоял, докуривая, и глядел на неё. Потом затушил окурок о стену, поправил маску, кивнул своим мыслям и вышел. Дверь за ним закрылась с тихим, леденящим щелчком. Саша осталась одна в полутьме. Снова слышался только её собственный сбивчивый выдох и приглушённые голоса внизу. «Безликий, — повторила она мысленно. — Он сказал — Безликий».
Слово показалось ей смутно знакомым. Кажется, Ларри упоминал что-то такое? Или она читала на форумах? Она не могла вспомнить. Голова снова разболелась, и Саша закрыла глаза, прислонившись затылком к холодной стене.
Она не знала, сколько ей здесь сидеть. Не знала, выйдет ли живой. Но одно она знала точно, Ларри был неправ. Это не ПТСР. Это не игра воображения. Это происходило на самом деле. И где-то в глубине дома, в проводах и электричестве, парень из компьютера наблюдал за ней через единственную камеру в коридоре. Он знал, что она здесь. Знал, что Безликий скоро вернётся. И знал, что приказа наблюдать больше нет теперь началась совсем другая игра.